angelus..!

Детские дома всегда пахнут по-особенному. Молочной кашей, штукатуркой, криками, белыми стенами, пылью и немного — одиночеством. Кроули сидел за столиком, подогнув под себя ноги. Через окна пробивался сероватый утренний свет, косо укладывающийся на столовую, на чистые, пускай старые скатерти, на бледновато-сонные лица детей. Каша вязала рот: сделана именно так, как указано сверху, ни на грамм меньше масла, ни на грамм больше соли; однако она была, и мальчик был этому рад. Подслащенное какао с белой молочной пенкой, а после — череда уроков, таких же серых и мутноватых. Их Кроули никогда не помнил. Всегда было немного прохладно. Не оттого, что температура была неверной: государственное учреждение, боясь проверок, никогда бы не допустило такого. Может, на это играло то, что желали спокойной ночи всегда равнодушно и ровно, выключали свет и погружали спальню с десятком мальчишек в тугую тьму. Кроули любил глядеть в окно, уголок которого хорошо просматривался с его кроватки. Там сияла луна, едва тронутая молочно-белой пенкой, ласковая, вечная... Годы шли. И сердце мальчика ожесточилось. Он понял, чего был лишен из книг, из фильмов, из вида с улицы. Он видел, как детей брали на руки и целовали, видел, как с ними говорили, видел тепло спален... И возвращался в серый бесконечный дом. Его не били, не морили голодом и не мучили. Он просто существовал в вечной серой прохладе. Он был никому не нужен. Чуду, впрочем, суждено было случиться. Семья, уже имевшая двух родных детей, решилась взять из детского дома третьего сына. Кроули хорошо помнил их. Омега, низкий, приятно-полноватый, с веснушчатым лицом, и крупный, подтянутый альфа с красивыми глазами. Они были ласковы с самого начала, теплы и милы, и юноша... И юноша оказался в незнакомом доме. Он пах теплом и лаской, там всегда было весело и нежно. Особенно мальчишка любил воскресенье, когда ранним утром золотой цвет заливает пол, отчего все вокруг горит теплом. Пробежаться босыми ногами по дощатому полу, завалиться на ковер, вжаться носом в белый длинный ворс, тихо засмеяться своему, детскому счастью. А после сбежать вниз по лестнице на кухню, где младший отец уже готовил тесто для воскресных сладких лепешек. Кроули любил помогать. Остальные еще спали, а для него великой радостью было наблюдать, как с его помощью растет горка медовых, с тонкой сахарной коркой плюшек, как солнце, поднимаясь, становится невыносимо, почти сказочно золотым. Самый пышный и сладкий оладушек получал именно альфа. Щедро смазанный кленовым сиропом, липкий и вкусный, он знаменовал начало веселого, счастливого дня... И все время было такое. Золотое, медовое и сладкое. Кроули рос. И детская нежность уступила подростковой неуклюжести. Альфа связался с дурными людьми. Это было смешно и грустно, потому что то, что юноша мысленно обозвал своим "падением" было всего лишь глупыми шалостями. Кроули и его компания никогда не выходили за рамки. Сбегали с уроков, но исправно сдавали тесты на хорошие отметки, пили пиво на ночевках и тихо ругались как моряки, но никогда действительно не вредили ни себе, ни окружающим. Но глупая шалость, игра с огнем во время ночевки, никогда не собиравшаяся стать настоящим вызовом опасности стала... роковой. Если бы только мальчишки знали, что творят, если бы только не оказалась настолько мощной и пламенной самодельная бомбочка... Было жарко. Душно. Полыхал огонь. Деревянный дом полыхал легко: помогали ковры, шторы, балки из сухой, пористой древесины... Кроули помнил, как, обожженный, отполз в самый угол комнаты и прижался губами к углу, моля о глотке воздуха. Его подхватили чьи-то крепкие руки — прямо под ребра, это мальчик хорошо запомнил, и понесли к окну. Глаза, мутные от ожогов, разглядели лишь пятно вместо лица старшего отца, перекошенного болью. После — глухой удар и чувство, будто позвоночник выскочил через глотку. "Повезло. Если бы упал не в кусты, то погиб бы. Но падение было смягчено, однако... Оно все равно неудачное" — как позже подытожат врачи. Нерв, сдвинутый, перекошенный, держал на месте позвоночный диск, неправильно кривой, сильно трущийся при ходьбе. Каждый шаг приближал к полной парализованности. Операция была слишком рискованной, да и... Да и средств у семьи не было. Вместе с домом, имуществом и старшим отцом сгорела и связь семьи. Младший омега существовал ради детей, помогал им и выбивался из сил на работе, но огонь навсегда пропал из его глаз. Больше воскресных плюшек никто не видел. Два старших, родных сына, вскоре разъехались, чтобы жить уже своими семьями, а Кроули, несмотря на уговоры врачей, поступил в далекий университет, куда нужно было лететь несколько часов. Младший омега не нашел в себе сил заставить юношу остаться, не убивать себя... Он ничего больше не хотел. Кроули не обвиняли даже в самых тайных мыслях. Он был не виноват. Как оказалось позже, в ту ночь произошла утечка газа, и малейшая искра могла бы привести к подобному. Но альфа никогда не снимал с себя вину.

* * *

Кроули ласково засмеялся, глядя на забавного щенка, которого кинул Азирафаэль. Пузатый и с большими ушами, собака радостно глядел с картинки. Ногу скривило болью, и альфа сжал зубы, зажмурившись. В его комнате, сейчас пустовавшей — сосед куда-то вышел — царила ласковая полутьма. Частями из нее выцеплялись плакаты над кроватью Кроули, гора учебников, несколько фантиков от конфет. За окном тихо поскрипывал снег и дышал морозом ветер, навевая завтрашний холод. Сколько Кроули осталось ходить? Сколько еще выдюжит несчастный позвоночник? Он не знал. Врачей его тело не видало давно. Альфа потер ладонью колено, глубоко выдыхая и вновь поднимая к глазам телефон. "пора спать, завтра на учебу! хороших тебе снов!" Юноша невольно расплылся в улыбке. Каждое действие, сообщение, взгляд Азирафаэля дышал нежностью и светом, приятно греющим, гонящим прочь боль и сомнения. "и тебе сладких снов, Ази!" А за окном выцветали зимние облака, едва заметные, похожие на дымку. Завтрашний день обещал быть морозным и солнечным.