gezellig

— Когда Ваня уезжал, мы же с ним в одной комнате жили, Фил переезжал ко мне. — Ты так говоришь, как будто рассказываешь его тайну, типа «И Фил всё время приводил мужиков!»

Разгоны #10 [шарики/лунатизм/сироты]

      Идрак привык. Привык к спокойствию, источаемому Филом, привык к его ужасающе-ласковому характеру. Привык к вечно гастролирующему Ване, отшучивающемуся, что он «самый популярный в этой квартире».       Идраку пришла пора уезжать. Небольшая поездка — три дня, — но думать о ней было как-то тяжело. Не хотелось оставлять квартиру в пустующем одиночестве. Казалось, оставь квартирку одну и всё, капут! Приедешь обратно, а от стен будут гулким грохотом ударяться тоска и уныние. — Мне всегда казалось, здесь было как-то поживее, — откликнулся Ваня, как только Идрак покинул квартиру. — А? — Ваня дёрнулся. Как всегда Фил — до дрожи подбородка невнимательный, даже не пытающийся слушать, замкнутый в самом себе. Он молча надевал чистую наволочку на подушку, совсем не пытаясь вникнуть в то, что говорил ему Усович. — Я сказал: без Идрака здесь совсем одиноко, — постарался сказать это без ненависти к невнимательности. Постарался и не вышло.       Ваня вообще всегда считал, что он — лучший актёр из возможных. Он прекрасно притворялся, что у него болит живот перед контрольной по математике, филигранно отыгрывал незаинтересованность в одногруппниках, не выдавал смеха на стенд-апах. Но почему-то именно сейчас, его маска из папье-маше растворилась в океане недопонимания. Ему хотелось, чтобы уши Фила принадлежали только ему, потому что только так он мог не переживать, что что-то пройдёт мимо них. — Я тоже буду по нему скучать, — Фил отзывается тихим, еле слышным голосом. Вечером Воронин приходит в его комнату, сжимая в худеньких ручках одеяло и подушку. — Мне страшно. Я лягу рядом? — Его голос, и без того тихий, сейчас заглушён гулом улицы: машин, сверчков (откуда в Москве сверчки?) и тишины.       У тишины есть свой голос: тонкий, завораживающий, как песнь сирены, утягивающий на дно — не морское, хуже! Дно одиночества, страданий и конца. Конца спокойной мирной жизни.       Ваня прижимает его к себе. На душе становится тепло и голоса из открытого окна не слышны. Всё, что он сейчас слышит, — как их сердца подстраиваются под единый ритм, ритм спокойствия и умиротворения.       Ритм их общего я, означающего свет и покой. Того, что им обоим не хватает.