Третий вариант

В субботу, после бессонной ночи, проведенной в размышлениях о том, как будет выглядеть жизнь в реабилитационном центре без Фелипе, Питер загоняет его в угол в ванной комнате. — Не делай этого, — заявляет он. — Ты же сам говорил мне, какой Райан идиот. Ты же знаешь, что его точно поймают. Не делай этого, Фелипе, ты лучше, чем он. Фелипе выплевывает зубную пасту, ополаскивает рот и набрасывается на Питера с таким холодным выражением лица, какого Питер и представить себе не мог. — Какого хрена ты можешь знать о том, насколько я хороший, приятель? — то, что когда-то было дружеским мягким словом, теперь звучит как насмешка. — Я знал, что ты не плохой, Паркер, но никогда не считал тебя трусом. И, задев Питера плечом, он уходит. В течение следующих двух дней Питер заново открывает для себя, каково это — быть одиноким. Он думал, что недолгая дружба могла бы хоть немного спасти его, но, как оказалось, эта самая дружба сделала возвращение к одиночеству в десятки раз более болезненным. Постоянные взгляды Фелипе поверх заставляют его желудок скручиваться почти так же сильно, как бездонная пустота, которую Райан надеется исправить своим планом. Что касается Райана — он избивает Питера (чего тот ожидал накануне вечером) в коридоре в субботу днем, в то время как смотрители не следили за ребятами, готовя ужин. Он попал кулаком в диафрагму Питера, а затем схватил его за воротник, прежде чем тот успел согнуться пополам, заставляя Паркера смотреть вверх со слезящимися глазами. — Только скажи кому-нибудь, — прошипел он, — и ты, блядь, покойник. А после бросил мальчика на пол и ушел. Питер упал на четвереньки, задыхаясь и пытаясь вдохнуть, пока его легкие судорожно сжимались. — И кому я могу рассказать? — застонал Питер, когда к нему вернулось дыхание. Как он и ожидал, никто не ответил.

***

Понедельник начинается так же, как и предыдущие дни: невыносимо жарко, а для Питера еще и с нервозностью, которая почти так же противна, как его пропитанные потом футболки. Он проводит утро, наблюдая за Фелипе краем глаза, но тот совершенно безэмоционален и почти безмолвен пока ест завтрак, который приготовила для них Карен — полчашки овсянки, сваренной на кипящей воде — и читает в потрепанном кресле, в то время, как Питер и Арнольд играют в карты. Около одиннадцати мисс Шарлиз выходит из своего кабинета. Она пересекает гостиную, не обращая на остальных внимания, звякая ключами в руке, и выходит через парадную дверь. На подъездной дорожке хлопает дверца машины, и авто с шумом уезжает. Питер видит, как Фелипе смотрит на Райана. Он видит, как Райан кивает. Питер сглатывает и опускает глаза на свои карты. Он в тайне надеется, что Арнольд скажет что-нибудь Карен, к которой он приклеился, как липучка, но Паркер также знает, что Райан и Фелипе обещали Арнольду долю, если он будет держать рот на замке. Похоже, что еда для Арнольда важнее, чем внимание, которое он получает от Карен, потому что около полудня девушка входит в гостиную вместе с мистером Леонардом и объявляет: — Пора во двор, ребята. Здесь слишком жарко. Все пятеро мальчиков следуют за ней на задний двор. Питер ловит взгляд Фелипе, когда они идут в узком коридоре. — Пожалуйста, — говорит он одними губами. Фелипе отворачивается. Они толпятся в крошечном дворике. Карен достает шланг, и включает его, чтобы избавиться от воды, нагревшейся за утро внутри. Когда мистер Леонард исчезает за углом в клубах сигаретного дыма, Райан тоже исчезает. Фелипе ждет, пока Арнольд приблизится к Карен, чтобы в свою очередь испариться со двора, проскальзывая через заднюю дверь в дом, прежде чем Питер сможет придумать что-нибудь, чтобы попытаться остановить его. Он думает, что Джастин тоже это заметит, но тот просто отступает в угол двора и зарывается лицом в потрепанный экземпляр «Больших надежд», который он читает с тех пор, как приехал Питер. Питера тошнит. «Пожалуйста, не дай им попасться», — думает он, сверля взглядом сетчатую дверь. «Пожалуйста, не забирай Фелипе тоже». Ему приходит в голову, что Фелипе, возможно, уже ушел. По крайней мере, Питер его уже не видит. Он смотрит на Карен, думая, что, возможно, ему следует нарушить свое собственное правило и просто ей все рассказать. Потому что даже если их не поймают, мисс Шарлиз обязательно заметит пропажу, не так ли? Но он не может поймать взгляд Карен. Судя по тому, как Арнольд продолжает болтать, не оставляя ее ни на минуту, Питер предполагает, что, вероятно, мальчик имеет более весомую роль в операции, чем он думал. Вдруг на подъездной дорожке раздается хруст гравия. Голова Питера поворачивается так быстро, что мышцы шеи сводит судорогой. Он знает, даже не видя всего из-за забора, что машина, которая только что подъехала, принадлежит мисс Шарлиз. Она вернулась. Должно быть, она что-то забыла, или, может… Питер смотрит на черный выход, и в голове у него вертится вереница неразборчивых молитв, но задняя дверь не открывается. Райан и Фелипе не услышали, как подъехала машина. Но Питер слышит, как открывается и закрывается дверца, и по всему двору расходится легкая мелодия: ключи на связке стучат друг о друга. — Черт, — шепчет Питер. — Черт, черт! Он вбегает внутрь. В отличие от Фелипе и Райана, у Питера нет времени быть незаметным. Он слышит, как за ним хлопает сетчатая дверь, слышит, как Карен зовет его по имени, но нет времени останавливаться и объяснять, потому что в конце главного коридора он видит входную дверь, видит, как поворачивается ручка. Когда дверь открывается, Питер сворачивает в гостиную. В противоположном конце комнаты открытая дверь в кабинет мисс Шарлиз, но ни Фелипе, ни Райана нигде не видно. Питер бежит, ударяясь голенью по кофейному столику настолько сильно, что его глаза слезятся, но он игнорирует боль, останавливаясь только тогда, когда оказывается в дверях. В мгновение ока он вбегает в кабинет: неубранная кровать, захламленный письменный стол, картины в рамках, кружева на всем, а в углу Фелипе и Райан, присев на корточки перед огромным холодильником, дергают за цепь, запертую вокруг ручки. — Ты ведь даже не думал, что у нее здесь может быть еще один замок, а, умник? — шипит Фелипе, но когда он слышит Питера в дверях, то поднимает голову и открывает рот. — Педро, что с тобой? — Она уже идет, — выпаливает Питер, тяжело дыша, — она… На его плечо опускается чья-то рука. Питер, судорожно вздыхая, разворачивается на месте. Мисс Шарлиз стоит прямо за ним. Тонкий слой пота, который теперь постоянно покрывает тело Питера, становится холодным. Выражение лица мисс Шарлиз почти непроницаемо: единственное отличие от ее обычного пристального взгляда заключается в том, что ее покрасневшие глаза слегка прищурены. Она впивается пальцами в плечо Питера, так сильно напоминая ему Миссис Арлингтон, что он не сразу вспоминает, что нужно сделать глубокий вдох. Паркер ждет, что она даст ему пощечину. Но мисс Шарлиз просто толкает его за спину, в гостиную, и делает шаг в свой кабинет. Фелипе остается на полу, слегка приоткрыв рот, а Райан же медленно поднимается на ноги, и выражение его лица становится агрессивным. — Мистер Овертон, — произносит мисс Шарлиз ровным, как всегда, тоном, — почему я не удивлена? Райан плюет ей под ноги. Наконец Фелипе смотрит на Питера. Его лицо — отражение тошноты и ужаса, которые чувствует Паркер. Без эмоциональное, пустое выражение лица мисс Шарлиз почему-то хуже, чем откровенный гнев; оно наполняет Питера тем же ужасом, который он чувствовал в ту ночь, когда его арестовали, ожидая в подвале Арлингтонов чего-то совершенно ему неизвестного и поэтому ужасного. Медленно, как кошка, крадущаяся за раненой птицей, мисс Шарлиз подходит к своему столу. Фелипе, Райан и Питер провожают ее взглядами, но никто из них не двигается. Мисс Шарлиз берет телефон и набирает номер на быстром наборе. Пока она прижимает трубку к уху, воцаряется жуткая, убийственная тишина. — Да, — говорит она, — это Шарлиз Беннинг из дома номер девять-ноль-семь. Трое наших подопечных только что попытались совершить кражу. Фелипе вскакивает на ноги. — Мисс Шарлиз, нет, пожалуйста! Директриса поднимает руку, и Фелипе замолкает. — Мне понадобится по меньшей мере три офицера и, вероятно, фургон. НЕТ. Я свяжусь с их офицерами по условно-досрочному освобождению напрямую. ДА. Спасибо! Она бросает бросает телефон на стол, а для Питера это звучит, словно рядом с ним упал молоток. — Мисс Шарлиз, — умоляет Фелипе, — пожалуйста, простите меня. Пожалуйста, у меня оставался всего месяц, пожалуйста, не делай этого, я не могу вернуться. Питер никогда не видел, чтобы его сосед по койке плакал. При звуке дрожащего голоса Фелипе его собственное горло болезненно сжимается, но он не знает, что делать. Он прирос к своему месту на липком ворсистом ковре, а собственный рот не слушается его. Вдалеке он слышит вой сирен. Мисс Шарлиз наклоняет голову и смотрит не на плачущего Фелипе, а на Райана. — И сколько же времени у Вас осталось здесь до возвращения домой? — спрашивает она. — Три недели, не так ли? И все же мы здесь. Она делает шаг к нему, и Питер испытывает дикое желание предостеречь женщину: Райан смотрит на нее с выражением, которое больше всего напоминает Питеру свернувшуюся кольцом змею. Но Паркер ничего не говорит, а мисс Шарлиз продолжает: — Скажите мне, мистер Овертон, оно того стоило? Именно сейчас Питер понимает: Фелипе и Райан находятся здесь, потому что они переходят из центров содержания несовершеннолетних. Кража, вроде этой, легко может все испортить, вернуть мальчиков в тюрьму на гораздо больший срок. Но Питер не находится на условно-досрочном освобождении из тюрьмы. Он здесь только потому, что больше нигде не нужен. И тогда он делает шаг вперед. — Мисс Шарлиз, это была моя вина. Все оглядываются назад. Карен стоит у входа в гостиную, блестя от пота, но с прямой спиной, с решительным выражением лица. Она смотрит не на Питера, а на мисс Шарлиз, которая медленно отворачивается от Райана, чтобы взглянуть девушке прямо в лицо. Карен делает шаг вперед и кладет руку Питеру на плечо. В отличие от других рук, которые касались его в течение нескольких месяцев после смерти Бена, ее рука оказалась твердой, но нежной. Сирены приближаются. — Что это было, мисс Андерс? — спрашивает директриса. — Это я им сказала, — заявляет Карен. — Я рассказала им про холодильник, и я выпустила их со двора. Не наказывайте ребят, мисс Шарлиз, это была моя вина. — Мисс Ка, Вы не можете! — Успокойся, Фелипе, — резко переводит тему Карен. — Очень благородно с твоей стороны попытаться защитить меня, но это моя вина, ты понимаешь? Райан смотрит на Карен так, будто никогда ее раньше не видел. Фелипе теперь плачет свободно, не пытаясь сдержать себя. А Питер думает, что он, вероятно, единственный, кто находится достаточно близко, чтобы увидеть, как Карен дрожит. Мисс Шарлиз прищуривается. — Это очень серьезное преступление, мисс Андерс. — Да, мэм, — продолжает Карен. — Но, если честно, я пыталась поговорить с Вами о проблеме питания. Впервые на лице мисс Шарлиз появляется вспышка гнева. — Ты же понимаешь, что тебя уволят за это. — Нет! — кричат Фелипе и Питер одновременно. Карен поднимает руку. — Конечно. Я беру на себя всю ответственность. Удар. — Ты гребаная сука. Прежде чем кто-либо осознает, что происходит, Райан бросается на мисс Шарлиз. — Нет, остановись! Не делай этого! — кричит Карен. Питер и Фелипе оба вскрикивают, но к тому времени, как Питер бросается вперед, Райан уже повалил мисс Шарлиз на землю. Ее руки взмывают вверх, пытаясь защитить лицо, когда Райан наносит ей один удар, затем еще два. Питер протискивается мимо Карен, которая кричит Райану, чтобы он остановился, и хватает Райана за руку, когда тот поднимает ее для следующего удара, но Паркеру удается только замедлить противника. Райан отбрасывает Питера, как будто он весит не больше собственных очков, и Питер падает назад, а голова ударяется о металлическую раму кровати так сильно, что на секунду перед глазами все плывет. К тому времени, когда зрение возвращается в норму, Фелипе обвивается вокруг шеи Райана, но он добивается такого же успеха, что и Питер: Райан просто отталкивает его в сторону, заставляя растянуться рядом с запертым холодильником. Райан снова замахивается, и мисс Шарлиз с дикими глазами закрывает лицо руками в последней жалкой попытке защититься. Но вместо того, чтобы услышать звук очередного удара, раздается треск электричества, сопровождаемый сдавленным криком, когда Райан застывает и падает на бок. Все смотрят вверх. Мистер Леонард стоит над всеми ними, сжимая в руке электрошокер, а в зубах все еще зажата почти потухшая сигарета. Вой сирен слышится прямо около дома. Снова раздается звук шин по гравию. Полиция здесь.

***

Они допрашивают всех подряд, хотя в конце концов забирают только Райана. И один офицер остается, чтобы сопроводить Карен из помещения. — Все в порядке, — шепчет она Питеру и Фелипе, пока они смотрят ей вслед, а затем улыбается. Питер так хочет вернуть все назад, но знает, что это невозможно. Рядом с ним Фелипе стоит с каменным лицом, хотя слезы непрерывно текут по его щекам, пока захлопывается дверь.

***

В темноте Питер смотрит на спину Арнольда, пока он не перестает дрожать от безмолвного плача, а дыхание не становится ровным. Это происходит далеко за полночь, поэтому Питер предполагает, что Фелипе тоже спит, пока его сосед по койке не приземляется на пол рядом с их кроватью и садится на постель Питера. Питер тоже садится. Лицо Фелипе распухло от слез — хотя он уже больше не плачет — и он смотрит на Питера в бледном лунном свете с твердостью, которую Паркер не может истолковать. Это не та неприязнь, которую Фелипе излучал в течение последних двух дней, но это и далеко не та дружелюбность, которую обычно можно было видеть. Когда молчание затянулось настолько, что Питер уже не мог просто сидеть, он начинает: — Фелипе, я… — Я когда-нибудь говорил тебе, почему оказался здесь, Педро? Голос Фелипе звучит тихо — слишком тихо, чтобы разбудить Арнольда — но Питер все равно тут же закрывает рот. Это риторический вопрос: Фелипе знает, что не говорил. Но Питер все равно качает головой. Лунный свет превращает глаза Фелипе в сияющие озера тепловатой белизны, когда он смотрит на Питера. — Моя мама, — начинает он, — она по-настоящему хорошая. Когда я был маленьким, она работала на трех работах. Она могла бы работать на двух, и мы были бы в порядке, знаешь, платя арендную плату и все такое, но она взяла третью работу, потому что хотела, чтобы у нас было больше, чем просто крыша. Она все время работала, да, но всякий раз, когда она не работала, она была с нами — со мной и моей младшей сестрой — готовила для нас, водила нас в кино, помогала с домашним заданием. Просто делала все мамины дела. — Фелипе… — Я говорю тебе, — продолжает Фелипе, — потому что хочу, чтобы ты знал, что моя мама — хорошая мама. Она. Просто… не тогда, когда дядя Хосе рядом… Хосе на самом деле мне не родной дядя. Он заставил нас так себя называть, когда начал встречаться с моей мамой. Даже когда я был всего лишь двенадцатилетним ребенком, я знал, что этот парень был мудаком. Он всегда заставлял мою маму чувствовать себя ужасно, потому что кричал на нее из-за всякой мелочи. Знаешь, она могла загрузить посудомойку не так, как ему нравилось, и тогда он начинал. Просто, блять, кричал на нее. Кому вообще есть дело до такой ерунды, понимаешь? Фелипе делает паузу и некоторое время смотрит куда-то вдаль, а не на Питера. — Но моя мама была одинока. Она одна растила двоих детей, и когда Хосе не кричал на нее, он приносил ей подарки, заставлял ее чувствовать себя особенной. Поэтому она все равно встречалась с ним. И Хосе, он был умным парнем, он знал, что моя мама в конце концов поймет насколько он мудак, поймет, что может найти парня и получше. Так что, помимо подарков и прочего, он также втянул ее в кое-какое дерьмо. Ну, знаешь, наркотики. Вещи, которые ты пробуешь один раз, а потом не можешь отказаться, потому что они тебе нужны, даже если понимаешь, что это тебя убивает. Тогда у моей мамы появилось два наркотика: Хосе и героин. — Фелипе, мне так… — Успокойся, белый мальчик. У нас у всех свое дерьмо, я не ищу жалости. Питер откидывается на спинку кровати. Фелипе крутит кусочек простыни в руке. — Я же говорил тебе, что у меня есть сестра, верно? Питер кивает. — Марина. Сейчас ей восемь лет, но когда Хосе появился, ей было всего шесть. Но она была чертовски умным шестилетним ребенком. Как ты, Педро, занималась математикой, читала и все такое, хотя она была всего лишь в детском саду. Но когда моя мама начала… когда она перестала быть такой хорошей мамой, Марине стало очень тяжело. Она перестала нормально спать, снова начала сосать свой большой палец, хотя последний раз делала так в два года… и она начала мочиться в кровать. Он пристально смотрит на Питера, словно ожидая, что тот скажет что-то жестокое. Но Питер просто смотрит на него, пока Фелипе не продолжает. — Поначалу это было не так уж и важно. Я бы просто поменял ей простыни, да? Но когда это стало происходить постоянно, у нас закончились чистые. В этот момент моя мама перестала стирать, и Хосе, конечно же, не собирался помогать. Так что нам пришлось оставить эти испачканные мочой простыни, потому что было слишком холодно спать без них, и я не мог просто вымыть их вручную, потому что у нас постоянно выключали воду… Это продолжалось еще некоторое время. И вот однажды Марина вернулась домой в слезах. Она сказала мне, что другие дети смеялись над ней в школе из-за запаха, что больше не хочет туда возвращаться… И тогда я терпел огромную кучу дерьма, но не собирался терпеть еще и мелких панков, заставляющих мою сестру ненавидеть школу. Я не собирался позволить им разрушить это для нее. Сначала я попытался поговорить с мамой и Хосе, но они оба отключились — неважно. Поэтому я залез в бумажник Хосе. У него было не так уж много денег, но несколько баксов было, так что я забрал их, забрал чертовы простыни и пошел в прачечную… Поначалу все было нормально. У них даже была разменная машина, так что у меня оказалось куча четвертаков. Но когда я опустил их, понял: у меня нет никакого моющего средства. Поэтому я пошел к стойке регистрации. Они сказали, что у них ничего нет, что я могу зайти в магазин через дорогу. И я пошел туда, но чертов стиральный порошок стоил десять баксов, а у меня было только три четвертаками. Питера начинает тошнить, и не только потому, что мисс Шарлиз отправила их спать без ужина. Он задерживает дыхание, заставляя себя продолжать смотреть на Фелипе, когда тот крутит простыни в руках еще сильнее, практически разрывая их. — Я сунул его под куртку, Педро. Это было так тупо, чувак, я не могу поверить, что они позволили мне зайти так далеко. Но мог ли я знать, как правильно красть? Я просто хотел постирать эти чертовы простыни для моей принцессы. Теперь Фелипе снова плачет. Это не отражается на голосе, но крупные слезы капают с его носа, окрашивая покрывало Питера. — Штат дал мне адвоката. Она думала, что я легко отделаюсь, потому что это был мой первый проступок, и я был довольно молод, но судья — этот старый белый чувак — бросил на меня один взгляд и сказал: «помяни мое слово, сынок, ты вернешься сюда через две недели, если я прямо сейчас тебя не посажу». И он дал мне три месяца. Фелипе поднимает голову. — Ты когда-нибудь был в колонии для несовершеннолетних, Педро? Питер снова качает головой. — Избегай этого, если можешь. Фелипе замолкает и перестает плакать. Он молчит так долго, что Питер думает, что он закончил, но как только он собирается спросить о этом, Фелипе снова начинает. — Когда я вернулся домой, — говорит он, — Марины уже не было. На самом деле, моя бабушка поняла, что происходит, и забрала сестру, но у нее не оказалось места для нас обоих, так что я застрял. И знаешь, было довольно плохо, когда дома была сестра, но когда она уехала, — Фелипе сглатывает, — стало действительно дерьмово. Моей маме и Хосе стало хуже, и все, что они делали, это ссорились, закидывались и отключались, а затем снова ссорились. Днем я старался держаться подальше от них, но ночью мне нужно было где-то спать… Фелипе делает глубокий, успокаивающий вдох, как будто он должен взять себя в руки для этой следующей части больше, чем для предыдущих, хотя Питер не может себе представить, что-то более ужасное, чем то, что уже было сказано. — И однажды ночью я пришел домой, а они оба были на диване без сознания. Но на этот раз они оставили свой тайник на кофейном столике. И я… я не знаю, о чем я думал. Наверное, я думал, что если моя мама перестанет употреблять наркотики, она снова станет такой же мамой, какой была раньше, или, может быть, я смогу заставить Хосе уйти, если достаточно разозлю его… поэтому я взял сумку и ушел. У меня не было никакого плана, Педро. Я думал, может быть, я пойду к реке и выброшу все, я не знаю. Я действительно не думал вообще, потому что все зависело только от меня, маленького латиноамериканского парня с поднятым капюшоном, идущего в одиночку ночью с сумкой, полной героина. Полицейский, который меня арестовал, рассмеялся мне прямо в лицо, когда я сказал ему, что это не мое. И когда я пришел в суд во второй раз… там был тот же самый судья. Тот же судья, и он просто смотрел на меня и говорил: «Почему вы никак не докажете мне, что я ошибаюсь, а?» Питер уже плачет. Он знает, что этого не должно быть. Это не его место, и он яростно вытирает лицо рукавом, когда Фелипе хмуро смотрит на него. — В пятницу, — он резко переводит тему, — ты сказал: «все становится только хуже, когда ты защищаешь себя». — Фелипе, мне так жаль, я не имел в виду, что ты этого заслуживаешь, я только… — Нет, Педро. Ты меня неправильно понял. Я не пытаюсь сказать, что ты сглазил нас или что-то еще. И я не говорю, что ты ошибаешься, что чем больше ты стараешься, тем хуже все становится. Я говорю, что все дерьмо происходит независимо от того, что ты делаешь. Хорошие вещи не случаются, если ты просто хорошо себя ведешь, а плохие не происходят тут же, как ты разозлил весь мир. Дерьмо просто случается, и ты ничего не можешь с этим поделать, и я ничего не могу поделать. Просто так все устроено. Но Педро? — Да? — Я видел, как ты решил взять на себя ответственность за нас, прежде чем это сделала мисс Ка. И я говорю тебе, что это был чертовски глупый поступок. Ты можешь получить бутерброд из дерьма независимо от того, что хранить на кухне, но это наш выбор, есть ли его или нет. И если я чему-то и научился, так это тому, что единственный способ не есть — это присматривать за своим гребаным «Я». Ты прыгаешь перед пулей, чувак, и единственное, что произойдет — тебя подстрелят. Фелипе резко встает. Прежде чем Питер успевает что-то сказать, чтобы остановить его, он взбирается по лестнице и исчезает на верхней койке. Сломанная балка стонет.

***

Фелипе не смотрит на Питера, когда они спускаются к завтраку на следующее утро. На этот раз и Питер даже не пытается поймать его взгляд, а просто шаркает к своему месту, опустив голову и скручивая живот. К всеобщему удивлению — мисс Шарлиз стоит у плиты. Мистер Леонард тоже там, хотя он и не должен быть на дежурстве. У него во рту незажженная сигарета, и он улыбается, когда Арнольд, Питер и Фелипе садятся к Джастину за стол. Питер чувствует укол сочувствия, когда мисс Шарлиз поворачивается, чтобы посмотреть на мальчиков. У нее синяк под глазом, а нижняя губа так распухла, что кажется, будто ее ужалило огромное насекомое. Сочувствие длится недолго. — Я подумала, — говорит мисс Шарлиз, — что мне, возможно, пора обратить большее внимание на вашу реабилитацию. В этом доме было ошеломляющее отсутствие дисциплины, но сегодня все закончится. Она берет со стойки две тарелки с яичницей-болтуньей. Первую она ставит перед Арнольдом, вторую — перед Джастином и выходит из комнаты. Питер и Фелипе смотрят друг на друга. Они смотрят на Арнольда, который сидит между ними с выражением лица, сильно напоминающим страх. Они смотрят на Джастина, который уже ест, опустив голову. Они смотрят на мистера Леонарда, продолжающего лишь ухмыляться. Теперь Питер и Фелипе знают, каким будет их наказание.

***

Больше нет прогулок во дворе. Больше никаких карточных игр. Только жара, пот и большие и жадные глотки из крана в ванной, потому что мисс Шарлиз позволяет наполнять бутылки водой только три раза в день. Но у них все еще есть возможность звонить, что очень важно для Фелипе, но не для Питера, потому что ему в любом случае некому звонить. Еды больше нет. Это Питеру действительно небезразлично. Она дает им по стакану молока и половине яблока перед сном, и это единственное, что не позволяет думать, что она не собирается убивать их этим наказанием. Но это нисколько не спасает Питера от судорог в животе, когда он лежит без сна, слушая, как Фелипе ворочается и ворочается над ним и пытаясь вспомнить, каково это, когда голод был просто чем-то, на что он жаловался, если его родители слишком долго работали, или если он слишком долго сидел в комнате между приемами пищи, потому что был поглощен каким-то проектом, чтением или игрой. Он чувствует себя таким же далеким и фальшивым, как научно-фантастические истории, которые он рассказывает себе, чтобы заснуть. Сегодня эти истории не работают.

***

На второй день Питер узнает, что на самом деле представляет из себя голодная боль. Любое движение ощущается, как острие ножа, будто бы его живот полон лезвий. Все настолько плохо, что он проводит день, свернувшись калачиком на диване, вставая только тогда, когда его потребность в воде перевешивает боль, решительно избегая любого зрительного контакта с мисс Шарлиз. Она хочет, чтобы они умоляли. Но Питер не собирается этого делать, потому что его злость сильнее голода. Он сердится на мисс Шарлиз за то, что она так с ними обращается. Он злится на Бена за то, что тот оставил его здесь, за то, что заставил его думать, что жизнь всегда должна быть справедливой. Он зол за то, что сделали с Фелипе, и зол потому, что отчаянно хочет найти способ доказать ему его неправоту — доказать, что хорошие вещи приходят к хорошим людям, и что мальчик может дать отпор, когда все идет плохо… но Паркер не может придумать ничего, чтобы действительно доказать это. Но он не станет просить милостыню. Это он все еще может контролировать.

***

Питер лежит без сна на вторую ночь. Больше никаких фильмов про монстров. Питер находится в полубессознательном состоянии, и его обессиленному мозгу слишком трудно сформулировать историю. Вместо этого он представляет себе Мстителей. Всего лишь одна сцена, разыгрываемая снова и снова, но с разными персонажами каждый раз: Капитан Америка прибывает в реабилитационный центр, пробивает стену, собирает детей и уходит, не оглядываясь. Потом это Черная Вдова. Железный человек. Даже Халк появляется. Питер настолько погружается в это, что не замечает доносящихся сверху звуков, пока приглушенные всхлипывания не перерастают в рыдания. Питер встает. Минута на сомнение, но потом он карабкается по лестнице на верхнюю койку с таким трудом, с каким он никогда ни на что не тратился за всю свою жизнь. Фелипе свернулся калачиком, обхватив руками живот, но все еще дергаясь, катаясь по кровати, потому что никак не может найти удобное положение. Звуки, которые он издает, напоминают Питеру о том, как однажды он увидел собаку, сбитую машиной. Тогда Бен оттащил ее в сторону, в то время как другие самаритяне бросились на помощь, закрывая уши Питера и быстро уводя его оттуда, пока он не оказался достаточно далеко. На этот раз его некому будет утащить. Питер хватает Фелипе за руку. — Фелипе. Все нормально. Все будет хорошо. — Ты знаешь, что это не так, — стонет Фелипе. — Она не может этого сделать. Она не может этого сделать, она должна кормить нас, чувак. Она… она не может просто… она не может… Остаток фразы теряется в очередном стоне. Питер хочет доказать, что Фелипе ошибается. Но он не знает, как это сделать. Так что вместо этого он просто сидит там, сжимая потные руки Фелипе и ожидая, когда усталость перевесит голод.

***

Питер уверен, что она накормит их завтраком на следующий день. Если она действительно не хочет убивать их, она должна — и она не хочет убивать их. Она не может, ей это никогда не сойдет с рук. Правильно? Но снова у мисс Шарлиз есть только две тарелки, когда они спускаются на кухню утром. Она отдает их Джастину и Арнольду и, как и в предыдущие два утра, смотрит на Питера и Фелипе, словно бросает им вызов, прежде чем уйти. Фелипе поднимается на ноги и, шатаясь, добирается до стойки, где в раковине мокнет посуда. — Вернитесь на свое место, — говорит мистер Леонард, делая шаг вперед. — ДА ПОШЕЛ ТЫ, я хочу пить! Фелипе включает раковину и ныряет под нее головой, успевая сделать лишь один глоток, прежде чем мистер Леонард хватает его за плечо и толкает обратно. Фелипе вытирает рот тыльной стороной запястья, пристально смотрит на мистера Леонарда, а затем возвращается к столу. Питер думает, что он, вероятно, единственный, кто видит, как Фелипе кладет что-то в задний карман. Но когда он пытается рассмотреть это что-то поближе, Фелипе отворачивается. Питер не спрашивает. У него просто нет на это сил.

***

Конец дня. Питер снова лежит на диване, Фелипе — на полу под кофейным столиком. В углу Арнольд свернулся калачиком в кресле, в то время как Джастин, несмотря на все усилия, похоже, не продвинулся в чтении книги. Сегодня среда. Они еще не нашли замену Карен, так что в доме остался только мистер Леонард, и около четырех он улетает на перекур. Мальчики уже так привыкли к его отсутствию, что даже не поднимают глаз, когда он уходит. Через минуту они слышат звук открывающейся входной двери и звон ключей, когда мисс Шарлиз возвращается со своих дневных поручений. Спокойно, совершенно без эмоционально Фелипе выкатывается из-под стола и встает на ноги. Питер поднимает голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фелипе достает нож из заднего кармана брюк. В Великом порыве голод, истощение и гипертермия исчезают под натиском чистого ужаса. Питер вскакивает на ноги. Тут же он чувствует головокружение, а перед глазами все плывет, но Питер встряхивает головой, заставляя себя стоять прямо. Он бросается вперед, хватая Фелипе за руку, прежде чем тот успевает добраться до коридора, и дергает его обратно. — Фелипе, нет! — шипит Паркер. Фелипе пытается сбросить Питера, но тот цепляется за него, крепко сжимая в объятиях от отчаяния. — Отвали от меня нахуй, Питер. Позади них Питер слышит, как Арнольд шмыгает в угол возле кабинета мисс Шарлиз и отчаянно трясет головой. — Пожалуйста, Фелипе. Не делай этого, пожалуйста, ты не можешь, они отошлют тебя навсегда, ты не можешь. Звон становится все ближе.  — Ты думаешь, что это сейчас важно, да? — огрызается Фелипе. Его глаза впалые, красные и совершенно дикие. — Ты думаешь, это имеет значение, куда я попаду? С меня хватит, Педро. Я был готов на это в ту же секунду, как украл этот гребаный нож. Ей это не сойдет с рук. Ей это не сойдет с рук, слышишь меня? А теперь отпусти меня. Но Питер не делает этого, он сжимает сильнее и откидывается назад, пытаясь уронить Фелипе. Однако он слишком мал, а Фелипе слишком решителен: вместо того чтобы упасть, Фелипе выдергивает свою руку из хватки Питера. Нож разрезает ладонь Питера, когда летит вниз. Паркер падает на спину, видит кровь, но еще не чувствует боли. Адреналин толкает его обратно на ноги. Как только Фелипе выходит в коридор, Питер хватает его за руку. Оба мальчика растягиваются в коридоре. Нож вылетает из руки Фелипе, скользя по твердому дереву, и останавливается прямо у пары ног в потрепанных, древних темных туфлях. Короткая борьба Питера и Фелипе заканчивается так же внезапно, как и началась, когда мисс Шарлиз поднимает нож. Она сжимает его так, что костяшки ее пальцев белеют вокруг ручки, пока она смотрит на ребят сверху вниз. — Итак, — говорит она. Мальчики с трудом поднимаются на ноги. Только когда Питер видит, что с его руки капает кровь, боль приходит. Фелипе тоже замечает рану, но ничего не может сказать, потому что слишком тяжело дышит. Питер качает головой в сторону Фелипе, сжимает окровавленный кулак и челюсть от боли, а после заставляет себя встретиться взглядом с почерневшим, распухшим глазом мисс Шарлиз. — Что же это такое, — говорит мисс Шарлиз, — что делает таких мальчиков, как вы, неспособными к обучению? В чем смысл реабилитации, когда вы, жестокие маленькие идиоты, просто продолжаете быть жестокими маленькими идиотами, что бы мы ни делали? «Почему вы никак не докажете мне, что я ошибаюсь, а?» Питера переполняет ярость. Как она смеет так разговаривать с Фелипе? Как она посмела, даже если знает, что ему пришлось пережить? О том, через что она заставила его пройти? Мысль появляется в одно мгновение. Дядя Бен был неправ, когда говорил, что Питер должен защищаться. Но Фелипе тоже ошибался. — Это мой нож, — заявляет Паркер. — Педро! Питер протягивает свой окровавленный кулак, показывая его мисс Шарлиз и заставляя Фелипе замолчать. Питер не может защитить себя. Он ничего не может с собой поделать. Это совершенно ясно. Но может быть — только может быть — он сможет помочь кому-то еще. — Это мой нож, — повторяет он снова. — Фелипе лишь пытался меня остановить. Если вы хотите кого-то наказать, накажите меня. Прыжок под пулю означает, что Питера подстрелят — но если это спасет Фелипе, то именно это он и сделает.