Одинокие сердца

Баграт и Данила сидели на веранде обнявшись. Прохладный ветер то и дело взъерошивал их волосы, напоминая о быстротечности жизни. Шелест листьев нарушал тишину, в которую каждый из них мечтал укутаться. Забвение — то, о чём грезит любой человек в трудную минуту. Шекспир как-то сказал: «Клятвы, данные в бурю, забываются в тихую погоду». Он был прав. Единственное, чего он не учёл: бурю ещё нужно пережить. — Прости, я не хотел превращать нашу встречу в сеанс психотерапии. Вытащив из кармана два письма, он добавил: — Хотел сжечь их вчера в камине, в центральном зале, но не решился. У Поперечного снова навернулись слёзы. Он передал конверты Баграту: — Одно я написал в далёком две тысячи седьмом, мне тогда было тринадцать, и мы только познакомились с Эли. Баграт посмотрел на пожелтевший, в тёмных разводах конверт. — У меня так и не хватило духу его отправить. Второе письмо я написал неделю назад. Оно для Егора. В нём всё, что я не смог сказать лично. Данила посмотрел на Баграта и, не дожидаясь ответа, поднялся со скамьи: — Мне пора идти. Спасибо, что заехал. Он погладил старого друга по спине и направился к выходу. — Когда вы с Егором продали дом и уехали, казалось, будто клей, державший нас вместе, начал растворяться, — неожиданно для самого себя заговорил Баграт, вставая. — Первым отстранился Элио: он посвятил себя помощи брошенным ЛГБТ-подросткам. Что до нас с Эмом — каждый снова ушёл в своё: я в медицину, он в музыку. Мы смогли снова собраться как семья только спустя шесть лет. Просто хочу, чтобы ты это знал, — резюмировал Баграт и поцеловал Поперечного в щёку. Вернувшись домой, Рождественский застал Элио и Эма на веранде у бассейна. — Как дела? — спросил он, поцеловав ребят. — Прекрасно. Боремся со стрессом посредством алкоголя, — улыбнулся Элио, пригубив мартини. — Я хотел с вами поговорить, — Баграт сел рядом с Эмом. — Я хочу вернуться в Ньюпорт. Поняв, что разговор будет серьёзным, Элио отодвинул бокал. — Мы с Эмом не чувствуем себя здесь счастливыми. Наш район оброс звёздами-малолетками, пресса постоянно дежурит у ворот. Да и этот дом будто изжил себя. Хочется к океану, к его прибою и прохладному ветру. Я хочу купить особняк с огромной территорией, который станет нашей резиденцией. Дочка Эма сможет нас навещать, Егор и Данила, возможно, захотят жить с нами… Мы сможем вместе воспитывать Арсения. — Ты сумасшедший… — улыбнувшись, сказал Элио. — Может быть! Но когда мы жили впятером, всё было хорошо. Мы были счастливы. А теперь каждый из нас сам по себе: мы даже дома не собираемся вместе, не говоря уже о том, что Данила подсел на наркотики, а Егор едва справляется с сыном. — Ты говорил об этом с Егором? — спросил Элио, глядя на мужа. — Нет, я говорю об этом с тобой сейчас, — ответил Баграт, и между ними повисла тишина. — А ты что думаешь? — спросил Элио Эма. — Я согласен с Баги. Хочется спокойствия, а не этого бешеного ритма Лос-Анджелеса. В Ньюпорте соседи будут под стать, и никаких журналистов. — Ага, они туда просто не доедут! — рассмеявшись, вставил Элио. — И то верно! — в один голос подметили друзья. Элио смотрел на гирлянду из множества маленьких лампочек, что висела над его головoй. Он вспомнил, как они с Баги въезжали в этот дом, свой первый танец с Эминемом на новоселье… — Сколько всего здесь случилось, — прошептал Рождественский. — Да-а… — покачав головой, отозвался Баграт. — Давайте сделаем это, — улыбнувшись, резюмировал Элио. — Выставляй дом на продажу. — Ты уверен? — сияя, переспросил Баграт. Элио выдержал паузу и кивнул: — Да. Не думал, что скажу это, но я скучаю по Ньюпорту. Этот дом действительно стал чужим. — За это надо выпить! — весело крикнул Эм и отправился в погреб за бутылкой первоклассного вина. — У меня есть для тебя кое-что, — сказал Баграт, доставая из внутреннего кармана пиджака конверт. — Это письмо написал тебе Данила в далёком две тысячи седьмом. Он так и не решился его отправить, — Рождественский протянул жене конверт. — Откуда оно у тебя? — Данила отдал. Я ездил к нему сегодня. — И как он? — Потерян… — тихо ответил Баграт, глядя на мужа. — Совсем потерян… Может, прочтёшь? Элио долго рассматривал пожелтевший конверт. Затем, налив мартини в бокал, он посмотрел на Баграта: — Ты не против, если я отойду? — Конечно, — ответил Баграт, и Элио удалился в свой кабинет. Сев в кресло и залпом осушив бокал мартини, он вскрыл конверт. «Привет, Эли! Сегодня десятое марта, у меня день рождения. Знаю, ты не любишь Рыб, но, может, для меня сделаешь исключение? ))) А вообще, я ни разу не писал писем, так что не знаю, как это делается… У меня всё хорошо. Школа задолбала, хочется лета. А ещё я скучаю по тебе. Ты смешной, даже когда грустный. И красивый — но ты и сам это знаешь. Ты мне нравишься. У меня никогда не было старшего брата, а я о нём всегда мечтал. Думал, он будет огромным, больше меня, и будет всех бить, чтобы меня никто не обижал. Но если бы моим братом был ты, я был бы очень счастлив. Ты очень умный. Я не знаю, дойдёт ли до тебя это письмо, но если получишь — напиши мне, пожалуйста. Я буду ждать. И не обращай внимания на то, что говорят всякие дураки. Ты самый добрый из всех, кого я знаю. Не забывай меня. Ну вот и всё. Целую, Даня». Баграт и Эм распивали вино на веранде, когда услышали, как Элио стремительно сбегает по лестнице. Затем — хлопок входной двери и визг шин. Не успели они выбежать на улицу, как машина уже скрылась за поворотом. Тёмно-красная Bentley мчалась на бешеной скорости по главной эстакаде Города ангелов. Элио был отличным водителем: стрелка спидометра замерла на отметке сто тридцать, и он не собирался тормозить. Спустя двадцать минут Рождественский уже был за городом. Он летел по неосвещённой трассе сквозь лес из исполинских секвой. На экране то и дело всплывало: «Входящий звонок. Баграт». Но он, сосредоточившись на дороге, сбрасывал вызов раз за разом. Ещё через двадцать минут Bentley замерла у ворот реабилитационного центра Rehab. Навстречу вышел охранник. — Мистер, что-то случилось? — обратился мужчина к Элио. — Мне нужно забрать пациента. — Сейчас два часа ночи! Вам нужно приехать утром. К тому же наших пациентов нельзя просто так забрать, они подписывают… — Меня зовут Элио Рождественский, — отрезал Эли. Услышав фамилию, охранник заметно напрягся. — Или я забираю пациента сейчас, или мой муж прекратит финансирование вашей организации. Не успел Элио договорить, как ворота распахнулись. Не церемонясь, он припарковал машину прямо у входа и, ворвавшись в холл, с порога потребовал: — Где здесь лежит Данила Поперечный?! — Сейчас ночь, вам нельзя сюда! — крикнула медсестра, но Элио, не слушая, стремительно шёл по коридору. — Мистер! — кричала она ему вслед. — Подождите! Кто вы такой?! — Она догнала его у лифта. — Меня зовут Элио. — Значит так, Элио, я вызываю полицию и… — Элио Рождественский. Услышав фамилию, медсестра мгновенно сменила тон: — Ох, простите… Я вас не узнала. — Где Поперечный? — Третий этаж, палата триста семь, — не колеблясь, ответила девушка. Данила Поперечный видел десятый сон, когда Элио резко откинул одеяло. — Что происходит? — пробормотал Данила, щурясь от света. — Собирайся. Мы едем домой, — отрезал Элио, возвышаясь над кроватью. — Эли?.. — Нет, Санта-Клаус! — Эли! — вскрикнул от счастья Данила и бросился другу на шею. — Это правда ты?! Скажи, что я не сплю! Рождественский больно ущипнул его за плечо. — Ау! — вскрикнул тот и тут же добавил: — Точно не сплю! Прости меня, Эли! Пожалуйста, прости! Данила начал лихорадочно раскаиваться, крепче прижимаясь к другу, но Рождественский его перебил. — Собирай вещи. Ты не проведёшь здесь больше ни минуты! — Элио взял лицо Данилы в ладони и посмотрел ему прямо в глаза. — Твой старший брат приехал за тобой. Данила снова обнял его, и в этот раз — ещё крепче.