Пока мы спим, люди в любовь играют

Великие вопросы времени решаются не речами и резолюциями большинства, a железом и кровью! Отто фон Бисмарк

Намджун беспокойно ходит по комнате туда-сюда в ожидании отца, нервно запускает руку в волосы, резко выдыхая. Последние новости выбивают из колеи и ставят на будущем один большой знак вопроса, за который альфа заглянуть не может и предсказать, что будет дальше — тоже. Впереди только нагоняющая страх неизвестность, которая глаза слепит, повязку черную вокруг них повязывает, не давая разглядеть то, что грядет. Кима ни армии, ни многочисленные войска, ни люди с мечами в руках не пугают — его пугает эта самая неосведомленность, из-за которой глаза ночью не смыкаются, а по венам кровь ледяная течет, словно все на мгновение остывает, замораживается, примерзает к земле и тонкой корочкой льда покрывается. Она словно туман, от нее веет угрозой, но с какой стороны полетит первая стрела — не предугадать и кто выстрелит первым — тоже. Старший Ким уверен в том, что война закончилась как только голова Чон Хосока слетела с плеч, Намджун — нет. Старший Ким говорит, что все точки были расставлены над «и» как только тело лорда Чона было сожжено, а прах его был увековечен в крипте, Намджун сомневается. Старший Ким считает, что более против них пойти никто не сумеет, Намджун это отрицает. Он вообще со словами отца не согласен в корне — слишком опрометчиво думать так. Король прервал тот разговор на празднестве, но это совсем не значит, что Намджун не собирается к нему возвращаться — он свое мнение даже перед непреклонным отцом отстоит, потому что абсолютно уверен в том, что прав, потому что подвергать опасности не хочет ни свою семью, ни самого важного человека в своей жизни, ради которого готов горы свернуть и голыми ступнями по осколкам стекла хоть до самых границ Империи, а то и дальше пройтись. Король появляется в кабинете через двадцать долгих минут ожидания, и Намджун мгновенно понимает, что на разговор тот совсем не настроен: на его лице читается усталость, складка меж бровей кажется особенно глубокой сегодня и в таком положении она и застывает, движения правителя чуть скованы и по всему видно, что настроение у него весьма скверное. — Отец. Намджун от своих решений отступать не привык, потому даже глазом не ведёт, когда замечает непредрасположенность короля к разговору. По крайней мере, лучше попытаться, чем сидеть сложа руки и ждать пока все рухнет, а столица окажется в огне. — Если ты снова пришел для того, чтобы попробовать оспорить мои суждения, то лучше сразу уходи, — предупреждает отец прямо с порога. Альфа тем не менее на попятную не идёт. — Отец, — в его голосе есть какая-то непоколебимая уверенность, которая отчётливо слышится, в воздухе витает и проникает в самые глубины сознания. — Нельзя оставлять все так. Нельзя распускать войска, когда над нами нависает угроза. Король щурится, в упор на Намджуна оценивающе смотрит и несколько секунд молчит. — Ты мой сын, — отчеканивает он. — Будущий король и правитель этой Империи. Страх мнимой угрозы не должен застилать тебе глаза. Отец не верит в то, что кто-то ещё может пойти против него после публичной казни Чон Хосока, не верит, что два молодых лорда могут собрать армию и повести ее за собой, не верит и в то, что они доберутся до столицы и уж тем более возьмут неприступную крепость — Хрустальный замок, королевский Дворец. Намджун в этом тоже порядком сомневается, но возможности такой не исключает. Он помнит темные глаза младшего Чона и запах крови, буквально витающий в воздухе и в каждую клеточку тела проникающий. Помнит, но не боится, скорее, справедливо опасается. — Выслушай меня, — просит альфа, уже чуть сжимая руки в кулаки. Воля короля несгибаемая, он абсолютно уверен в своей правоте, а Намджуна это медленно, но верно начинает раздражать, несмотря на то, что перед ним восседает отец, которому он в ноги кланяться должен. — Выйди из моего кабинета, — беспристрастно произносит старший Ким. — Можешь вернуться, когда оставишь свои детские страхи за дверьми. Намджун резко втягивает воздух, опаляя лёгкие — обстановка в комнате накалена до предела — и борется с желанием громко хлопнуть дверью. Он сжимает и разжимает ладони в попытках остановить подступающую злобу и заполняющее его негодование. Альфа перед собой ничего не видит, бредёт куда-то наугад и сам не замечает, как оказывается прямо у комнаты Сокджина. Недолго думая, он толкает дверь плечом, тут же ощущая на себе обеспокоенный взгляд омеги. Тот понимает все без слов — ауру Намджуна чувствует, в себя ее вбирает, запечатывая, и тут же всю злость своим мягким прикосновением рассеивает, словно волшебной силой обладая. Джин для альфы единственный. Единственный, кому он может открыться. Единственный, кому он доверяет как себе, если не больше. Этот омега — самое главное сокровище, за которое Намджун готов хоть вечность сражаться, за которое он своей жизнью без колебаний расплатится и ни разу не пожалеет. Ким Сокджин — его все, и это для альфы единственная истина. Омега его обнимает, цепляется пальцами за одежды, сминает складки и глубоко вдыхает. — Мы что-нибудь придумаем, — шепчет он. Намджун кивает и целует его в макушку, перебирая в руках россыпь отливающих серебром пепельных волос. — Если кто-то тронет тебя хоть пальцем — я снесу ему голову, — обещает альфа, решительно глядя прямо в глаза напротив. И Джин верит.

***

Юнги, сидя в тронном зале, ожидает услышать все что угодно, но только не гнетущую тишину, которая весь замок как будто пропитывает и под собой погребает. Он ожидает услышать крики, вопли, мольбы о помощи и безудержные рыдания, потому что так происходит всегда, однако сейчас альфа не слышит ничего кроме рассекающего воздух хлыста, звук которого из-за полного молчания добирается даже досюда. Мин поднимается с места, попутно накидывая теплый меховой плащ, и выходит во двор, останавливаясь возле каменной лестницы. Морозный воздух тут же окутывает с ног до головы, норовит пробраться под одежду и обжечь своим ледяным дыханием, проникает в легкие, заполняет их и вырывается оттуда облачком пара, сразу же исчезающим. Юнги даже не ежится — он давно привык к северному климату, к неизменному снегу вокруг и мягкой шкуре на своих плечах. Альфа пробегается взглядом по двору, пытаясь понять, в чем причина затишья, и его внимание приковывает паренёк, что находится в самом центре всего этого действа. Он глаза жмурит, взором стеклянным землю перед собой прожигает, губы до крови кусает, а руками в деревянные столбы упирается до побеления костяшек, десятки заноз себе сажая, но молчит. С его уст ни крика, ни всхлипа не срывается, будто омега голос потерял, потому что иначе Юнги этого объяснить не может. Под ударами кнутом голос срывают альфы, воины, в схватках многое повидавшие, самые сильные и стойкие из них этих пыток не выдерживают — невольно рот открывают и в безудержном крике заходятся, а этот беспомощный омега молчит, ни звука не издает. Его спина в кровавое месиво превращается, удары градом сыплются, но паренёк до самого конца сдерживается, сознание теряет, но нем как рыба остаётся. Мин жмурится, в лицо незнакомого мальчишки вглядывается, взором очерчивает светлые прядки волос, пухлые губы, небольшой нос и длинные ресницы — припоминает, что тот его еще тогда, в зале, удивил, взглядом с ним сцепившись вместо того, чтобы в пол смотреть и молить о снисхождении. Юнги поражен. Он в людях ценит смелость и стойкость, а их в этом омеге сполна: больше, чем во всем его войске вместе взятом. Храбрых в этом мире либо убивают, либо награждают, и альфа выбирает второе. Он подзывает Суи, своего самого верного помощника, и наказывает тому позаботиться о том, чтобы лекарь залечил пареньку раны, а затем отпустил на все четыре стороны. В конце концов, свое наказание тот с достоинством уже принял. Суи косится как-то странно, но ничего не говорит — только кивает. Мин ещё на несколько секунд задумывается, осматривая силуэт незнакомца, а затем поднимается обратно к себе в кабинет. Вечером того же дня приходит неутешительная весть о кончине лорда Чона, а вместе с тем и приглашение на его похороны. Юнги аккуратно распечатывает конверт, поддевая ногтем саблезубую печать, и пробегается глазами по высеченным на бумаге буквам, каждую через себя пропуская. Его губы трогает легкая улыбка от осознания того, что приглашение на очередные переговоры так тщательно завуалировано под похороны. — Отошлите воронов, — обращается альфа к одному из слуг. — Оповестите всех знаменосцев, что их войска должны быть у Ксара меньше чем через месяц. Мы пойдем на столицу прямо оттуда.

***

Юнги схлестывается взглядом с Чонгуком как только переступает порог кабинета. Они смотрят друг на друга, ища сквозные щели и бреши в защите, землю под ногами ощупывают, изучают. Мин не на своей территории, но и здесь он уверенности не теряет: спокойной поступью идет вперед и садится в кресло напротив. Между ними немая борьба, в которой они силами меряются, словно дикие звери друг с другом сражаются и ни один шагу назад не делает. — Рад, что вы смогли приехать на похороны моего отца, лорд Мин, — наконец разрывает тишину Чонгук. Юнги ещё раз кидает на него проницательный взгляд, хмурится еле заметно и понимает, что с прошлой их встречи поменялось, вероятно, многое, потому что от Чонгука аура другая, запах грозовой отчётливее, будто над всем Ксаром тучи собираются, ураган предвещая, и глаза иные, на пару оттенков темнее, чем раньше. — Не будем ходить вокруг да около, — произносит Мин и за реакцией собеседника наблюдает. — Мы ведь пришли сюда не для того, чтобы обсуждать почившего лорда Чона? Альфа неотрывно следит за тем, как Чонгук привстает со своего места, поворачиваясь спиной, и подходит к окну, любуясь на городские стены. — Верно, — отзывается тот. — Вам нужны мои земли, мне — ваше войско, которое расположилось вокруг города. Юнги чуть усмехается: он все же сумел посеять смуту. Войско вокруг Ксара — не только быстрая мобилизация сил, это проверка на прочность самого Чона, способ узнать, на что тот готов и насколько решителен — Мин союзников привык выбирать тщательно. Армия должна Чонгука напугать, как минимум — насторожить и заставить ходить по острию ножа, выбирая верный путь, ступая осторожно вместо того, чтобы идти напролом, но лицо того покрыто стальной маской, а эмоции, что под ней прячутся, прочесть нельзя. — Я знаю о вашем договоре с отцом, но не считаю его разумным, потому не собираюсь ему следовать. Юнги, удивленный таким смелым заявлением, чуть приподнимает бровь, но не перебивает — анализирует. — Предлагаю вам владения семьи Чжи с прилегающим к нему Кемхоллом вплоть до Кружного Гнезда. Мин задумывается, факты сопоставляет, картинку пазла складывает, нужные детальки подставляя. — Объясните, почему я должен согласиться на эти условия? — интересуется Юнги, отпивая из кубка. — Потому что иначе станете моим врагом, — опасно сверкает глазами Чонгук. — Тогда вашим врагом станет весь Север, — пожимает плечами Мин. — И на моей смерти это не закончится. Он вас не примет и для того, чтобы победить, придется вырезать всех. Если, конечно, они не сделают этого раньше, — щурится альфа, в своих словах полностью уверенный. Север дикий, необъятный и суровый. Он людским законам неподвластный, здесь царствуют свои и законы, и люди. Север чужих не потерпит, всех в лёд обратит, под сугробы заживо закопает, вдоволь крови напьется и успокоится только тогда, когда отомстит и во главе того самого, «своего» поставит. — Хоть весь мир, — холодно отвечает Чон. Юнги чуть приподнимает краешек губ в подобие улыбки — другого он и не ожидал. — Добавьте к этим территориям замок Виньес — и я согласен, — наконец принимает решение Мин. — Где гарантии, что потом вы не соберёте войско и не пойдете против меня? Чонгук прошивает его таким взглядом, от которого любого другого к стенке бы пригвоздило, но только не Юнги — он остаётся совершенно спокоен. — Если бы хотел — уже бы сделал, — усмехается альфа, кивая в сторону окна. Чон смотрит на него несколько секунд нечитаемо, а затем просто кивает, ставя точку в разговоре.

***

Вокруг Чимина — темнота. Она уже привычной становится, словно спутницей по жизни рядом ходит — всегда недалеко. Боль точно омеги неотъемлемая часть. Куда он — туда и она, ни на шаг не отстанет, руку не отпустит, лишь пальцы крепче переплетет, в объятьях стиснет, кости ломая, в кокон свой укутает, опутает паутиной, где каждая нить из шипов соткана и посадит в личную тюрьму. Чимину кажется, что его по всем девяти кругам Ада решили провести и конца и края им нет. Ему поверх ран, ещё не успевших зажить, новые оставляют, шрамы отпечатывая на светлой коже, отдохнуть от боли не дают: новую порцию в бокал подливают, хотя старой всё ещё через края, и пить заставляют, захлебываясь. Омега из себя эту боль криками выгнать пытается, но вместо этого лишь горло себе раздирает, ни капли облегчения не испытывая. Он с болью один на один сражается и проигрывает раз за разом, на колени садясь, хотя и сильным казаться пытается. Защитить его некому, а один в поле может и воин, но толку от него никакого против огромной волны, все на своем пути смывающей. Чимин раз за разом падает и встать пытается на негнущихся ногах, которые держать непосильный вес отказываются. Омега думает, что в следующий раз он точно лишится руки или этих самых ног, а может и вообще головы. Последнюю мысль он тут же на мелкие части в своем сознании разрывает, а затем сжигает, стараясь не вспоминать, потому что перед глазами мелькают лица матери и брата — о них кроме юноши заботиться некому. Умирать ему нельзя, и это последнее, что Чимина на плаву в этом бескрайнем ранящем его море держит. У омеги возникает дежавю, когда он глаза пытается открыть, а те не поддаются: он вспоминает недавние события и снова проваливается в небытие. В этот раз больнее: рядом нет никакой волшебницы Минён, которая целебным даром обладает, рядом только кто-то, кто Чимина пытается без магии залатать, из темноты вытащить и на ноги поставить, а это в разы сложнее, чем кажется, потому что раны у юноши страшные, на всю спину протянувшиеся, из темноты ему выбраться сложно, оттого, что она не только снаружи — внутри, а ноги омегу не держат, предательски отказываются. Но юноша все равно чувствует, как этот кто-то старается, за руки его хватает, запястья окольцовывает и вверх тащит, воздух в лёгкие пытаясь направить, на поверхность вытащить. Чимин не понимает, в какой момент приходит в себя, но сразу же замечает перед собой обеспокоенное лицо пожилого мужчины, которое перед глазами расплывается. — Вы все же очнулись, — в его голосе слышатся нотки радости. Омега пытается встать, жмурясь от острой боли в спине, но незнакомец тут же его останавливает, качая головой. — Нет-нет! — восклицает он. — Вам нельзя вставать. Юноша удивлённо приподнимает бровь и вопросительно смотрит на незнакомца. Тот вздыхает словно обреченно, однако пожимает плечами и ведает Чимину о том, как он вообще здесь оказался. — Л-лорд Мин? — переспрашивает омега. — И зачем он это сделал? Лекарь разводит руками, как бы спрашивая, откуда он знать может, и продолжает свою работу, а юноша остаётся в раздумьях, совершенно не понимая, чем такую милость заслужил. Через две недели Чимин окончательно поднимается на ноги, ещё через несколько дней боль в спине практически перестает о себе напоминать. Омега пальцами пробегается по уродливым белым шрамам, которые никуда не исчезают, они словно не только в тело — в душу въелись. Он касается ладонью плеча, где должен быть ещё один неказистый шрам и грустно усмехается. — Сможете провести меня к тому, кто отвечает за наем слуг? — просит юноша лекаря, с которым за такой короткий срок успел найти общий язык. — Решил податься в слуги? Вместо ответа омега чуть треснуто улыбается, потому что ему кажется, что он медленно, но верно по швам расходится. Управляющим оказывается средних лет альфа, который на Чимина смотрит долго-долго, со всех сторон оценивает, глаза сужает и задаёт тысячу и один вопрос. Юноша в ответ на это придумывает историю о том, что его отец якобы задолжал крупную сумму каким-то важным господам, а те терпением не отличались, потому отца убили, а самого омегу чуть в бордель не продали — к счастью, ему удалось сбежать, но вести свое жалкое существование оказалось не на что. Господин Сынхо, как попросил называть себя альфа, смотрит подозрительно, однако в конце концов кивает, на работу принимая, тем не менее обещая глаз с омеги не спускать. Север Чимину кажется неприветливым, угрюмым и мрачным, несмотря на то, что из-за снега ночи здесь светлее, чем в любой другой стороне света. Юноша привык к теплу, красивым цветущим садам и яркому согревающему солнечному свету. Здесь на улице холодно, в замке — тоже, терпимо только рядом с костром, камином или на кухне, вместо красивейших богатых садов омега только макушки деревьев вдали видит, а солнце, кажется, здесь и вовсе замёрзло и в ледяную глыбу превратилось — оно не греет, лишь лучами своими длинными по поверхности скользит и сразу же исчезает. Чимину думается, что Север его всеми силами выжить пытается: непреодолимые препятствия на пути ставит, вынуждает преодолевать горы и раз за разом срываться вниз, позвоночник о землю ломая. Он омегу точно на прочность проверяет: гнет во все стороны, в огонь и в воду бросает, незримую надпись «чужак» на юношеском лице оставляет, словно клеймо ставит, и продолжает свои попытки. Спустя несколько недель Чимин более-менее осваивается: он уже ориентируется по замку и ему даже удается во время уборки в одних из покоев стащить со стола какого-то обитателя замка бумагу с пером и написать небольшое письмо лорду Иму. Правда, отправить его удается далеко не сразу: омеге приходится дождаться ночи и осторожно, так, чтобы ни в коем случае никого не разбудить, покинуть бараки для слуг и, минуя коридоры замка и прячась от стражников, тот охраняющих, проскользнуть в нужную башню. Юноша цепляет клочок бумаги к лапке ворона и отправляет того в путешествие до владений лорда Има, надеясь, что пропажу одной птицы никто не заметит. Жизнь слуги оказывается ещё сложнее, чем Чимин предполагал раньше: он ест через раз, бегает по замку с различными поручениями, раз за разом лоб от пота вытирает и жутко устает, а под вечер, обессиленный, валится на жёсткое сено, постеленное на каменный пол, но даже на это внимания не обращает — сразу же засыпает от усталости. Вместе с тем омега незаметно следит за тем, что в замке происходит, постоянно вертится рядом с управляющим, краем уха слушает разговоры важных господ и узнает о том, что лорд Мин отправился на войну вместе с доброй половиной замковых обитателей, оставив все хозяйство на человека по имени Суи. За юношей всё ещё пристально следят, но Чимин знает: скоро перестанут. Скоро он окончательно вольётся в коллектив, станет «своим», но продолжит цеплять на лицо каменную маску, а в руках держать груз предательства.

***

Тэхёну беспокойно: атмосфера безмятежности, царившая в Хэиме после «окончания войны» быстро сменилась всеобщей паникой, как только стало известно о том, что все знаменосцы, давшие клятву домам Чон и Мин, начали стягиваться у Ксара, а вместе с теми и многие другие влиятельные дома перешли на сторону врага. На улицах столицы музыка больше не играет, большинство торговцев свой товар сворачивают и если из Хэима не бегут, то еду откладывают на худшие времена, все готовятся к тому самому «черному дню», на который полжизни деньги копили, но Тэхён всеобщей панике не поддается. Он чертовски спокоен, если, конечно, не считать подрагивающих пальцев и сомнений, сознание застилающих и множество ненавистных мыслей порождающих. Но омега лицо держит: пусть вокруг хоть все огнем охватит — все равно с виду спокоен останется, омега — королевских кровей, а таким как он совершенно не пристало срывать с лица маску благородства. Юноша становится около окна, любуется на закат и мысленно тот окрещивает закатом Империи Дракона. Колокола на улицах столицы не умолкают ни на минуту, продолжая вселять страх, позволяя тому окутывать с ног до головы и завладевать разумом. На город надвигается «чёрное войско». Говорят, войско это сплошь из черных вороных коней состоит. Говорят, все, кто его видит и против встают, глаз больше не открывают. Говорят, во главе его стоит тот, кого Жнецом прозвали, а по правую руку от него — Белый Волк с севера. Говорят, в войске этом знамёна гордого саблезубого тигра со знамёнами величественного волка переплетаются. Говорят… Тэхён этим слухам старается не верить, хотя и понимает, что все они не на пустом месте построены: нельзя сделать что-то из ничего. Он из себя липкий страх прогоняет, огнями свечей в темноте тот отпугивая, другими мыслями себя занимая, но от него не убежать, не спрятаться — догонит, везде найдёт и свое уродливое лицо напоказ выставит. Все сомнения насчёт правдивости слухов испаряются в мгновение, когда омега видит горящее изображение драконов на башнях стены — столица выдерживала сотни осад, переживала десятки штурмов, но ни разу взята не была. Она — неприступная крепость, к которой не подойти, которую силой не победить. Вот только сегодня эта истина рушится, с треском крошится, у ног прахом обращаясь. Во дворце суматоха такая, что куда не ступи — везде людей суетящихся увидишь. Здесь паника овладевает всеми: прислугой, стражниками и придворными гостями. Город окружён, бежать некуда, а по улицам льется кровь, стремительно окрашивая их в ярко-алый. Тэхён не знает, где искать родителей и братьев, не знает даже где находится Сынён, зато слышит непрекращающийся лязг клинков, рассекающий воздух, который все только к замку приближается. О юноше будто бы забывают, потому что никто на него внимания не обращает: все заняты тем как спасти свою жизнь. — Ваше Высочество, — перед омегой вдруг словно из-под земли возникает высокий альфа — начальник дворцовой стражи, — вам следует пройти за мной в укрытие. Тэхёну смеяться хочется, ибо никакое укрытие здесь не поможет: «красная дорожка» уже добралась до дворца, а это значит лишь одно: скорая неизбежная смерть, потому что становиться на колени и молить о пощаде он не собирается. До последнего со смертью бороться будет, но головы не опустит даже если платой за это его жизнь станет. Но несмотря на это, за альфой юноша все же следует. Омега приказывает себе не оглядываться, назад не смотреть, но все равно последний взгляд кидает, картину того, как одному из стражников горло перерезает воин врага, в памяти отпечатывает, красными красками ее рисует и обещает себе, что если все же выживет, то за каждого человека, что за него и его семью сражался, отомстит. Вот только случится этому, похоже, не суждено. В следующую секунду альфа вдруг останавливается, точно каменная статуя замирает на месте и, кажется, даже не дышит. Тэхён смотрит на острие меча, торчащего у того из спины, на то, как оно с противным звуком из уже мертвого тела извлекается, а труп главы дворцовой стражи падает прямо на мраморный пол, пачкая алой жидкостью белоснежную поверхность. Омега на секунду замирает, раскрывая глаза, а потом, не мешкая, срывается на бег. С ним не церемонятся: грубо хватают за плечо и отбрасывают на все тот же пол. Дорогие одежды тут же пачкаются в чужой крови. Над юношей нависает незнакомый альфа, с оголодалым интересом его рассматривая. — Какая куколка, — усмехается он, — даже жалко убивать. Тэхён от последнего слова вздрагивает, но тут же подскакивает на ноги. Ну уж нет, он умрет не здесь и не сейчас. И уж точно не от рук этого противного похотливого альфы, что оскалом вместо улыбки омегу одаряет, наблюдая за жалкими попытками ухватиться за соломинку жизни. Юноша мысленно желает этому воину оказаться в самой Преисподней после смерти, а сам ловко хватает с трупа своего неудавшегося сопровожатого меч, крепко сжимая тот в руках. Он тяжёлый: намного тяжелее, чем изящная рапира, которую Тэхён привык держать в руках, но он уверен: справится. По крайней мере, тайные тренировки с учителем фехтования не могли пройти даром. Омега, пользуясь замешательством противника, атакует первым, и позволить ему сделать это становится для альфы фатальной ошибкой, потому что бьёт Тэхён метко — в самое сердце, пронзая доспехи насквозь. Он чувствует, как обагряются дрожащие руки, слышит звон клинка, который падает на пол. Только что Тэхён убил человека. Эта мысль оседает в сознании непомерным грузом. Бить манекены и сражаться тренировочным мечом — одно, пронзить живого человека насмерть — совершенно другое. Юноша обессиленно выдыхает, закусывая губу. — Молодой господин! — омега узнает голос Сынён и чувствует, как ее заботливые руки касаются его плеч. Вокруг полная неразбериха, мраморные плиты давно окрашены в алый, потеряв свой изначальный цвет. Отовсюду слышатся звуки битвы и крики, а служанка цепко хватает Тэхёна за локоть и ведёт куда-то вглубь дворца, куда — он не видит, перед глазами все расплывается, четкая картинка отказывается собираться. И когда женщина закрывает за ними какую-то дверь, спина омеги касается холодной стены и он обессиленно сползает вниз, хватаясь руками за голову и мажа кровавыми ладонями по пепельным волосам. Он убил человека. Сознание всё ещё отказывается это принимать. Юношу выворачивает прямо на пол. Сынён принимается заботливо поглаживать того по голове, успокаивая. — Все в порядке, — проговаривает она. — Этот мир устроен так, что либо ты, либо тебя. Вы должны принять это, молодой господин. Тэхён закусывает губу ещё сильнее и кивает. Кровь на его руках теперь застывает навечно — омега ее смыть никакими отварами и зельями не сможет, но если благодаря этому он сможет ещё немного воздуха в лёгкие вобрать, то, вероятно, это того стоит. — Они убьют нас, — осознание данного факта настигает юношу громадной волной, смывая все остальные мысли, будто ненужный мусор. — Они не трогают слуг, — голос Сынён звучит неубедительно. — Но я не слуга, — отзывается Тэхён. — Я Ким, а потому первый в очереди на эшафот. Служанка смотрит на него слишком внимательно и серьезно, ни на секунду взора не отводит. — Нам не сбежать из замка, — горько хмыкает юноша. — Есть один способ укрыть вас от опасности, — проговаривает Сынён. — Забудьте того человека, которым вы являетесь сейчас, молодой господин. В тот же день волосы Ким Тэхёна не без помощи служанки окрашиваются в черный, а их вдвоем, как и остальных «слуг» сгоняют в одно из подсобных помещений, запирая на несколько замков. В тот же день душа Ким Тэхёна окрашивается в черный, потому что он узнает о том, что столица вместе с Хрустальным замком окончательно взята под контроль бунтовщиками, война Кимами проиграна, а его родителей и, возможно, братьев, о которых ничего не известно, ждёт казнь. В тот же день Ким Тэхён клянется себе, что во что бы то ни стало отомстит.