Тень Башни

Рейнер взял в руки доклад, пятый за эту ночь. Ему удалось выкроить на сон всего три часа, и буквы уже начинали расплываться перед глазами. Инъективные способы допроса на химер не действовали, болевой порог был у них гораздо выше, чем у людей. Последнее Управление работало всю ночь, на этот раз Башня не выставила сроков, допросы можно было вести столько, сколько нужно. Рейнер встал из-за стола. В очередном докладе не было ничего нового, Вольфганг молчал, упрямый, как всегда. Как человек он мог бы позволить себе слабость не встречаться с ним лично, как бывший начальник он обязан был поговорить с ним хотя бы раз. Последний долг. Рейнер запер за собой дверь кабинета. Они иногда обедали вместе, обсуждали книги, советовались, наверное, это была дружба. Первый и единственный друг? Рейнер нажал кнопку лифта. Последний, судя по всему. Длинный белый коридор, ведущий от Башни к Последнему Управлению. Трудно доверять хоть кому-то. Сильный предаст, слабый утянет вниз. Наверное, он мог бы возненавидеть Вольфганга или Рейденберга, но в этом не было никакой логики. Нет смысла ненавидеть мертвецов, а Шварц уже практически мёртв. На столе среди бумаг остался приказ о его казни после окончания допроса. Рейденберг всего лишь игрушка в руках Индиго, по крайней мере, в этот раз. Он не из тех, кто может остановиться, вне зависимости от того, кто пострадает от его действий. И в этой партии он потерял, наверное, даже больше. Огонёк рядом с замком мигнул зелёным, дверь открылась. После ярко освещённого подземного коридора внутри было темно. Охранник недоумённо посмотрел на Рейнера, он не предупредил о своём визите, но остановить не посмел, даже сказал, где именно находится сейчас Вольфганг. Рейнер прошёл мимо двух рослых охранников к двери комнаты для допросов. Сухо щёлкнул замок, Алоис и Вальтер обернулись на звук. – Прошу оставить нас одних, – Рейнер холодно посмотрел на главу Последнего Управления, – и никаких записей. – Как пожелаете, – Вальтер кивнул и вышел из комнаты, забрав диктофон и маленькую переносную камеру. Стационарных здесь не было – комната для особых гостей. Вальтер закрыл дверь за Алоисом. Всё-таки пришёл. Рейнер стоял и смотрел на человека, которому когда-то полностью доверял. Его заместитель, помощник, друг. Химера, это не важно, для него Вольфганг был человеком. Как будто почву из-под ног выбили. – Вольфганг, зачем? – голос Рейнера прозвучал тихо, почти с мольбой, – скажи мне. Зачем тебе это? – Рейнер, я и не ждал, что ты придёшь, – Вольфганг изогнул разбитые губы в подобии улыбки, – а знаешь, тебе я могу ответить. Возможно, ты даже сможешь это понять. Они ведь чужие, они не люди, или не совсем люди. Мы все для них только игрушки. Те парни из канализации, они ведь знали правду про них, за это их уничтожили. Они лгут, всем лгут. – Они Индиго, конечно, они отличаются, – Рейнер прислонился спиной к стене, – для большинства стоящих у власти их подчинённые просто фигуры на шахматной доске, а Детей Мёртвых Богов ты сам обрёк на смерть. – Ты всегда знал, как возразить мне, но подумай сам. Сколько мы с тобой читали книг и воспоминаний о Последней Войне, сколько историй? – Вольфганг повёл плечами, разминая затёкшие мышцы, – нигде ни одного упоминания об Индиго. Тебе это никогда не казалось странным? Откуда они взялись, кто они вообще такие? – Вольфганг, непонимание не повод для убийства, – Рейнер вздохнул и почти с жалостью посмотрел на Шварца, – ты же химера, ты должен понимать это как никто другой. Кем бы они ни были и откуда бы ни появились, даже если они мутанты, Империя существует и функционирует. Во всяком случае, это лучше гражданской войны и полного уничтожения. Ты же понимаешь, как только ослабнет наша оборона, соседи не преминут этим воспользоваться. Пригодные для жизни земли они заберут себе, всё, что нам останется – это ютиться у самых Пустошей. – Ты ошибаешься, – Вольфганг усмехнулся, – они мутанты и паразиты, которые не дают нам жить так, как мы должны жить. Развитие генной инженерии могло бы помочь победить мутации, но они держат её под запретом. Мы могли бы освоить земли на севере, но они вместо этого строят там стену. В конце концов, мы могли бы исследовать и попытаться очистить Пустоши. Вместо этого они планируют войну, настоящую. Они собираются отправить на смерть тысячи людей и химер ради пустынных земель, на которых ничего не растёт. – Когда-то земля там тоже была плодородной, и заражения там нет, – Рейнер провёл рукой по волосам, – не считай себя умнее других, все эти причины назывались и раньше. Если бы Индиго не смогли дать ответы на эти вопросы Канцлеру, думаешь, им удалось бы сохранить власть? Мы ведь и раньше спорили на эти темы. – Но раньше я не знал, что они из себя представляют, – усмешка стала шире, – мелкие мутанты, хрупкие и слабые. – Ты узнал, как их можно убить, и воспользовался шансом? – Рейнер заставил свой голос звучать ровно, – как давно ты это задумал? – Страшно, что раньше не заметил? – глаза Вольфганга стали печальными, – нет, я не задумывался об этом, пока не увидел медицинские данные. Совершенно случайно. Мне подумалось тогда, они же просто мутанты, какое они имеют право указывать, нам как жить? А потом я узнал о готовящейся войне. Слухи давно ходили, но никто в них не верил. Разве кому-то могло прийти в голову, что Война может повториться, что кто-то допустит это? Пока ещё есть те, кто помнит о ней, пока мы живём рядом с Пустошами? Наверное, я просто испугался. Дневники, записи, документы того времени, сама мысль о том, что такое может повториться, ужасала. Неужели ты не понимаешь, если начнётся война, ютиться рядом с Пустошью будет уже некому. – В мире не осталось настолько разрушительного оружия, – Рейнер вздохнул, – на границах стычки происходят постоянно, там гибнут люди. Не так много, зато всё время. Ошибки прошлого не повторятся, земли, не заражённые радиацией, осваивать гораздо проще. Если сможем отбросить соседей от наших границ, мы сохраним больше, чем потеряем. – Ты сам-то в это веришь? – Вольфганг рассмеялся сухим, лающим смехом, – война может привести только к новой войне. Негласному договору о невторжении на чужую территорию придёт конец. От одной случайной искры заполыхает весь мир, Рейнер, неужели ты не понимаешь? Это всего лишь пропаганда для своих. – Я понимаю, – Рейнер посмотрел Вольфгангу в глаза, – но и ты должен был понимать: то, что ты сделал, не сможет остановить войну. Ничего уже не сможет её остановить. Если война началась, то лучшее, что мы сможем сделать, это победить в ней и заключить мир на своих условиях. Вольфганг, прости, можешь считать меня трусом, но, кажется, я кое-что понял во время этого расследования. Мёртвые ничего не могут изменить. Чтобы что-то сделать, надо хотя бы выжить. – Рейнер, я ведь и для тебя старался, – Вольфганг устало покачал головой, – как ты не понимаешь, и для тебя тоже. Они ведь медленно тебя убивают. Рейнер встал. Разговор стал бессмысленным. Он уже всё понял. Ему тоже было страшно. Страх жил в каждом жителе Империи, впитанный со сказками, историями, рассказанными на ночь, шёпотом. Страх перед непонятным словом «война». Страх что-то изменить, чтобы не стало ещё хуже. Может, в чём-то они и правы. – Знаешь, мне тоже страшно, – Рейнер остановился у самой двери, – но я знаю, что один я изменить ничего не смогу, по крайней мере, сейчас. Ты мог бы хотя бы попросить у меня совета. Вольфганг, я… Я буду скучать. Рейнер так и не произнёс этого. Что за глупость, это же простое прощание с другом? Навсегда. И это правда. Рейнер невесело усмехнулся. Для меня, да? Вот глупый. Разве мне нужна твоя смерть или измена? Уничтожить, низвергнуть Индиго, чтобы Империя могла двигаться, развиваться, чтобы не допустить войны. Надо же каким он оказался романтиком. Ты оставил меня одного разгребать всё то, что ты натворил. Увидел их медицинские данные, что же ты там нашёл, кроме способа убийства? Насколько они люди? Были ли они до Войны или являются её плодами? Как же ты не понял, силами одного человека ничего не изменить. Убийство одной Индиго ничего не решает. Да и не ту ты выбрал. Рейнер вставил карту в прорезь. Идеалист. Всего-навсего идеалист, не гнушающийся никакими средствами. Химер этому учили. Белый прямой пустой коридор, яркий свет ударил по глазам. Конечно, я всё понимаю. Почти три сотни лет страха, три века постоянной лжи. Рейнер закрыл глаза. Надо хоть немного отдохнуть, иначе он просто не выдержит. Осталось совсем немного. Вольфганг хотел рассказать хоть кому-то, хотел рассказать ему, оправдаться, объяснить. Они поняли друг друга, в конце концов, они проработали вместе столько лет. Бесконечная преданность Империи, своей паре, и ему, Рейнеру, вот, что толкнуло Вольфганга на предательство. Он увидел в Индиго врагов так же, как люди видят опасность в химерах или мутантах, в том, чего не понимают. И он попытался защитить то, что ему дорого. Его план был идеален, продуман и даже мог сработать. Почти. Последствия в любом случае останутся, они уже есть. Если бы только не элемент хаоса. В этой партии он был необычайно силён. Рейнер усмехнулся. Чтобы это могло значить? Неужели Вольфганг просто был первым, неужели действительно пришло время меняться? Новая Империя? Вот только ты её не увидишь, Вольфганг. Можно ведь немного, хотя бы раз побыть эгоистом и спросить: а как же я? У белого потолка, белых стен и белого пола. Они не ответят, поэтому можно спрашивать. Хайнц постучался и вошёл в кабинет своего начальника и учителя. Старый доктор сидел, глядя на монитор, и пил кофе из большой красной кружки. Хайнцу никогда не нравился её цвет, он был слишком похож на цвет свежего мяса. Доктор перевёл взгляд на показания датчиков, вмонтированных в стол. – Герр Шоттенберг, я принёс вам результаты анализов, – Хайнц подошёл и положил перед начальником диск. Он мог переслать его, или занести позже, вместе с остальными данными обхода, но сейчас это было только предлогом. – Я посмотрю, – доктор взял диск и поднял глаза на молодого коллегу, – ты ещё что-то хотел? – Да, тот пациент из палаты в тупиковом коридоре, я хотел бы спросить вас о нём, – Хайнц медленно вдохнул, набираясь смелости, и сел на стул напротив доктора, – вы не могли бы рассказать мне? – Я и сам не так много знаю, – Хельмут Шоттенберг пожал плечами, – когда его привезли, он был в коме. Да и что сказать, раны у него страшные, такие только химера оставить может. С ним приехал мужчина, военный из Управления в чине штандартенфюрера. Мальчику наложили несколько швов, лёгкие пришлось сшивать, крови тоже много вытекло. У него редкая группа, я даже не знаю, не встречал такой раньше. Может, какая-то мутация, в общем, пришлось ставить ему искусственную вентиляцию лёгких и напрямую обогащать кровь кислородом. Кровоток мы тоже ускорили и восстановление клеток. Пришлось добавить катализаторов в его печень и красный костный мозг. Тот военный четыре часа просидел, дожидаясь хоть каких-то результатов. – И его сердце выдержало такое напряжение? – Хайнц поражённо посмотрел на доктора, – он ведь был очень слаб. Он тоже военный? – Нет, не думаю, – Хельмут покачал головой, – мне приходится постоянно следить за его состоянием. Пока нет никаких улучшений, но это просто замечательно. Я не думал, что он переживёт операции. Более того, что самое интересное, его организм быстро восстанавливается. Не так быстро, как у химер, но намного быстрее, чем у обычного человека. Мне кажется, когда он очнётся, опасность уже минует. – Вы хотите сказать, что он не пришёл в себя только для того, чтобы не тратить силы на поддержку сознания? – Хайнц привстал со стула, – он ведь не… Он же не генетически усовершенствованный? – Я не проводил генетических анализов, – доктор мягко улыбнулся, – вот тебе ещё один урок. Мы можем удивляться и поражаться, но лучше не трогать то, что нас не касается. Тот военный, я уверен, знает о нём больше нас. Давай оставим эти загадки ему. А у нас пока что есть просто очень интересный пациент. – Да, конечно, – Хайнц неуверенно кивнул, – только как-то странно. Наверное, это действительно какой-то эксперимент, иначе, зачем ему так переживать, правда? – Люди довольно забавные создания, знаешь ли, – Хельмут встал из-за стола, – иногда слишком переживают по пустякам, а иногда абсолютно уверены в совершенно невероятных вещах. И знаешь, что самое странное, Хайнц? У них иногда получается. – Получается? – Хайнц вышел из кабинета вслед за доктором, – что у них получается? – То, в чём они уверены. Например, этот мальчик вполне мог быть убеждён, что останется жив. Другой на его месте давно смирился бы и умер, но он абсолютно уверен, и потому до сих пор здесь, а не в морге, понимаешь? Шансов, что он переживёт хотя бы одну операцию, почти не было. – Вы хотите сказать, что он жив только потому, что уверен в этом? – Хайнцу показалось, что его учитель шутит, – но это же совершенно антинаучно. – Человеческое тело удивительно без всяких изменений и дополнений, – Хельмут улыбнулся, – его возможности до конца не изучены. Иногда мне кажется, что нет необходимости как-то улучшать тело ни генной инженерией, ни с помощью химерологии. Всё, что нам нужно, у нас уже есть. Я видел в своей жизни пациентов, которые так сильно хотели жить, что преодолевали самые серьёзные раны и болезни, и тех, кто сдавался без боя и умирал. Когда ты увидишь и то и другое, ты поймёшь, Хайнц. Желание жить – вот самое сильное лекарство. – Наверное, мне пока не хватает опыта, – Хайнц задумчиво потёр подбородок, – то, что вы говорите, так сильно отличается от всего, чему меня учили в Медицинской Академии. Но я привык вам доверять ещё с преддипломной практики, вы так многому меня научили. – Рад это слышать, – рассмеялся Хельмут, – в Академии тебе дали нужные навыки, думать ты должен научиться сам и наблюдать тоже. Есть то, что ты поймёшь только со временем. Прозрачная дверь отъехала в сторону. Хайнц закрыл жалюзи, отгородив палату от коридора. Показания приборов были такими же, как и два часа назад, когда он их проверял. Хотя, если бы что-то изменилось, доктор Шоттенберг сразу бы узнал об этом. – Ну вот, мальчик справляется, – Хельмут улыбнулся и положил два пальца на шею юноши, – наполненность пульса увеличилась. Сердцебиение можно немного снизить, крови у него стало больше, да и лёгкие работают получше. Видишь, Хайнц, меньше кислорода теряется, значит, повреждённая поверхность лёгочной ткани заменяется здоровой. – Уже? А не слишком быстро? – Хайнц подошёл к кровати и попытался рассмотреть то, о чём говорил доктор. Как он только смог это заметить? – Ему ввели экспериментальное лекарство, полученное в результате опытов над химерами, – Хельмут нахмурился, – лично мне это кажется слишком жестоким. Химер создают искусственно, выращивают в репликаторах до взрослого состояния, ускоренно обучают тому, чему человек учится сам первые несколько лет жизни, а потом ещё и проводят на них всякие опыты. Ну да это не моё дело, правда? Так вот, во время таких опытов был получен некий состав, в разы ускоряющий естественную регенерацию клеток человеческого тела. – Но разве химеры сами не обладают такими способностями, не зря ведь говорят «живучий как химера», – Хайнц запустил пальцы в отросшие волосы. – Да, именно так, но передать эту способность человеку хотя бы на время не удавалось, простого переливания крови было недостаточно. Точнее, оно могло бы помочь, но смешение крови человека и химеры могло дать непредсказуемые результаты. Да и никто не стал бы рисковать своей чистотой, – Хельмут поморщился, – полученное лекарство не содержит в себе генома химер, но способно временно ускорять регенерацию. Вот только оно отторгается большинством людей. Как только я получил анализ его крови, я попытался смоделировать процесс взаимодействия лекарства с ней. Конечно, точной формулы у меня нет, но модель в виде «чёрного ящика» есть, значит, и моделировать процессы можно. Наша клиника была выбрана для опробования этого лекарства в реальных условиях, но использовать его я собирался только при положительных результатах в модели. – Я не знал. Почему нам не дали формулу, тогда бы и результаты были бы точнее? – Хайнц скопировал на переносной сканер данные с приборов, – лекарство ведь всё равно ещё не закончено, нам настолько не доверяют? – Модель достаточно точна, большего нам не надо. Лекарство было получено из живого организма, как именно, я не знаю и знать не хочу, – Хельмут подсоединил тонкие проводки к голове пациента, – я рад, что лекарство подошло ему, это сильно увеличило его шансы. Смотри, вот эти трубки непрерывно поставляют его организму необходимые питательные вещества и кислород, их требуется много, ускоренная регенерация поглощает все его силы. Так, что нам скажет энцефалограф? Хайнц заворожено следил за Хельмутом. Доктор Шоттенберг был его кумиром ещё с учёбы в Академии, он был по-настоящему счастлив, когда смог попасть к нему на практику, и до сих пор не мог поверить, что работает под его руководством. Немного чудаковатый доктор был лучшим, он словно чувствовал своих пациентов, знал, что им надо, как именно поступить в той или иной ситуации. У него было чутьё, та ненаучная, непонятная способность, которая есть лишь у немногих. Её нельзя натренировать или выучить, можно только развить. Хайнц надеялся, что сможет многому научиться у Шоттенберга, он хотел лечить людей. Может, поэтому доктор и взял его к себе? – Я думаю, он поправится, – Хельмут улыбнулся, – хотя в таких случаях никогда нельзя знать наверняка. Рейнер заказал себе кофе. Маленькое кафе рядом с Управлением было почти пустым, посетители появятся здесь только к обеду. А пока можно посидеть и подумать в тишине. Невыносимо хотелось спать, а ещё сломать что-нибудь. И есть. Рейнер посмотрел на меню, булочки, пышные и аппетитные рассыпались редкими искорками помех. Недалеко отсюда под землёй тянулись толстые провода с высоким напряжением. Он не знал, для чего они были нужны Четырнадцатому Управлению, занимавшемуся связью и средствами слежения. Его это никогда не интересовало, только немного раздражала рябь на электронном меню. Рейнер свернул экранчик, у него было то странное состояние, когда тело настоятельно требует еды, но от одного взгляда на съестное начинает мутить. Подумав, он заказал ещё одну чашку крепкого кофе и шоколадную булочку. У него на руках были все кусочки головоломки, осталось только собрать их. И так, мотивация. Во всём, что говорил Вольфганг, сквозил страх. Он боялся Индиго. Слишком долго работал рядом с ними, слишком много знал о них. Людям немного проще, они привыкли, что есть кто-то более сильный и более умный. Но Вольфганг, у него были великолепные способности, лучшие модификации, и всё равно он чувствовал себя слабее и глупее них. Их замыслы и многоходовые игры были для него слишком сложны и непонятны, что уж говорить об остальных. Разум Индиго пугал его. Интеллектуальные способности химер усиливаются с помощью точно подобранного набора генов, но с Индиго всё иначе. Никто не знает, откуда они берутся и берутся ли вообще. Или они были всегда, вечные дети с разумом, намного превосходящим человеческий. Чем совершенней химера, тем труднее ей принять свою неидеальность, слабость. Страх, неосознаваемый, скрытый, жил в нём уже давно. Наверное, он есть во всех, кто сталкивался с Индиго, смотрел им в глаза, говорил с ними. Вольфганг увлекался историей, он искал упоминания об Индиго, чтобы понять их, но нашёл информацию о Детях Богов. Конечно, это не могло не заинтересовать его. Рейнер взял в руки чашку с кофе. Кусочки понемногу соединялись в его мозгу. Потом он увидел медицинские данные Индиго и придумал план. Спасти Империю. Вольфганг всегда был тщеславным, он хотел славы Империи, ясности, движения. Наверное, пришло время. Империя восстала из пепла Войны, укрепилась, набрала сил, теперь пора двигаться вперёд. Война – это тоже движение, только наружу, а не внутрь. Мир изменился, а Вольфганг всё также жил прошлым, описанным в его книгах. Рейнер отщипнул кусочек шоколадной булочки. Такой простой мотив, такие сложные последствия. Дети ведь тоже не были слепым орудием, если верить Рейденбергу. Старик, которого они называют Пророком, фактически принёс их в жертву, а до этого натравил на Индиго. Ещё один враг. Кто он и какие цели преследует? Рейнер замер. Если то, что рассказал Рейденбергу Эдерик, правда, то поселений может быть больше. Даже если Дети приняли смерть добровольно, убили их всё равно военные по приказу Индиго. А правды никто не узнает, если Эдерик попробует возражать Пророку, проживёт он не долго. Он достаточно умён, чтобы молчать. Итак, вполне логичная версия, подкреплённая фактами. Рейнер достал телефон. – Штандартенфюрер Рейденберг, мне нужно встретиться с вами, – Рейнер поставил на стол пустую чашку и потянулся за второй, – в кафе напротив главного входа в Управление. Я буду ждать вас. Рейнер захлопнул раскладушку. Ему стоит об этом знать, и мотив тоже. Некоторые вещи лучше хранить в тайне, но знать эту тайну должны несколько людей, те, кому не выгодно её выдавать. Если умрёт один, другой сохранит нужные знания. В этом деле информация имеет слишком большое значение. К тому же, она может пригодиться в будущем. Нельзя рисковать потерей хотя бы крупицы. Значит, всё-таки месть, как же банально. Но эффективно. Лестница. Выше, ноги скользят по ступенькам. Влага сочится из стен. Быстрее. Он сзади. Слышу его дыхание. Шаги, гулкие, медленные. Тускло мечется пламя свечи. Боль. Раскалённые иглы впиваются в мозг. Крик. Горло разрывается. Паутина липнет к лицу. Бежать. Быстрее. Холод, ветер по ногам. Ладони содраны об острые камни. Влага, липкая, разъедающая. Бежать. Быстрее. Быстрее. Звонок телефона выдернул Харальда из очередного липкого кошмара. Было уже позднее утро, вчера вечером он поздно вернулся домой и отправился в свою комнату, даже не заглянув на кухню. Трус. На столике рядом с кроватью лежали последние листы, исписанные почерком Дэнеля. Он закончил работу, которую Харальд получил ему в самом начале расследования. Через полчаса после его возвращения Солнышко принесла ему ужин, она выглядела бледной и растерянной и ушла, ничего не сказав. Харальд заставил себя встать и пойти к Отто. В комнате было темно, по столу были разбросаны листы с его исследованиями крови Вольфганга. Сам Отто сидел на кровати и перечитывал статью, написанную Вильгельмом. Харальду показалось, что он выглядит постаревшим. Отто сказал, что на следующий день приедут его родные, незадолго до похорон. Вернувшись к себе, Харальд принялся за остывший ужин. Он заснул в кресле, не раздеваясь. Почему-то очень не хотелось ложиться в постель одному. Прошедший день был неприятно пустым. Ничего, кроме страха и сожаления. Пусто. Звонок Рейнера заставил Харальда встряхнуться. Дело ещё не завершено, пока преступник не казнён, пока не завершено всё, что было начато. Харальд захлопнул за собой дверь. Дождь, мелкий и назойливый, почти мгновенно осел водяным кружевом на кожаном плаще. Тяжёлое, тёмное небо едва не задевало крыши домов. Харальд зашагал по улице к Управлению Имперской Безопасности. Отто очнулся от мутного полусна, когда хлопнула входная дверь. Вчера вечером позвонила сестра, сказала, что приедет утром. Весь прошлый вечер Отто разбирал бумаги по делу. Скорее всего, отчёт им писать не надо будет, но привести в порядок исследования было необходимо хотя бы потому, что это занимало много времени и сил. Стоило ему остановиться, ощущение потери и пустоты появлялось снова. Раз за разом он пытался думать о чём-то другом, отвлечься, словно выныривал из трясины, но боль снова утягивала его вниз, в глубину. За то недолгое время, что Вильгельм прожил в этой квартире, он успел везде оставить свои следы. Вещи, воспоминания, запахи, всё напоминало о том, кого здесь больше не было. Отто встал с постели, он лёг спать поздно, сон долго не шёл, всё время обрывался какими-то смутными кошмарами. Наконец, ему удалось задремать. Ему снился Вильгельм, как всегда, улыбающийся и весёлый. От этого почему-то было особенно тяжело. Глухо зазвонил телефон из-под стопки распечаток. – Отто, это Эльза, – голос сестры звучал тихо, как-то непривычно, – я приехала, мне нужно с тобой увидеться. Можешь прийти в отель «Империя» на Шерстенштрассе? – Да, конечно, – собственный голос показался Отто чужим, – я приду через полчаса. Она ничего не ответила, просто дождалась, пока он первым повесит трубку. Эльза приехала одна, родителей, скорее всего, он увидит уже на кладбище. Как же всё это неправильно. Отто нехотя отправился в ванную. Солнышко открыла дверь кухни, испуганно посмотрела на Отто, и тут же исчезла. Да что это с ней? Девушка почти ничего не говорила с того момента, как они нашли её и Вильгельма. Харальд, да где же он? Дверь, наверное, ушёл куда-то. К Дэнелю, он ведь так и не пришёл в себя. Долго, слишком долго, обычно с такими ранами умирают намного быстрее. У него есть шанс? Харальд к нему слишком привязан, смерть мальчика может сломать его. Отто провёл рукой по лицу. Как можно завидовать или жаловаться на невнимание? Смерть, как свершившийся факт, как бы ты ни старался и что бы ты ни делал. Такое уже было. Молодая, здоровая девушка, какой-то ненужный никому теракт. Они пытались вернуть её гораздо дольше, чем положено по инструкции. Его первая операция, его последний провал. И теперь снова, тепло утекающее между пальцев. В никуда. Холодный душ помог привести мысли в порядок. Можно ли винить врача в смерти человека, которого он не мог спасти? Можно ли винить его за то, что он пришёл слишком поздно? Что не погиб вместе с ним? Вместо него? И кто тогда обвинитель? Просто всё кончается слишком бессмысленно и внезапно. Харальд привык полагаться на логику, и как он теперь объяснит то, что произошло? Причём здесь Вильгельм? Никакой причины нет. Отто выключил воду. Если он собрался идти в отель пешком, ему следовало поторопиться. Дождь, холодный и раздражающий, мгновенно залил очки. Отто чихнул. Он успел замёрзнуть под душем, зато туман в голове немного рассеялся. Мужчина поднял ворот плаща. Низкие тучи на миг окрасились багряным, где-то вдалеке глухо заворчал гром. Проехавшая мимо машина плеснула по ногам мутной серой маслянистой водой из лужи. Отто вошёл в двери отеля и направился к стойке портье. Сестра не назвала номер, в котором остановилась. – Фрау Курштарт в каком номере она остановилась? – Отто снова чихнул. Ему было не важно, как это может выглядеть со стороны. Женщина, одна заселившаяся в номер отеля, скорее всего семейный, мужчина, который пришёл к ней почти сразу после её приезда, фамилии у них тоже разные. Ему не хотелось ничего объяснять. – Номер триста седьмой, она предупредила, что вы придёте, герр оберштурмбанфюрер, – в приторно-вежливом голосе портье звучал намёк на понимание, почти презрительное сочувствие к чужим слабостям. Если назначает свидание женщине, значит, гены недостаточно чисты. Отто поднялся на третий этаж и остановился перед дверью с металлическими цифрами три, ноль и семь. Он не видел сестру больше года, хотя они часто переписывались. Что он мог сказать ей, что объяснить, если сам не находил себе оправдания? Отто постучал, когда понял, что тянуть дальше не имеет смысла. Дверь открылась, на пороге стояла красивая женщина с усталым взглядом. Волосы у неё были немного темнее, чем у него, зато глаза ярче и живее. В юности она была настоящей красавицей, не яркой, зато очень женственной. За ней ухаживали парни даже из более чистых по крови семей, несмотря на её неподобающий цвет волос. Сейчас, после замужества и рождения двух детей, её красота стала более зрелой, законченной. Простое, закрытое платье скрывало фигуру, длинные волосы были собраны в пучок на затылке. – Ну, здравствуй, Отто, – Эльза улыбнулась брату, – заходи. Комната была небольшой, просто обставленной. Отто повесил плащ на вешалку и прошёл в спальню. – Наверное, подумают невесть что, – Эльза повернулась, – Отто, почему ты молчишь? Знаешь, тот военный, бригаденфюрер Гедерберг, мне всё рассказал. Но это ведь только факты, Отто. – Эльза, я… – Отто замолчал. Что он мог сейчас сказать ей? Что сожалеет? Извиниться? Это всё не имело смысла. – Звонил твой друг, Рейденберг, сказал, что расходы берёт на себя и памятник тоже, – Эльза мягко взяла Отто за руку и подвела к старому, немного тусклому зеркалу, висевшему не стене, – посмотри на себя. Ты сам похож на мертвеца. – Эльза! – Отто резко повернулась, – как ты можешь так говорить. Ведь Вильгельм… – Братишка умер. Я всю ночь проплакала, – Эльза положила руку на плечо Отто, – но мы с тобой живы. И мы его помним. Я не хочу потерять ещё и тебя. – Эльза, что такое… – Отто замер. Потерять ещё и тебя? – Что ты имеешь в виду? – Ты себя убиваешь, – Эльза покачала головой, – не позволяешь себе жить. Так не пойдёт. Я не могу потерять сразу двух братьев. Ты ведь не хочешь, чтобы я снова плакала? И мама, и отец. Твой друг тоже очень расстроится, ведь так? – Но ведь я должен был его защитить! – Отто схватил сестру за плечи, – вы доверили его мне! – Но есть вещи, на которые мы не в силах повлиять, Отто, – Эльза мягко отстранила брата, – например, время. Как бы ты этого ни хотел, вспять его не обратить. Мы будем грустить и скучать, но вспоминать только хорошее. – Эльза, я так не могу, – Отто провёл рукой по лицу, – я не могу так просто всё забыть. Я не могу простить себя. – Тогда я тебя прощаю, – Эльза обняла брата, – и прошу тебя, живи. Для меня, для него. Живи и радуйся жизни, как никогда раньше. Ради Харальда и Солнышко? Отто почувствовал, что ткань на его плече стала мокрой. Эльза плакала беззвучно, слёзы просто текли по её щекам. Для неё Вильгельм навсегда останется светлым и весёлым, а ему ещё долго будут сниться в кошмарах его окровавленное тело, разнесённые в щепки панели, слёзы на бледном лице. Эту боль ему разделить не с кем. А как же Харальд? Да, он видел и может понять. Наверное, это так. – Эльза, – Отто погладил сестру по спине, – как родители? – Держатся. Стараются не показывать, как им тяжело, – Эльза отстранилась и вытерла слёзы, – хотя я всё вижу, Кристоф и дети остались с ними. Они приедут завтра утром, перед похоронами. Поблагодари за нас своего друга и всех, кто помог их организовать. Наверное, слишком быстро. Мама хотела, чтобы его похоронили рядом с домом. Может, через некоторое время мы перенесём могилу, когда накопим денег и купим достаточно земли. Но мне не хотелось, чтобы всё это время он лежал в каком-нибудь морге. В моргах всегда так холодно. Никогда не понимала, что ты в них находишь. – Спокойствие, – Отто обнял сестру за плечи, – я совсем расклеился, прости, что тебе пришлось быть сильной. Я не должен был взваливать всё на тебя. – Нет, что ты, ничего такого мне делать не пришлось, – Эльза улыбнулась, – нам надо обсудить некоторые детали, если ты не против. Харальд опустился на стул напротив Рейнера. Уютное, тихое кафе ещё не начало наполняться людьми. Сонная официантка проводила его взглядом. Харальд почти не глядя выбрал себе кофе в электронном меню. – Вам удалось что-то узнать, бригаденфюрер? – Харальд внимательно посмотрел на главу Отдела по контактам с Башней. – Сразу к делу? Вы выглядите усталым, штандартенфюрер, не выспались? – Рейнер заказал себе ещё одну чашку кофе, – он поговорил со мной. Если честно, мне был интересен мотив. – Мне тоже, но не думаю, что он стал бы разговаривать со мной, – Харальд нахмурился, – и что я захотел бы видеть его. – Я понимаю, – Рейнер кивнул, – мотив до обидного простой. Страх, он боялся Индиго, как и многие другие, потому что не понимал. К тому же ему, высокоуровневой химере, намного превосходящей человека во всём, неприятно было осознавать себя всего лишь чьей-то фигурой на шахматной доске. Он был тщеславен, идея о том, чтобы спасти Империю и привести её к славе, не могла его не привлекать. Вольфганг увлекался военной историей, читал мемуары участников Последней Войны, всё, что удавалось найти. Он увидел в Индиго врага, а потом где-то нашёл их медицинские данные, ума не приложу, где. Такой план, многоуровневый и сложный, учитывающий практически все вероятности, как раз в его стиле. Фактически, он даже не предатель, ведь всё это он делал исключительно на благо Империи. – Благие намерения не терпят подобного грубого воплощения, они превращаются в измену, – Харальд взял в руки чашку с горячим кофе, – разве в его плане было что-то неучтённое? По-моему, он просчитал все наши шаги. – Но всё-таки попался. Он не мог учесть элемент хаоса, потому что учесть его невозможно, – Рейнер поднёс кружку к губам. – Элемент хаоса? – Да, случайность. То, что невозможно предугадать, что не поддаётся моделированию, – Рейнер задумчиво посмотрел на Харальда, – в нашем случае это был ваш мальчик, штандартенфюрер. Если бы не он, всё пошло бы по плану Вольфганга. Или вмешалась бы другая случайность. – Его мотивы кое-что прояснили, – Харальд покачал головой, – допросы дали что-нибудь? Сколько ещё его будут держать в Последнем Управлении? – Думаю, признания от него мы не добьёмся, – Рейнер вздохнул, – Вольфганг очень упрямый. Думаю, ещё два-три дня, раньше Алоис не успокоится. Его охраняют лучшие бойцы Последнего Управления, я отправил туда ещё пару химер Башни. Вам не о чем беспокоиться, я позволил случиться непоправимому, дважды я такого не допущу. Моим подчинённым была поручена охрана вашего дома, они не справились. Я должен извиниться перед вами. – Мы квиты, – Харальд посмотрел Рейнеру в глаза. Я отправил на казнь твоего друга, ты позволил погибнуть брату Отто, мы квиты, нам нечего делить. Кто бы ни был виноват, прошлого не исправить, только это может заставить двигаться вперёд. Жить дальше, стремиться к чему-то, помнить. Если не получается двигаться вперёд, то можно остановиться на некоторое время, но ненадолго, иначе умрёшь. Даже если будет жить тело, разум будет мёртв. Самосознание определяет личность человека, статичность делает существование бессмысленным, личность стирается, исчезает. Харальд убрал прядь со лба. – Вы о чём-то задумались, штандартенфюрер? – Рейнер внимательно наблюдал за Харальдом, – мне кажется, вы поняли больше, чем я. Не хотите поделиться? – А вы действительно хотите знать? – Харальд подался вперёд, – у меня есть догадки о том, кто подтолкнул Вольфганга Шварца к этому убийству. Бригаденфюрер, вы, правда, хотите знать? – Пожалуй, нет, – Рейнер откинулся на спинку стула, – знание правды мало кому приносит счастье, а вот смерть гораздо чаще. Мне кажется, я начинаю догадываться, кого вы имеете в виду. Я не хочу знать, произнесённые слова делают подозрения и опасения реальностью. Я предпочту сохранить свою веру, честь и жизнь. – Вы правы, я тоже пока промолчу, – Харальд несколько расслабился, – спасибо, что рассказали мне о мотивах Вольфганга. Причину всегда надо знать, чтобы не повторить или вовремя заметить повторение, а вот первопричина пусть лучше остаётся тайной. – Напоследок я хочу сказать вам кое-что о Детях, – Рейнер поставил на стол пустую чашку, – они были жестоко вырезаны военными, если есть другие поселения, те, откуда приходит и куда уходит этот Пророк, они будут мстить. Возможно, пройдёт какое-то время, но они придут. Пророк приносил из тех поселений древние знания, кто знает, что ещё там сохранилось. – Я запомню ваши слова, бригаденфюрер, – Харальд слегка наклонил голову в знак благодарности. – Тогда не буду вас больше задерживать, – Рейнер встал и опустил карту в щель на столе. Небо за окном, казалось, опустилось ещё ниже. Ещё немного, и оно упадёт на землю, раздавит и сметёт всё, что её уродует. Рейнер вышел на улицу. Дождь усилился, и мутные потоки воды с болезненными рыжеватыми пятнами текли по мостовой, вынося из подворотен мусор и грязь. Дворники в защитных костюмах с баллонами за спиной мелькали в толпе. Зима в этом году задерживалась, первый снег давно растворился в потоках дождя. Уже к обеду от мусора не останется и следа, сколько полиция ни вела борьбу за чистоту, всегда находились те, для кого утилизация отходов кажется слишком дорогим излишеством. Рейнер вздохнул, оставленный на улице мусор накапливал радиацию и вредные примеси из дождя и снега. Если вовремя его не утилизировать, могут возникнуть проблемы. Этим утром мусора было слишком много, значит, скоро опять будут проверки и облавы, несколько дней весь город, особенно центр, будет гудеть как неисправный трансформатор. Чистота и строгое соблюдение закона, дисциплина и порядок, то, что помогло людям выжить. Не стоит забывать об этом. Опять будут показательные казни и выселения на окраины к самым Пустошам, людям надо напомнить, что угроза никуда не исчезла, что враг всё ещё ждёт своего часа. Сколько же должно пройти лет, чтобы на Пустошах появилась жизнь, сколько должно пройти лет, чтобы люди получили право не вспоминать о Войне каждую минуту своей жизни, не бояться каждой дождевой капли и порыва ветра? Метеослужбы очень внимательно следят за перемещением воздушных потоков и перемещением дождевых и снеговых туч. Когда ветер дует с Пустошей, весь город замирает, закрытые окна и двери, включённые на полную мощность очистители воздуха. Потом на улицах мёртвого города появляются дворники в защитных костюмах, на спинах которых висят тяжёлые баллоны с дезактиватором. Изуродованная, больная земля не даёт людям забыть о том, что они с ней сделали. Рейнер поднял голову, подставляя лицо струям дождя. Последнее время ему всё чаще казалось, что они проиграли. Именно потому, что выжили. Харальд вышел из машины и помог выбраться Солнышко. Девушка молча куталась в плотную чёрную шаль и беззвучно плакала. Отто подошёл и обнял её за плечи. Вчера весь день Харальд провёл в больнице. Он сам не знал, чего ждал. Наверное, конца, каким бы он ни был. Ближе к обеду Харальд позвонил домой, трубку взяла Солнышко, она сказала, что Отто ушёл на встречу с сестрой. Время тянулось бесконечно медленно, но, по крайней мере, он не был один. А Солнышко? Харальд не смог заставить себя уйти, пустота внутри росла предчувствием чего-то непоправимо страшного. Единственное, на что его хватило, это предложить Отто взять девушку на похороны, чтобы она тоже смогла проститься с Вильгельмом. Дождь почти утих и оседал на одежде едва заметной моросью. Они приехали не последними, но у могилы уже успела собраться небольшая толпа. Одногруппники, знакомые, у Вильгельма было много друзей. Кто-то плакал, кто-то молчал. Над открытой могилой возвышался каменный мальчик с крыльями. Харальд позвонил Сигу и попросил его заказать такой, какой он ставит для своих. Заказ выполнили в рекордные сроки, памятник установили прошлой ночью. На мраморном лице была улыбка, такая, какая была у Вильгельма. Каменный мальчик был точной копией того, чей покой он теперь охранял. Холодный камень почему-то показался Харальду тёплым. Наверное, потому что таким был Вильгельм, светлым и тёплым. – Герр Отто, – к ним подошёл юноша в чёрном костюме, – меня зовут Юрген, я друг… был другом Вильгельма, может, он говорил обо мне. Да, наверное, говорил, вы прислали мне вчера его работу. Я просто хотел сказать, я обязательно издам её. Автором будет Вильгельм, это ведь его работа. Я знаю, вам, наверное, очень тяжело. Я хочу сказать, я понимаю. Когда я был ещё ребёнком, мою кузину убила химера, работавший телохранителем у её отца. Я понимаю, это ужасно, но Вильгельм, он ведь всегда улыбался. – Я знаю, – Отто кивнул, – благодарю за статью, она была для него очень важна. – Нет, я не то хотел сказать, – Юрген замолчал, – я постоянно втягивал его в авантюры, и он всегда чувствовал себя потом виноватым перед вами. Но ему это нравилось, нравилось жить. Он умел согревать одним своим присутствием, одной улыбкой. Я этого никогда не забуду. Он как-то сказал, что, улыбаясь, ты даришь другому человеку тепло, и тебе самому тоже становится теплее, ты ничего не теряешь. Я буду всегда хранить его улыбку в своём сердце и улыбаться тем, кому он сам хотел бы улыбаться. Потому что подаренное тепло не исчезает. Юноша улыбнулся, по щекам его текли слёзы. Отто почувствовал, как рвётся наружу застрявший в горле комок. Юрген понимал его брата, наверное, лучше, чем он. Харальд скользил взглядом по толпе. Студенты-медики, просто знакомые, кто-то просто в чёрном, кто-то в военной форме. Родители Отто, седой, но ещё крепкий на вид мужчина с военной выправкой и хрупкая женщина, спрятавшая лицо в платке, стояли у самого гроба. Взгляд зацепился за одинокую фигуру, стоявшую чуть в стороне. Рейнер, что он здесь делает? По выражению его лица, как всегда, понять ничего нельзя. Харальд подошёл к родителям Отто, ведя под руку Солнышко. Девушка спрятала волосы под плотным покрывалом, они вряд ли подумали бы, что она может быть с окраин. От обычного обмена соболезнованиями и любезностями у Харальда заболела голова. Даже здесь, даже в таких обстоятельствах, обычная вежливая маска помогала скрыть неподобающее горе и пугающую пустоту. Вильгельм был одет в белое. Лёгкая улыбка, закрытые глаза, он казался таким спокойным. И живым. Белая ткань скрывала рану на горле. Харальд коснулся кончиками пальцев губ Вильгельма. Прощай и спасибо тебе, я буду помнить. Рейнер отвернулся от каменной статуи юноши с крыльями и зашагал по дорожке. У того, кто сделал это изваяние, определённо был талант, где только Рейденберг нашёл его за такое короткое время? Хотя у него, как у каждого следователя, должна быть своя сеть информаторов и связей. Людей на похороны собралось на удивление много. Рейнер прокрутил в голове досье: отличник, душа компании, хорошо ладил с преподавателями и однокурсниками. Хороший мальчик, будущий хирург, был. Рейнер узнал в толпе нескольких врачей, которые вели практические занятия в Медицинской Академии. Зачем он сам пришёл сюда? Всего лишь часть расследования, которое он курировал. Не такая уж важная, если подумать. Утром он получил ещё один доклад из больницы, юноша пока не приходил в сознание. Вольфганг, зачем ты это сделал? Рейнер бесцельно брёл по кладбищу, пытаясь привести мысли в порядок. Зачем? Ты никогда не убивал без цели. Носком сапога Рейнер больно ударился о выступающий из-под земли раскрошившийся камень, бывший когда-то частью чьей-то надгробной плиты. А на что способен человек, потерявший всё, отчаявшийся? На всё. Если бы Индиго не настояли на участии Рейденберга, ничего бы не случилось. Это ведь дело Башни, причём внутреннее. А уж если поручили, так хоть обеспечили бы защитой как следует. Если бы не Индиго и не Башня, Вильгельм был бы жив, и с тем мальчиком тоже всё было бы в порядке. Человеку свойственно искать причину, как много мог бы найти Рейденберг, если бы пытался понять его мотивы сам? Как много, о Детях, Индиго, Войне? Вольфганг хотел заставить Рейденберга узнать правду об Индиго и возненавидеть их. Он хотел сделать его своим преемником, наследником своей воли. Рейнер усмехнулся. Что ж, мальчик Рейденберга, теперь судьба Империи в твоих руках. Отто положил букет белых цветов на свежую могилу. Вот и всё, закончилось. Только мраморный мальчик с крыльями продолжает улыбаться, спокойно и просто. Эльза помогла матери сесть в машину. Отто видел, как она плакала, когда прощалась с Вильгельмом. У него слёз не было, только горечь, от которой трудно дышать. Наверное, это было неправильно, ненормально, только ему казалось, что от улыбки каменного мальчика веет холодом. Никто из тех, кто подбадривал его сейчас, не видел разорванной гортани и губ, запачканных кровью. Отто почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Неужели этот страх будет преследовать его всю оставшуюся жизнь? Вильгельм всегда просил его улыбнуться, ему не нравилось, когда брат был мрачным. Они все говорят, надо жить дальше, но ни один не объяснил, как. Как не видеть кошмаров, не думать, не вспоминать, глядя на его вещи. Ему вдруг захотелось уйти как можно дальше от всех этих людей, лица стали казаться оскаленными, фальшивыми масками. Отто вежливо кивнул в ответ на очередные сочувственные слова. Кто-то взял его за локоть и оттащил в сторону. – Отто, отвези Солнышко домой, – Харальд внимательно посмотрел на друга, – как ты себя чувствуешь, ты какой-то бледный. Я вызову такси. Отто кивнул. Как он сказал? Да, точно, девочка, Солнышко. Имя, их маленькое, с Харальдом на двоих, преступление. Харальд же был там, он может понять. Понять? Он не ладит со своими братьями, почти не общается с сёстрами, а после ареста и казни Рихтера они сами не захотят его видеть. Но ведь у него тоже был кто-то важный. Да, точно, Дэнель, он же сейчас в больнице. Отто позволил Харальду усадить себя на заднее сиденье машины. Вода. Холодная, льётся. Нет ничего. Пусто. Звук. Он приходит откуда-то изнутри. Мерный однообразный ритм. Хочется спать. Так больно там, откуда приходит звук. Мягкое. Что-то касается. Тёплое. Осталось воспоминание. О том, тёплом. Холодно и пусто. Больно. Если не буду стараться, будет ещё больнее. Должен. Что и кому? Не помню. Почему так больно? Он этого хочет, так я стану сильнее. Кто он? Не помню. Ладонь, была, точно. Тёплая. Хочу прикоснуться. Где она? Не знаю. Вода, журчит. Нельзя спать. Тянусь, ближе, он так близко. Солнышко обняла себя за плечи. Ей было холодно, раньше ей никогда не было так холодно рядом с Отто, но сейчас он отдалился, стал замкнутым, перестал обращать на неё внимание. Она понимала, что ему сейчас тяжело, что нужна поддержка, но не могла заставить себя заговорить с ним. Отто стал каким-то чужим. Ей нравился Вильгельм, он был добрым и забавным, часто помогал ей на кухне. Солнышко раньше думала, что мужчина никогда не станет помогать женщине на кухне. Она ужасно тосковала по нему. К тому же смерть Вильгельма напомнила ей о брате. Девушка плотнее закуталась в чёрную шаль. Как хорошо, что ей удалось попрощаться с Вильгельмом, тело брата им так и не вернули. Солнышко понимала, что должна найти в себе силы, помочь Отто, она помнила, как тяжело ей было, но не могла. Она сама слишком тосковала по Вильгельму, а лгать Отто не хотелось. Солнышко выглянула в окно автомобиля, тяжёлые тучи медленно ползли, задевая крыши домов. Скоро снова польёт дождь, ей всегда казалось, что это очень правильно, когда в такие дни идёт дождь. Всегда можно сказать, что это капли дождя на щеках. Солнышко вздохнула, Харальд опять уйдёт на весь день в больницу. Только бы Дэнель поправился. У Отто хорошая семья, хоть они и смотрели на неё странно. Хорошо, что Харальд догадался взять её с собой, так никто и не подумает, что она как-то связана с Отто или Вильгельмом. Связана, ей ведь так этого хочется. Харальд вышел из машины и направился к двери. Отто с Солнышко шли за ним. Их никто не ждал, дом был тёмным и пустым. Как давно последний раз он входил в тёмную прихожую, разогревал ужин, и садился с книгой в кресло? К хорошему быстро привыкаешь. Харальд помог Солнышко снять шаль. – Отто, я сейчас еду в Управление, мне надо составить внутренний отчёт по делу. Займись, пожалуйста, медицинской частью, – Харальд посмотрел на друга, – не хочу затягивать, сможешь сделать до завтра? – Да, конечно, – Отто кивнул и направился в свою комнату, – мне надо будет заехать к родителям, когда вернусь, сразу сяду за отчёт. – Солнышко, я вернусь поздно, оставь мне что-нибудь на ужин, – Харальд улыбнулся девушке. Получилось слишком устало, но он надеялся, что достаточно искренне. Солнышко кивнула и улыбнулась в ответ. Водяная взвесь висела в воздухе, липким туманом ложась на кожу. Харальд шёл по знакомым улицам к Управлению. Рейнер настоял, чтобы доклад по расследованию он готовил в Башне. Опять этот приторный цветочный запах, ощущение чужого присутствия в голове, чужого взгляда. Почему-то ему всегда тяжело было там находиться. Мимо пронеслась чёрная бронированная машина, Харальд свернул на узкую тихую улочку. Морось грязными потёками оседала на стенах. Рейнер отложил очередной доклад. Он вернулся совсем недавно, за время его отсутствия на столе появилось пять новых дисков и три распечатки. Часть этой работы раньше выполнял Вольфганг. Рейнер вздохнул и потянулся за кофе, надо срочно найти помощника, или передать часть работы уже имеющимся. Доклад из больницы пустой, ничего нового, протоколы допросов тоже. Замигал входящий вызов от секретаря, Рейнер нажал кнопку приёма. – Бригаденфюрер, к вам штандартенфюрер Рейденберг, – голос Готлиба звучит уверенно и чётко. – Пусть заходит, – Рейнер провёл рукой по лицу, стирая усталость. Индиго настояли, чтобы материалы по делу не покидали территории Башни, работать он тоже будет в комнате с установленными камерами. Поразительное недоверие к человеку, которому было поручено расследовать их внутреннее дело. Тем более сейчас, когда оно уже почти закончено. Если бы он хотел навредить, то сделал бы это раньше, шансов у Рейденберга было предостаточно. – Садитесь, штандартенфюрер, – Рейнер указал вошедшему Рейденбергу на стул, – я хочу сказать вам кое-что прежде, чем вы приступите к работе. Кажется, я понял причину нападения Вольфганга на дом вашего коллеги, бригаденфюрера Денненберга. – И какова же она? – Харальд постарался сохранить на лице бесстрастное выражение, – больше всего это походит на злобу и ненависть проигравшего, хотя это не его стиль игры. – Верно, мне кажется, Вольфганг решил играть до конца, – Рейнер поставил локти на стол, сплёл пальцы и положил на них подбородок, – человек, познавший отчаянье, лишившийся всего, ради чего стоит жить, будет искать спасения в мести. Не важно, как далеко вы зашли бы в поисках правды, он был абсолютно уверен в виновности Индиго, в том, что они являют собой источник всех бед и всего зла. Вольфганг собирался сделать вас наследником своей борьбы. – Звучит почти невероятно, – Харальда откинулся на спинку стула, – сделать своего врага союзником, последователем. Но в тоже время, вполне возможно. – Надеюсь, вы не собираетесь мстить? – Рейнер настороженно посмотрел на Харальда, – мне бы очень не хотелось снова отдавать приказ о вашем аресте. – Нет, думаю, он недооценил меня, – Харальд усмехнулся, – мне не нужно искать правду. – К тому же, он недооценил того молодого человека, – Рейнер кивнул, – штандартенфюрер Рейденберг, можете приступать к составлению отчёта. Разумеется, за пределы Башни он не выйдет, вашему начальству будут даны все нужные разъяснения и рекомендации. Мой адъютант вас проводит. – Благодарю вас, – Харальд встал, – за откровенность. Когда дверь закрылась, Рейнер откинулся на спинку стула. Вот, значит, как. Ему не нужна правда, он не будет мстить. Он говорит так потому, что понимает последствия, или потому, что тот юноша пока жив? Что будет, если он умрёт? Вольфганг рискнул, поставив на карту всё. Он понимал, что отсидеться ему не позволят, не оставят в покое. Слишком хорошо знал, как работает Седьмой Отдел Пятого Управления. Харальд шёл по коридору следом за адъютантом Рейнера. Хотел сделать своим наследником, заставить пойти против Индиго? Мог ли он настолько потерять контроль над собой и трезвость мысли? Вольфганг пытался сделать хоть что-то, пока ещё был на свободе. Сиг помог найти его быстро, но так или иначе его всё равно бы поймали, он не мог не понимать этого. Трагедия, то, что заставляет людей искать причину, объяснение случившемуся, даже если эта трагедия чужая. Неважно, что управляет, любопытство или отчаянье, результат один. Если кто-то задал вопрос, правду утаить уже почти невозможно. Это дело затронуло слишком многих, в надежде понять и спастись они начнут искать ответ. Он мог бы стать тем, кто поведёт всю эту массу за собой, станет тем камнем, за которым последует лавина, тем атомом, с которого начнётся цепная реакция. Сомнительная роль. Харальд вошёл в кабинет, на столе уже были собраны все материалы по расследованию, которым располагала Башня, кое-что он принёс с собой. Дверь закрылась, отрезая его от внешнего мира на ближайшие несколько часов. Харальд привычно окинул взглядом потолок, он смог заметить три камеры слежения, но, скорее всего, здесь были спрятаны ещё несколько. Не доверяют и не стесняются это показывать. Харальд сел и включил компьютер. Солнышко выключила воду. Отто сидел в своей комнате и писал отчёт для Харальда. Он даже не пришёл обедать, ей пришлось отнести ему еду. Девушка вытерла полотенцем щёки. Ей было так одиноко последнее время, она скучала по Вильгельму. И по Отто. Он ушёл так далеко, а у неё не было смелости его позвать. Солнышко вдруг стало страшно. Что, если всё так и останется? Он не выгонит её, но сможет ли она сама оставаться в этом доме? Тело Отто двигалось, работало, питалось, но что-то внутри него умирало, исчезало. У меня не хватит сил вытащить его, если он сам этого не захочет. Солнышко решительно бросила полотенце на сушилку. Если Харальд не сможет, тогда, наверное, не сможет никто. Она должна разыскать его и привести домой. Он нужен Отто. Солнышко бесшумно зашла в спальню и открыла шкаф. Он даже не повернулся, не спросил, не посмотрел на неё. Девушка достала платье, шаль и плащ. Иногда ей приходилось выходить из дома, за продуктами или в обувной магазин. Конечно, почти всё ей доставляли курьеры, но некоторые вещи она предпочитала выбирать сама. Отто никогда не запрещал ей, хотя и просил быть осторожней. Солнышко собрала волосы в пучок и спрятала под шалью. Он даже не заметил, что она ушла. Девушка постаяла некоторое время на пороге, надеясь, что он услышит звук закрывающей входной двери и выйдет посмотреть или остановить её. Было уже совсем темно, свет фонарей едва пробивался через водяную пыль, висевшую в воздухе. Шёл мелкий, холодный дождь, Солнышко поправила шаль и шагнула на улицу. Тихо, только что-то журчит, медленно, неторопливо. Тело какое-то чужое, тяжёлое. Надо встать, не шевельнуться. В лёгких мелкие кристаллики стекала. Вдох. Выдох. Они растворяются, вливаясь обжигающе холодными струйками в кровь. Знакомое ощущение, иглы под кожей. Вдох. Выдох. Тяжело, как же тяжело дышать. Ровный стук сердца, слишком быстро, надо немного медленнее. Вдох. Достаточно, пора просыпаться. Хрустальный купол рассыпается под пальцами. Выдох. Дэнель открыл глаза. Мерно пищали приборы, сеть тонких трубок шла от пакетов с жидкостями к телу. Провода, датчики, прикреплённые к вискам, груди и рукам. Воздух, отфильтрованный и безвкусный. Левая рука поднялась, юноша посмотрел на свои пальцы. Зрение сфокусировалось не сразу. На запястье браслет с несколькими проводами, к сгибу локтя подходят две трубки. Ладонь медленно опустилась на грудь, бинты, не понять, что под ними. Юноша глубоко вдохнул, потом выдохнул. Не больно, совсем ничего не чувствую, наверное, обезболивающее. По очереди напрячь и расслабить мышцы. Всё работает, хоть и отзывается не сразу. Юноша упёрся ладонями в койку и попробовал сесть. Приборы протестующее запищали, и Дэнель отсоединил несколько проводов. Сколько он провёл здесь времени? Несколько часов, дней? Вряд ли больше недели. Юноша выстроил в своей памяти воспоминания последних минут перед тем, как он потерял сознание. Как же глупо подставился. Вильгельм мёртв, это он знал абсолютно точно. Дэнель ещё помнил, как хрипящее, заливающееся кровью тело упало на пол. Харальд в опасности. Он был здесь. Дэнель отсоединил ещё несколько проводов и выдернул иголки капельниц. Он приходил и сидел рядом, долго, он звал его назад. Если бы не его голос, он мог бы заблудиться. Я обещал. Кардиограф выписал длинную прямую линию, замигал красной лампочкой опасности. Скоро здесь будут медики, скорее всего, они следят за показаниями приборов откуда-то из другой комнаты. Босые ступни коснулись холодного пола. Надо возвращаться к Харальду, он ждёт меня. Отто устало потёр глаза. Составление отчёта помогло отвлечься, но сейчас у него ужасно болела голова. В квартире было тихо, и непривычно пусто. Даже когда Вильгельм жил с родителями, здесь никогда не было так пусто. И темно. Здесь будет темно, даже если включить свет. Отто прикрыл глаза. Ну и пусть, так даже лучше. Темно и тихо, самое подходящее состояние. Больше некуда спешить, не к чему стремиться. Какие бы ни были у него мечты, к чему бы он ни стремился, кого бы ни пытался защитить, у него никогда ничего не получалось. Всё напрасно. Отто вышел из комнаты и пошёл на кухню. Одиночество – достойная расплата за слабость и бессилие. Жить дальше, чтобы помнить об утраченном. Скоро он сможет вернуться к работе. Мертвецы не жалуются, не требуют, и навредить им уже невозможно. Рано или поздно всё станет, как было, ежедневная рутина, выходные за книгой. Наверное, отец хотел бы, чтобы он женился, но разбивать эту скучную жизнь чем-то новым было болезненно страшно. Ничего, все раны заживают, когда проходит достаточно времени. Если, конечно, пациент жив. Харальд сохранил документ, распечатал и записал копию на отдельный мини-диск. На написание отчёта потребовалось больше времени, чем он рассчитывал. Слишком много данных, большая часть которых ему была не нужна, слишком много дублированной информации. Харальд устало бросил взгляд на камеру в углу комнаты и выключил компьютер. Пора возвращаться домой и поговорить, наконец, с Отто. Написанный отчёт завершает дело, так всегда говорил его предшественник и учитель штандартенфюрер Гедельберг. За дверью его уже ждал адъютант Рейнера, он забрал диск, копию и распечатку и приказал охраннику проводить Харальда до выхода. Конечно, он мог бы и сам найти дорогу, они просто следят, чтобы он не свернул, куда не следует. Харальд усмехнулся, паранойя весьма заразительна. Голова немилосердно болела, ощущение чужого взгляда не исчезало с тех самых пор, как он вошёл в Башню. Дождь висел в воздухе холодной водяной пылью, оседал потёками на стенах. Фонари тянулись вдоль улицы мутными белыми шарами и почти ничего не освещали. Харальд подумал, что нет смысла заходить в больницу, ему бы сообщили. Доктор сжал кулаки, ему хотелось накричать на санитарку. Этой ночью она должна была дежурить за пультом, следить за показаниями приборов в нескольких палатах. В том числе и в той, особенной, за которую он отчитывался перед бригаденфюрером из Башни и штандартенфюрером из Отдела по особо тяжким. За той, которая сейчас была пуста. Санитарка пошла за кофе и заболталась со знакомой из родильного отделения. Её не было на посту больше получаса. – И что я должен, по-вашему, сообщить господам офицерам? – Хельмут подцепил пальцем одну из игл капельниц и поднял на уровень глаз, – он был без сознания, хотите сказать, он просто встал и ушёл? В больничной одежде? Немедленно вызовите ко мне начальника охраны, мне нужны записи камер наблюдения. – Но, доктор… – Хайнц робко поднял глаза на учителя, – в палате прилегающей части коридора камер не было, поэтому его туда и положили, это было условие господина из Башни. – Я знаю, но в остальной больнице камеры есть, где-нибудь он мог попасть под объектив, – Хельмут нервно сжал тоненькую трубочку, – он ведь шёл на поправку. Если это похищение, они же не знают, как его лечить. Плохо дело. Быстрее, где же этот начальник? – А может, всё-таки скажем военным, – Хайнц набрал номер телефона начальника охраны, – он найдут быстрее. – Это мой пациент, я за него отвечаю, – Хельмут подошёл к приборам, – надо бы ещё посмотреть, какими были последние зафиксированные показатели. Дэнель убрал мокрую прядь волос со лба, босым ногам было немного холодно, но не настолько, чтобы этого его беспокоило. Он раньше не бывал в этой части города, но примерное направление помнил. Харальд однажды отправил его с поручением и показал план города. Мимо пронеслась чёрная бронированная машина, за ней ещё одна, идущая мимо женщина подозрительно посмотрела на Дэнеля. Наверное, ей показалось странным, что кто-то решил прогуляться под дождём в больничной одежде и босиком. Прохожих почти не было, только пустые улицы, смазанные очертания домов и мутные шарики фонарей. Дэнель прикрыл глаза, ему надо вернуться к Харальду, но как его найти? Юноша повернул направо, в узкий проход между двумя домами. Он уже почти вышел на параллельную улицу. Девушка появилась из мутного тумана и едва не врезалась в него. Длинная юбка, тёмная плотная шаль скрывает лицо и плечи. Что-то знакомое. – Простите, – пролепетала девушка и подняла глаза, – Дэнель? Это ты? Это ведь не можешь быть, но кто же ещё! – Это я, Солнышко, – Дэнель наклонил голову к плечу, – что ты здесь делаешь? – Это я должна спросить, – Солнышко всхлипнула, – я думала, ты при смерти. Даже не знаю, я искала Харальда. Не могу так больше, Отто так изменился после… ты ведь не знаешь? – Знаю, – перебил девушку Дэнель, – я знаю, прости, что не смог защитить. Но я тоже должен найти Харальда. Пошли вместе. – Хорошо, – Солнышко улыбнулась, – но ты же замёрзнешь, во что ты одет? Возьми мою шаль, хоть немного согреешься. Бессмысленный разговор, ненужные фразы. Они оба слишком удивлены, чтобы спросить, слишком плохо понимают, что делают, чтобы объяснить. – Нет, тебе она нужнее, – Дэнель улыбнулся в ответ, – согреюсь дома, когда вернёмся, так что давай искать. Девушка кивнула. Дэнель задумчиво посмотрел на желтоватый мутный шар фонаря. Для Отто потеря брата стала тяжёлым испытанием. Наверное, если бы что-то случилось с Харальдом, ему самому были бы безразличны все остальные. Нет, ему бы стало безразлично всё. – Что с Вольфгангом? – Дэнель шёл вслед за девушкой, – его смогли найти? И сколько времени прошло? – Его поймали той же ночью, помог информатор Харальда, – Солнышко задумалась, – это было три дня назад. Как тебе удалось так быстро поправиться? Ты хорошо себя чувствуешь? – Сложно сказать. Пока действуют лекарства, вроде нормально, – Дэнель пожал плечами, – я не знаю, просто очень хотелось вернуться, вот и всё. Он ведь ждал меня. – Да, всё свободное время проводил в больнице, – Солнышко убрала выбившуюся прядь под шаль, – сейчас он должен быть в Башне. Харальд поднял воротник плаща. Было уже поздно и на центральных улицах почти никого не было. Вдалеке послышались раскаты грома, ночью будет гроза. Мимо проехала машина, расплескав воду из лужи, звук тормозов ударил по ушам. Харальд рефлекторно повернул голову. На противоположной стороне улицы стояли двое, девушка, закутанная в тёмную шаль и юноша в белом. Лиц не рассмотреть в мутной пелене дождя. Харальд замер. Дорога была пустой, ни одной машины видно не было. До пешеходного перехода всего несколько шагов. Харальд вышел на проезжую часть. Невозможно, просто не может быть. Юноша в белом сделал шаг вперёд, навстречу. Мокрый чёрный асфальт под ногами, водяная пыль в воздухе с бликами отражённого света фонарей. Нереальный мир. Харальд протянул руку, Дэнель улыбнулся и сжал его пальцы. – Нэль, – мужчина притянул юношу к себе, обнял, – как же я скучал по тебе. – Я тоже, Харальд, – Дэнель улыбнулся и спрятал лицо на груди мужчины, – спасибо, что был рядом. Я слышал, как ты звал меня. Невозможно. Харальд уткнулся лицом в волосы Дэнеля. Тёплый, сердце стучит под ладонями. Вернулся. – Харальд, Дэнель, – Солнышко нервно теребила край шали, – посреди дороги же, успеете ещё, ну. Харальд поднял голову и посмотрел на Солнышко. Что она здесь делает? И правда, они же стоят на проезжей части. Харальд обнял Дэнеля правой рукой за плечи и подошёл к девушке. Она подняла бледное лицо и посмотрела на него. – Солнышко, как ты здесь оказалась? – Харальд нахмурился, – что-то с Отто? – Я понимаю, что не должна жаловаться, но он меня совсем не замечает. Как будто этот мир для него больше не существует, – Солнышко упрямо сжала губы, – я понимаю, что он чувствует. У меня умерла младшая сестра, она долго болела, и брата казнили, ещё один брат с собой покончил. Я понимаю, что значит потерять, но я просто не могу до него докричаться. Харальд, прошу тебя, сделай хоть что-нибудь, спаси его! – Да, конечно. Я давно должен был это сделать, прости меня, Солнышко, – Харальд улыбнулся, – прости мне мой эгоизм. Нам пора возвращаться. Нам всем пора возвращаться. Харальд закрыл дверь за Солнышко. Руки Дэнеля были такими холодными, он ведь даже не сразу заметил, во что юноша был одет. Сбежал, значит? Сейчас в больнице, наверное, паника. Ничего, им полезно. Харальд провёл рукой по волосам Дэнеля. – Иди в спальню, – тихий шёпот, – я скоро приду. Он будет ждать его, как всегда будет ждать. Солнышко пришла к нему за помощью, Нэль вернулся. Осколки собирались, перестраивались, соединялись снова, с трещинами и шрамами, но вместе. Осталось вернуть последний. Харальд зашёл в комнату друга. На столе горела лампа, Отто дописывал отчёт. Когда Харальд вошёл, он обернулся. Взгляд спокойный и пустой. – Отто, что ты делаешь? – Харальд подошёл к другу, – почему ты здесь? – Я дописываю отчёт для Башни, как ты и просил, – в голосе лёгкое удивление, – что-то не так? – Отто, что тебе говорила твоя сестра? О чём тебе говорил я, ты помнишь? – Харальд подошёл ближе, – или мне напомнить тебе? – Я не понимаю, о чём ты? – Отто выглядел спокойным, слишком невозмутимым, – всё хорошо. Всё в полном порядке. – Это не так. Ты сам разве не видишь? Что ты творишь с собой и Солнышко? Со мной, с нами? – Харальд медленно выдохнул. Надо успокоиться, так не пойдёт. Всё хуже, намного хуже. – Я? Я ничего не делаю, – Отто обхватил себя руками за плечи, – ничего странного или неправильного, ведь так? – Именно это и плохо. Сейчас ты больше всего похож на своих клиентов. Холодный, бесчувственный, мёртвый, – Харальд покачал головой, – ты уходишь всё дальше, я не собираюсь отпускать тебя. – Харальд, что с тобой? – Отто недоумённо посмотрел на друга, – я не понимаю. – Ты всё понимаешь, – Харальд сжал руку в кулак, – я многое готов понять и простить, но то, как ты обошёлся с Солнышко... Как ты мог бросить её одну? Харальд почти кричал. Страх за друга, напряжение последних дней, рвались наружу, выплёскиваясь, мешая думать, подбирать доводы. – Как ты мог оставить её, разве не проще согреться, когда сам кого-то греешь? Разве она тебе чужая? Разве она не скучает по Вильгельму? – Харальд схватил Отто за ворот рубашки, – если не хочешь жить для себя, живи хотя бы для неё. Для меня. Может, тогда ты поймёшь, что это не так уж плохо – жить! – Харальд, – Отто смотрел в глаза друга. Так холодно и темно было, потому что без неё? Жить ради кого-то, если не можешь для себя. Жить, а не притворяться живым. Так больно. Разве можно согреть кого-то, когда сам замерзаешь? Разве можно? Холодный, замкнутый и молчаливый вчерашний студент Академии, однажды ночью появившийся на пороге его дома с едва живым юношей, которого он почти не знал. Первая встреча. Они до этого разговаривали всего-то пару раз. Такой же замкнутый и холодный заместитель начальника отдела, следователь. Харальд тогда много времени проводил в морге, расспрашивал, пытался запомнить. Первое дело, они вместе расследовали гибель детей, которых приносила в жертву одна секта. Они тогда напились вместе. Харальд казался ему странным, холодным, неживым. У Отто были заботливые родители и старшая сестра, Вильгельм, он не мог понять такой отстранённости Харальда. Тогда он просто существовал. Теперь наоборот, да? Ты жив, а я нет. Почему он вспомнил всё это? Даже во тьме есть надежда. – Напав на твой дом, он хотел лишить меня всего, надежды, желания жить, – Харальд говорил тихо, едва слышно, – довести до отчаяния, чтобы я начал искать виновных и нашёл. Индиго, он хотел, чтобы я продолжил его борьбу. Я не хочу проиграть ему. – Я тоже, – Отто опустил голову, – я тоже не хочу. Прости меня, я подвёл тебя. Всё то, что ты сказал, что говорила моя сестра, я не понимал. Нет, я просто не хотел слышать. Харальд, мне больно. – Я знаю, – Харальд устало улыбнулся, – она ждёт тебя. И очень скучает. Я тоже. Тебя так долго не было, возвращайся. Резко и неприятно резанул по ушам звонок телефона. Харальд разжал руки. Это из больницы? Тогда почему сердце так сильно колотится об рёбра? Харальд раскрыл раскладушку. – Штандартенфюрер Рейденберг, – голос Рейнера звучал взволнованно, – Вольфганг сбежал.