Альквалондис. Жемчуг и пепел.

***

Дверь, зеркало, комод, русалка — все противно раздваивалось. Хисильмэ попыталась вспомнить, как оказалась в своей комнате, но сразу разболелась голова, особенно висок. Дотронувшись до больного места, пальцы вляпались во что-то липкое и пахнущее травами. Она попробовала подняться и застонала от боли в левой коленке, припоминая стальные руки светловолосого нолдо. На прикроватном столике откуда-то появились разноцветные склянки и льняные мешочки с надписями. «Ниссамельда цветы», — только и смогла прочесть Хисильмэ расплывающиеся контуры, — висок пронзил клин. Она потянулась, чтобы взять голубой пузырек, украшенный разноцветными кристаллами, но резко отпрянула, заметив краем глаза кого-то, неподвижно сидящего в кресле. Хисильмэ перевела дыхание и медленно выглянула, прикрываясь краем кисейного полога. В её плетёном кресле, которому пришлось очень туго из-за эдакой непомерной ноши, дремал тот самый Лис из трюма, как там его прекрасно-рукий, что ли. Его голова была откинута немного назад, волосы рассыпались и скрыли лицо. Длинные ноги занимали почти полкомнаты, правая рука свешивалась до пола, а левая покоилась на груди. Он странно подергивался и тихо постанывал. Удушливая волна дурноты заставила Хисильмэ опуститься на подушки. Лис резко вскинулся. Убрал волосы за ухо, обнажив напряженный влажный лоб и сведенные брови. Хисильмэ задёрнула полог и зажмурилась. Плетеное кресло скрипнуло. — Боялся, ты не очнёшься, — раздался совсем близко чуть хриплый низкий голос. Загремело стекло и зашуршали мешочки. Прянул сильный сладко-горький аромат трав. — Понимаю, меньше всего ты хочешь говорить с кем-то вроде меня. Я бы на твоем месте тоже не хотел. И не надо. Сейчас нам главное — восстановить связь твоих феа и хроа. Хисильмэ возмутило то, с какой лёгкость и наглостью этот Лис хозяйничает в её покоях, и она открыла глаза. Увидев нолдо, стоящего в полный рост, с клинком на поясе, она подрастеряла свой пыл и глянула на стол. Над маленьким прозрачным сосудом, с чистой, как слеза, жидкостью, горело синее пламя, а над ним висел горшочек на хитрой подставке. «Что он собирается со мной делать?» — подумала Хисильмэ и опять взглянула на него. Майтимо поймал ее взгляд через кисею, изобразил на лице то ли улыбку, то ли ухмылку и сказал. — Горькое. Потом дам тебе мёд. Хисильмэ любила мёд, особенно нисамэльдовый. Он был редкостью в Альквалонде. Но, причём тут мёд? Она отодвинула кисею, отсела подальше к стене и подтянув покрывало к самой шее, наблюдала, как Лис переливает снадобье из горшочка. В голове было громко и пусто, как в серебряном кувшине в разгар пиршества. От снадобья поднимался белый парок. А пальцы, что держали пиалу были длинными и немного сужались к концам, одним словом это были неожиданно красивые пальцы, для рук способным размахивать огромным мечом. Когда она вернулась к размышлениям, для чего сын Феанаро хочет ее вылечить, голова стала болеть еще сильнее. — Нужно пить отвар теплым. Боль сразу отступит, — говорил Лис таким мягким голосом, как со своим Тьелко в уборной, только без издевки. Хисильмэ задержала взгляд в одной точке перед собой, так голова болела меньше. Но когда посмотрела в сторону стола, от неожиданности дернулась: прямо перед ней оказались светло-серые глаза под каштановыми бровями. — Ну? Будешь упрямиться? — В его голосе не было настойчивости, говорил он будто с разбалованным ребенком. Кажется, даже глаза родных братьев не смотрели на нее с такой заботой. Хисильмэ не видела ничего, кроме серых глаз, но даже этого было слишком много. Внутри стало тесно от себя самой. Она отвернулась. Кто знает, может, это он убил Карнэльмо, Айариона и… — мысль оборвалась, с новой силой шею сдавила злая правда — челн-лебедь все еще при ней, но родителей и братьев это не вернет. Слезы потекли сами собой. Она закрыла лицо руками. И чем сильнее сдерживалась, тем больнее было в горле и в голове. Хисильмэ уткнулась в подушку и разрыдалась. Все равно, что собирается делать этот Лис. Может, заскучает и уйдет, может достанет свой длинный клинок и пронзит ее сердце насквозь. Она то проваливалась в забытье, то просыпалась, блуждая взглядом по плетению кружевного полога. Слёзы застили взор. — Если не перестанешь лить слёзы, вся вода в теле закончится, и болеть будет сильнее. — Я не хочу, чтобы боль проходила… — удивилась она, услышав собственный хриплый голос. — Тогда здесь, — приложила она руку к груди, — будет не так больно. — Да. Понимаю, — сказал он тише. — Ты… из дома Ольвэ? — Понимаешь?! — боль с новой силой запульсировала в виске. — Тише-тише… Сейчас вредно шуметь. — продолжал он, как с ребёнком. Хисильмэ вздрогнула, почувствовав прикосновение к своему плечу. Все это время голос Лиса она никак не связывала с самим Лисом и удивилась, что он все еще здесь. — И с чего это вдруг такая забота? — она повернулась и села, глядя на него сквозь разметавшиеся волосы. — Выпей, потом расскажу. «Настырный, как линдоморнен!» Хисильмэ постаралась вложить во взгляд всю свою ненависть и презрение, но, на удивление, серые глаза в ответ продолжали смотреть с теплом и заботой. И ещё с тоской. «Так хорошо притворяешься? Но зачем?» — Знаешь, я терпеливый. — Лис улыбнулся, и его холодные нолдорские черты преобразились, он стал больше похожим на ее ровесника, чем на Тирионскую статую, из тех, что в гостях зарисовывал Айарион. — Мне приходилось нянчить всех моих братьев и некоторых кузенов. Среди них попадались очень даже капризные. — Ты мог бы заставить меня силой, — сказала она спокойнее, вытерев лицо покрывалом и убрав волосы с лица. — Почему этого не сделаешь, как один из ваших, тот, что сбросил меня с лестницы? — Потому что я — не Тьелкормо. — Я знаю, что ты, Лис. Но разве это… — Как ты меня назвала? — нахмурил он брови и часто заморгал. — Я хотела сказать… Прекрасно… Майтимо, тебя зовут Майтимо? — «Майтимо» — это примерно… «прекрасный»… «прекрасно-что-то»?.. «прекрасная Тирионская статуя. Ах, да какая мне разница!». — Кто ты? — он начал пристально разглядывать Хисильмэ, и эта серьезность в лице сразу добавляла ему лет триста. — Ты назвала меня Лисом. Это эпессэ моего деда… — Лучше ты ответь, зачем пытаешься меня лечить? Он посмотрел в окно. — Не хочу, чтобы моя семья, я и Тьелкормо, погубили еще одну невинную жизнь. — Вы уже это сделали. Когда убили моих братьев и родителей, — сказала Хисильмэ, пытаясь представить окровавленный меч в руках Майтимо. Но воображение сопротивлялось. Он не был похож на всех нолдор. Он ласковый, как кот. И его профиль немного красивее очертаний утеса. Правда, это ничего не изменит. — Да и что такое теперь моя жизнь? Продлевая ее, ты продлеваешь лишь тьму и страдание. Майтимо поморщился, будто его самого одолевала хворь. — Мне очень жаль. — сказал он, опустив голову, — но ты не права. Ты жива. И должна жить. — Кому должна? Тебе? Чтобы успокоить твою совесть? — Мне ты конечно ничего не должна. Я тебе — не брат, не отец, не… Но если ты заставишь свою феа разлучиться с хроа, ты сотворишь столько же зла, сколько и любой другой убийца. Правда… — замялся он, снова как-то оценивающе на неё взглянув — это если ты та, кем кажешься. — И кем же еще я могу быть, по-твоему? Хисильмэ такое сомнение даже позабавило. — Ты не сказала, кто ты. — застыл Лис, продолжая изучать Хисильмэ, как будто у нее на лице начертаны какие-то неведомые письмена. Устав от этих гляделок, она закрыла глаза и прижала к груди шелковую подушку, в надежде, что все это просто странный сон. — Можешь называть меня Лисом, если тебе так нравится. «Хм. Нравится. Размечтался. Лис — самое подлое животное. Разоряет птичьи гнезда, хоть с виду хорошенькое. А ты даже не хорошенький, так…не безобразный… Не безобразный и больше ничего. Ничего. И я тебя…не боюсь». Хисильмэ проснулась от того, что кто-то поерзал рядом, и передернулась, увидев непрошеную медноволосую голову на своей постели. Она подняла руку, чтобы ее столкнуть, но брезгливость взяла верх. Пришлось отвернуться к стене. С новой силой заныла коленка. Стало холодно, и Хисильмэ попыталась укрыться, но покрывало только натянулось — нолдо придавил его своей грудью и руками. Она опять села на кровать, передернула плечами и съежилась, наблюдая огненное буйство локонов на белых кружевах. Это до ужаса нелепо. Даже Айариону она не разрешала валяться на её постели. Наконец, Майтимо пошевелился. И поднял голову. Лицо его было хмурое и бледное, а лоб блестел. — Наверное, уже остыло твое снадобье, — сказала она, вжавшись в угол. — Коленка очень болит. Лис вымученно улыбнулся и медленно встал на ноги. — Не беда. Сделаю ещё, — он сонно потянулся, доставая кончиками пальцев до балок. «Хм. Распустил хвост. Можно вместо маяка ставить» — подумала Хисильмэ. Майтимо вдруг посмотрел на нее. — Что? Хисильмэ резко отвернулась, подумав — «Разве я сказала это вслух?» — Может скажешь все-таки, кто ты и откуда меня знаешь? — спросил он, сосредоточенно помешивая ложечкой в горшочке. Хисильмэ считала себя неробкой, но ей стало не по себе, когда ее зрение прояснилось сильнее, и получилось хорошенько рассмотреть вблизи очертания бедер и плеч Лиса, проступающих под одеждой. Говорят, нолдор едят много мяса животных. И вот потом, получается такое… Лис заметил ее взгляд. — Что такое? — спросил он, и Хисильмэ показалось его бледное лицо стало розовее. — А тебе обязательно сейчас это? — указала она на клинок на его поясе. — Могу снять. Но ты не бойся. Я тебя не обижу. — И всё-таки сними. — Хорошо. — Майтимо отстегнул ножны и положил оружие на сундук. — Скажи хотя бы имя. Мне нужно как-то к тебе обращаться. — Хисильмэ. Лис положил ложку, сдул с лица непослушную прядь и… опять этот взгляд. — Хисильмэ, — повторил он медленно. Будто заметив, что ей не по себе, когда он так смотрит, Майтимо сосредоточился на склянках и мешочках. — Красиво. Слышал, это особый вид тумана. — Его больше нет, — тяжело сглотнула Хисильмэ. — С тех пор, как Тьма выпила жизнь из Древ… — Но, разве я сейчас не вижу Хисильмэ наяву? — Лис, слегка улыбнулся, подал ей отвар, будто нарочно не глядя на неё. — Это… это просто имя. — Хисильмэ протянула руку, чувствуя пульс во всем теле. Неужели она его ещё боится? Пусть лучше смотрит, так он хотя бы понятнее. — Финьо, ты тоже нянчил? — спросила Хисильмэ, насколько могла, твердым голосом и взяла горячую чашку. Его теплые пальцы чуть коснулись ее, пиала едва не опрокинулась, несколько капель пролились и обожгли Хисильмэ. Но самое ужасное было то, что Лис схватил ее ладонь обеими руками. Лицо и грудь Хисильмэ обдало жаром. — Ты знаешь Финдекано? — спросил он и отпрянул он резко, будто прикоснулся к жабе. — Не больше, чем тебя, — сказала Хисильмэ, обжигая рот питьем. Майтимо цыкнул, осуждающе глядя на неё. — Телерийских детей дуть на горячее не учат? Дай сюда. Хисильмэ прижала чашу к груди. Одного прикосновения ей было больше, чем достаточно. Майтимо пожал плечами, больше не настаивая, но спросил: — Ты назвала моего кузена домашним именем, а меня дружеским прозвищем моего деда. — Голос Майтимо звучал мягко и тихо. Он склонил голову на бок, опять рассматривая ее, будто перед ним девушка с тремя рукам, одним глазом и пятью ногами. Хисильмэ собрала всю свою гордость, чтобы перестать трястись, и одним глотком выпила отвар. Горький, как чернила каракатицы! — Ну и гадость. Ты решил меня отравить. Я…я не…— веки отяжелели, рука выронила чашку, и все ее тело будто провалилось в мягкое пуховое одеяло.

***

Лекарство подействовало быстро. Даже мед не понадобился. Наверное, бедняжка измучилась. Майтимо осторожно вытер слезную дорожку на жемчужно-атласной щеке, убрал чашку и укутал девушку покрывалом. Рана на ее виске чуть затянулась, хорошо бы нанести еще немного мази, на случай, если она все-таки не Айнэ. «Пожалуй, еще немного побуду здесь, пока… не поправится». Он так и не мог взять в толк — кто она и как оказалась на судне… Но кем бы ни была Хисильмэ, Майтимо хотел остаться с ней, хоть в дурацком кресле, хоть на полу, но не идти в комнату к кому-то из братьев или к отцу.