Альквалондис. Жемчуг и пепел.

***

***

Бусины выскальзывали из рук, все пальцы уже исколоты, но вышивка мало изменилась. Хисильмэ с досадой посмотрела на платье, которое успела сшить после Гнева Уинен. Всего одно платье. Вот сколько времени понадобилось Лису, чтобы открутить ее своим хвостом. По правде говоря, он — единственный на судне, кто обладает двумя полезными ей качествами: властью и милосердием. Она бросила платье и ещё раз подошла к двери, прислушиваясь. Лис всё не шёл. Это ей совсем не нравилось, ещё меньше нравилось то, что она его вообще ждёт. «Пусть совсем не приходит. Прокормиться я могу сама. Зачем я жду его, будто мне нечем заняться? Что мне за дело до старшего сына Феанаро? С каких пор? Турко держит руки при себе, а двое младших лисов довольно безобидны. Достаточно, если меня просто оставят в покое. Разве нет?» Едва она подумала об этом, в дверь постучали. Хисильмэ бросилась за стол, схватив платье. Ручка тихо щелкнула. — К тебе можно? — спросил Лис и вошёл, не получив ответа, как всегда немного пригибаясь, когда входил к ней. — Я как раз решила передохнуть, — потянулась Хисильмэ. — О, ты опять что-то принёс. Грациозно удерживая поднос на одной ладони, он закрыл дверь и подошёл. — Пришлось немного задержаться. Было много дел. Ты, наверное, очень голодна? Он отодвинул её работу и поставил поднос с сыром, лембасом и яблоком. От кувшина исходил аромат красных ягод с пряностями. — Благодарю, ваше высочество. Я сыта.— она отодвинула поднос в его сторону. — Когда ныряла, нашла заросли очень вкусных водорослей. Хочешь, в следующий раз принесу попробовать? Нет, лучше, пойдём со мной, их нужно есть сразу, а то они быстро становятся склизкими. Майтимо не торопился садиться, и Хисильмэ поднялась, почему-то не хотела чтобы он сразу ушёл. По его лицу нельзя было сказать, что он всегда мечтал о водорослях и ее предложение могло бы его заинтересовать. Но он все же улыбнулся. — Ой, я как-то не подумала… Ты умеешь плавать? — она осмотрела его фигуру, отметив, что он как будто стал тоньше за время плаванья, но всё рано, его плечи и бёдра… — Наверное сложно удежаться на плаву такому… — пыталась она подобрать слово, чтобы не обидеть. — А, конечно. Я умею. Как-нибудь… с удовольствием. Но ты не можешь питаться одной травой, — он пододвинул поднос обратно. — Не упрямься. Тем более вся еда из кладовки — твоя. Хисильмэ показалось, что стех пор как она увидела Майтимо впервые он стал не только тоньше, но и бледнее. Она отщипнула один кусочек хлеба, а другой протянула Лису. — Сам ешь. А то… Тебя тошнит, едва поднимается волна. Так и сил на борьбу с Морготом не останется. Наконец его странный — несчастный, или голодный, или потерянный — взгляд изменился, и Майтимо заливисто рассмеялся. — Что такое? — спросила Хисильмэ, чувствуя теплоту в груди. Он тронул заблестевшие глаза тыльной стороной ладони. — Обычно так говорю только я. — Обычно ты заботишься обо всех. — Но о себе тоже не нужно забывать, — она снова поднесла кусочек к его рту. Лис перестал смеяться и, кажется, дышать — тоже. Нежные тёплые губы коснулись пальцев Хисильмэ, и она невольно придвинулась ближе, глубже вдыхая медовый аромат. Жар бросился ей в лицо. Кажется, она делала что-то неправильное. Но почему она это делала? Серые глаза резко потемнели. Майтимо выпрямился и отстранился, будто в согласии с её внутренним сомнением. — Хотя знаешь что, принц? — вдруг осенило её, — Ты просто хитрый лис! Принёс мне хлеб и сыр, а самое вкусное прячешь! Лис нахмурился и его скулы порозовели. — Что… прячу? — спросил он так серьёзно и растерянно, что Хисильмэ едва сдерживала смех. — Ты обещал мёд, и даже ложку облизнуть не дал. Майтимо часто заморгал, отведя взгляд. — Когда это? Ах, тогда… Я обещал…да. Но ты уснула и без него. Видишь ли, мед теперь — большая редкость, и он — лекарство. Поэтому… — Его ешь только ты! — закончила фразу Хисильмэ и залилась смехом. Ах, что-то с ней было не то, будто какая-то сила влекла не известно куда. — С чего ты взяла? Нет! — воззрился на неё Лис такими ясными глазами, что даже звёзды бы позавидовали. — Хитрец, — наклонилась она ближе и повела носом. — Чувствовала, что заходит в опасные воды, но интерес был сильнее опасности. — Почему тогда от тебя пахнет медом? — Ты со мной… в игры играешь? — он с недоверием повернул лицо к своему плечу. — Обычно пахну. Хисильмэ только хмыкнула. — Я не… Да спроси у кого угодно! Я никогда… — Ты старший. Кто против тебя скажет? — продолжала Хисильмэ, едва сдерживая смех, упиваясь его страстным желанием оправдаться. Даже слезы на глазах выступили. — Тьелко сказал бы, уж поверь. Он записывает за мной любой изъян и выбивает в камне. — Ох, твой Тьелко сказал бы много, но не того, чему можно верить… — Ну хорошо, — вдруг лицо Майтимо изменилось. Он прищурился, подняв подбородок, и расправил плечи. Хисильмэ подалась назад, но не от страха, а ей стало как-то жарко. Майтимо пристально изучал её — таким она его ещё не видела: игривым, ветреным, опясным? — Скажи тогда, почему от тебя пахнет… — он сделал шаг к ней и наклонился так, что его локон коснулся ее груди — …пахнет водяными лилиями? Но имей в виду, я уже знаю, что рвать этот цветок нет смысла, он увянет ещё на пути к вазе, даже если его стебель держать в воде, так что этим благоуханием можно наслаждаться только на палубе, когда судно входит в их заросли, или — от тебя. Хисильмэ не могла посмотреть в его лицо и видела только золотой кулон в виде восьмиконечной звёзды, касавшийся его обнажённой кожи, в разошедшемся разрезе туники. Она не думала, что вообще пахнет чем-то, кроме соли, с её-то любовью плескаться в море. Хисильмэ сдела шаг назад, села за стол, убрала еду подальше и вцепилась в платье, чувствуя как в пальцах бьётся пульс, а на пылающее лицо хочется поплескать холодной водой. Майтимо сел напротив, опаляя её настойчивым взглядом. Улыбка самодовольства играла на его губах. — Попалась! Я с тобой делюсь редкими лекарствами, а ты прячешь от меня эти чудесные цветы. Ну, рассказывай… — подался он вперёд, перенеся вес своих могучих плечь на руки и, опираясь на стол, заглянул ей в лицо, склонив голову набок. Как-то уж слишком близко оказались его губы и ресницы. Медные локоны с красными и золотыми искорками соскользнули с его плеча на её работу. Аромат нисамельдового меда заполнил грудь. Хисильмэ попятилась и стала бездумно нанизывать жемчужины на иглу с ниткой. В тишине поскрипывало судно. Из-за стены глухо доносилась баллада Макалаурэ. А в ушах гремело сердце. Хисильмэ не могла поднять глаз на Лиса, но и он, к счастью, оставил свои игры. — Хисильмэ, — наконец спросил он чуть осипшим голосом, — скажи, ты можешь призывать лебедей? Хисильмэ со всей силы вонзила иглу в подушечку рядом с его ладонью. Внутри будто разом оборвали и растоптали все водяные лилии. — Тебя послал отец, потому что уже долго нет ветра? — спросила она, горько улыбнувшись, и встала. «А чего ты ждала? Что нолдо будет кормить тебя твоим же хлебом и сыром просто от душевной нолдорской доброты?» — Выслушай, прежде чем злиться. Хисильмэ почувствовала прикосновение к рукаву её платья. Майтимо смотрел на неё снизу вверх, совсем беззлобно. — Хватит того, что уже сделано. Птиц вам не видать, как кончиков своих ушей, — сказала она дрожащим голосом и почувствовав озноб закуталась в шаль. — Я подумал, — продолжил Лис раздражающе мягко, — ты сможешь вернуться домой, когда мы доберёмся до Эндорэ. Стая лебедей домчит корабль до Альквалондэ без команды моряков и без попутного ветра. Иногда им нужно будет улетать, чтобы найти пропитание и отдых. Но… это самый лучший способ. Ещё я могу попробовать собрать команду из тех, кто пожелает вернуться, но на это мало надежды. — сказал он вставая. — Что же ты сразу не сказал? Хисильмэ смотрела на этого странного, непостижимого нолдо, искала подвох, какой-нибудь намёк в уголках губ или в блеске глаз. Но нашла… всё тот же чуть голодный, но всё же заботливый взгляд. Руки начали согреваться и Хисильмэ захотела яблоко. — Я могу. — она потянулась к его бедру и достала нож из ножен, чтобы отрезать кусочек. Лис проследил за её рукой, и ей показалось, что его скулы и высокая переносица порозовели ещё ярче. Гнев Хисильмэ отступил так же быстро и плавно, как волна, уступая место чему-то другому, что она пока не могла понять. — Я, бывает, пою, когда — сильный туман и все разбредаются. Не ту песню, которую мы обычно пели для призыва лебедей. Мне просто навится петь… Не думала, что они прилетят. — Значит, это была ты… Мне тоже понравилось. Мой слух непривычен к таким голосам и песням — то ли ветер, то ли свирель или какое-то морское существо — сразу не понял, но подумал, что это могла быть и ты. А Кано сказал, у тебя пять октав, — сказал он, играя своими длинными пальцами с жемчужинами, которые она не успела пришить. — Октав? Не знаю, что это. В груди Хисильмэ как-то странно заныло. Она взглянула в оконце на усыпанный звёздами полог небес. Перед глазами встала жемчужная набережная, залитая кровью, опустевший дворец, беспорядок в покоях Карнэльмо, вещи, к которым её брат не скоро прикоснётся, матушкина накидка в её руках, окрашенная красным. Хисильмэ сняла браслет, —некоторые раковинки при падении отбились и теперь царапали кожу острыми краями, — и взяла глянцевое красное яблоко. — Пока они прилетают, надежда действительно есть, — Майтимо и так был очень серьёзен, но ещё нахмурился, глядя на её руки. — Осторожно, нож острый. — Но… Я никогда не была так далеко от дома. Ты и сам говорил, что Эндорэ очень далеко. Знаю, что отец с братьями… ходили по морю до самого холодного кристального панциря. Но это было, когда я ещё не родилась, а я не спрашивала, шли они с птицами или с помощью Манвэ Сулимо. Сомневаюсь, что лебеди услышат меня так далеко. — Хисильмэ отрезала кусочек и поднесла его к губам Лиса. Ей так хотелось. Майтимо посмотрел на неё, словно сомневаясь, открыл рот. — Уже сейчас нас отнесло далеко от Альквалондэ, — сказал он, пережёвывая яблоко, — но птицы всё-таки слышат. Скорее всего, они отдыхают и кормятся где-то неподалёку. Возможно, лебеди знают Арду лучше нас, ведь они подвластны Манвэ. Хисильмэ продолжала внимательно выискивать подвох. Ей не верилось или не хотелось верить в его желание помочь ей вернуться. — Не бойся. Обещаю, тебя никто не заставит привязывать лебедей для нас. Больше никакого насилия, — поднял он ладони. Ты можешь мне верить. Хисильмэ представила, как она поплывёт обратно домой. Никто из дев никогда не ходил по морю в одиночку, да ещё так далеко. Ей было бы чем гордиться. Но в груди стало тяжело. Она представила, как войдёт в пустой дом. Может быть, там уже поселился кто-то из уцелевших подданных отца или родичей. По коже пробежали язычки холода. Она помотала головой, прогоняя унылое видение. Как же приятно было вновь увидеть медные локоны с искорками и живое лицо Лиса, цвета молока с мёдом. Он смотрел на неё, будто ждал чего-то, хотел что-то сказать или сделать, или съесть. Его яркие губы влажно блестели. Может, ещё яблока? Неловкую паузу прервал цинь-цинь-цинь падающих на пол жемчужин. — Продолжай петь, — словно очнулся Майтимо, преградив ладонью жемчугу путь со стола. Он собрал весь и ссыпал в шкатулку, его пальцы были удивительно чуткими для того, кто хорошо держит большой меч. — Находя тебя каждый раз, они будут запоминать путь. Если боишься, — он медленно выпрямился, снова возвышаясь над ней, — если нужно, чтобы никого не было на палубе, просто скажи, и я… — Ах — Хисильмэ выронила яблоко. Лезвие ножа обожгло большой палец. Проступила красная черта и побежала тонкой дорожкой, закапала на пол красными точками. Майтимо выхватил у неё нож. Хисильмэ словно во сне смотрела, как он взял её руку и губами обхватил палец. Она ахнула, глубоко вдохнув. По задней стороне шеи и от пальца по всему телу рассыпались щекотные искры. Майтимо отпустил, если не сказать, бросил её руку. Хисильмэ в испуге отшатнулась, мельком заметив его потемневшие глаза. — Я же говорил… — пробормотал он, потупив свои пушистые ресницы, а потом резко повысил голос, нахмурив брови. — Зачем было его резать?! Ты же не птица, откусить можешь! — Ничего… Не так уж больно, — ответила Хисильмэ осипшим голосом, поправляя волосы, платье и вообще не зная, куда себя деть. И куда деться от себя. Лис не торопился уходить. Лучше бы он уже ушёл. Хисильмэ вернулась к работе и заметила, что делала стежки на одном и том же месте. Лис подошёл к окну: — Эту песнь в самом деле могут петь только дочери Ольвэ? — спросил он уже спокойнее, сложив руки на груди. — А? Только девы; жёны не могут, — говорила Хисильмэ, распуская лишние стежки. Кровь ещё не схватилась и запачкала белый шёлк, но она этого будто не замечала. — Интересно, — обернулся он, — какая разница птицам? Она пожала плечами, а Лис к ней присмотрелся, опять наклонив голову на бок. У неё мелькнула мысль что эта его особенность — из-за высокого роста. — Не моё дело, конечно… М… Ладно, не стоит… — выпрямил он шею, — Вот что ещё… Отец просит тебя рассказать о премудростях морской кухни. Судя по тому, как часто все мучаются животами, что-то мы делаем неправильно. — Хорошо, Майтимо. А что ты хотел спросить? — Сердце мелко заколотилось, будто все жемчужины из шкатулки рассыпались и запрыгали по полу. Он прокашлялся, потёр шею и посмотрел на браслет, лежащий на столе. — У тебя… был… есть возлюбленный? — Есть! — зачем-то соврала она и быстро надела браслет Карнэльмо. — А он…? — Лис глубоко вдохнул и замер, глядя на её запястье. — Хочешь знать, жив ли он? Да, жив. — Тогда почему ты не осталась с ним?! — вспылил он. Глаза Лиса страшно горели, а в лице проступила Феанарова острота, волосы стали похожи на пламя, раздуваемое ветром. Хисильмэ вздрогнула, поднялась, вцепившись в спинку стула и оторопело слушала, пока старший сын Феанаро изливал своё негодование. — Глупая! Ты должна была остаться с ним! Я ещё понял бы, если бы он погиб, и ты решила отомстить, в том числе за возлюбленного! Но ты…! Майтимо недоговорил. Взял пустую тарелку, огрызок яблока и молча ушёл. Что это за гнев? Будто Хисильмэ преподнесла ему «Дар выбора» Подробнее про этот обычай, придуманный автором, будет дальше в сюжетеа потом предала. Он убивал её семью, её народ и злится на то, что его вообще не касается! Феанаро с сыновьями воистину возомнили себя Стихиями, которым подвластно вершить судьбы всех эльдар!