Альквалондис. Жемчуг и пепел.

***

Белые доски палубы ещё поблёскивали после уборки. Нолдор разбредались по каютам. Не слишком они стремились оставаться под звёздами, — даже те, кто нёс вахту, предпочитали отсиживаться в шатре, пока не менялся ветер. Их нелюбовь к морю была взаимной, сейчас ветер почти стих и судно едва плыло в клочьях тумана, значит скоро жди бури. Хисильмэ огляделась по сторонам. Молчание Майтимо не давало ей покоя. Может, всё-таки он пришёл послушать её пение? Нет, конечно, нет. Он сильно разобиделся. Уже пару раз еду приносили Амбарусар. А их старший брат задрал свой нос-утёс. Ах, вот и он — говорит с кормчим и опять делает вид, что не замечает ее. И это после всего, что он сделал! Ну и пусть дуется, как рыба- шар. Правда Хисильмэ так и не могла понять, чем обидела его нолдорское высочество. Она села на планшир и повернувшись к воде, свесила ноги за борт. Густой ковёр морских лилий льнул к бортам судна, и Хисильмэ ждала пока минёт очередная стая, в их стеблях легко запутаться. Она уже почти убедила себя, что сможет жить в Эндоре, ведь и там есть море. Но слова Лиса зародили в ней надежду на возвращение домой и вместе с тем смутное разочарование. «Хочет от меня избавиться», — думала она. В голове постоянно звучали его укоры, пожалуй, справедливые. Стыдно. Он сказал… «я бы ещё понял, если бы твой возлюбленный умер и ты решила отомстить и за него, но ты!…» Он не договорил. Что же он всё-таки хотел сказать? «…ты просто ребёнок?», «ты капризный ребёнок?», или вот так: «ты…жалкое, трусливое, малодушное существо! Сбежала вместо того, чтобы помогать хоронить мёртвых, утешать детей, оставшихся без родителей, и стать госпожой опустевшего дома! А вместо этого ты наслаждаешься ароматом моих волос и пялишься на мою задницу мои бёдра!» Не сомневаюсь, будь ты на моём месте, ты так бы и поступил — ты всегда делаешь то, что лучше для твоей семьи. Но кто ты такой, Лис, чтобы говорить мне всё это?! В глазах защипало. Вспоминая о тех приятных искрах, что рождались в её теле от прикосновения губ Майтимо к её пальцу, Хисильмэ готова была навсегда поселиться между русалками, чтобы семья никогда не узнала её предательства. Разве обмолвилась бы она со старшим сыном Феанаро хоть полусловом, окажись они за одним пиршественным столом на жемчужной площади? Разве не пошла бы за радужным хвостом, призывно бьющим по воде, бросив Лиса, как бросала каждого мужчину, у кого во взгляде, обращённом к ней, появлялось что-то потерянное, несчастное и голодное? Напридумывала, ох, как же много напридумывала. А на самом деле Лис просто хочет быть хорошим. Хочет отмыть кровь на руках. И не больше. А несчастное, потерянное и голодное — это не из-за неё. Мало у него причин иметь такое в глазах? Вот, он занят своими делами и перестал с ней разговаривать. Те кто хотели Хисильмэ, наоборот, липли к ней, как осьминоги. Туман гладил лицо невесомой россыпью брызг, нежный аромат морских лилий всегда успокаивает тяжёлые мысли. Как-то полегчало на сердце. Хоть было и грустно. Ветер усиливался, очистив клочёк неба. Свет звёзд пронзил толщу моря прямо над судном, и вода превратилась в сияющий самоцвет. Вокруг сжимался мрак, но если не уплывать далеко это безопасно. Хисильмэ скинула кружевную шаль и прыгнула, почти бесшумно погрузившись в лазурный жидкий кристалл. Следом послышался ещё один всплеск. Но не в настроении учить как-то держаться на воде, она плыла всё дальше от корабля, пока не упёрлась в границу темноты. Вокруг, щекоча плавниками, вились стайки рыбок. Свет играл зеленью водорослей, ласкал морские звёзды и перламутр моллюсков на белом песке. Жаль, русалки так и не появлялись. Она собрала немного мидий в подол, и вдруг увидела, как там, куда не попадал свет, в темноте, что-то поблёскивало на дне. Было недалеко и Хисильмэ рискнула подплыть ближе. Это оказалась настоящая шкатулка с единственной драгоценностью. За то — какой! На мантии моллюска лежала огромная жемчужина, достойная стать подарком самому Манвэ. Хисильмэ положила на мантию другую мидию, створки схлопнулись, но осталось достаточно места, чтобы вытащить жемчужину. О, какая большая, больше яйца горлицы! Хисильмэ так увлеклась, что едва не потерялась. С этим лучше не шутить. Море не прощает легкомыслия. Ей пришлось подняться к поверхности, чтобы вдохнуть воздуха. К счастью судно было хорошо видно. Она положила жемчужину в кисет на поясе, и доплыв до границы света, опять опустилась на дно и пособирала немного мидий, пока не пришла пара подниматься. Подняв голову она увидела дно корабля, окружённое игрой бликов, стайками цветных рыб и одинокими лилиями. А ещё — мужскую фигуру и распростёртые облаком светлые волосы. Тьелко забавно барахтался у поверхности. Оттолкнувшись ото дна, Хисильмэ легко взмыла и вынырнула. — Долго ты! Думал, всё же решилась утопиться, — услышала она ненавистный голос. — Если кто здесь тонет, так это ты. Хотя… — добавила она, убрав прилипшую прядь с лица, — я совсем забыла, такие как ты не тонут. В воде они могут только… раствориться со временем. — Хисильмэ одарила его ядовитой улыбкой и стала взбираться по лестнице, а мерзкий Тьелко хватал её за щиколотки. — Знаешь, пожалуй, мы могли бы познакомиться поближе. — Только в твоих нелепых фантазиях. Хисильмэ вырвала подол из его хватки и попыталась пнуть, но паршивец хихикнул и ловко увернулся. — Животное, — прошипела она, спрыгнув с планшира, и запустила мидией в его лоб. И на этот раз мимо — Тьелко поймал маллюска с самодовольной ухмылкой. Над палубой уже разливалось нолдорское многоголосие. Решили порыбачить перед бурей. Смешные. Зачем им столько рыбы? Хисильмэ собиралась незаметно прошмыгнуть к себе, но остановилась, тяжко вздохнув. Смешно и грустно видеть, как нолдор управляются со снастями. Воспоминание о братьях снова разбередило незажившую рану, а взгляд сам собой льнул к старшему сыну Феанаро. Будто Лис был мёдом, которым эту рану можно исцелить. Хисильмэ, кажется, сто лет хотела обнять кого-нибудь родного. Это всегда было так легко дома, вот только она это совсем не ценила. Засучив рукава, Майтимо тянул удочку с детским задором. И смеялся под общие крики одобрения, когда серебристый тунец, размером с младенца, описал дугу, а Амбарто поймал его, прижав к груди, как родного. Хисильмэ невольно улыбалась. Майтимо, наверное, почувствовал её взгляд. Застыл и посмотрел на неё. Она отступила в сторону, чтобы скрыться за мачтой, и врезалась в твёрдое мужское тело, услышав противный смешок: — А ты с огоньком… — Тьелко глядел на неё как на кусок ветчины. Только слюнями не капал. Хисильмэ уже готова была вцепиться ногтями в это смазливое наглое лицо… — Как вода? — раздался за спиной спасительный голос Лиса. Спасительный для Тьелкормо.

***

Майтимо всматривался в узор морских коньков на планшире, а потом на кусочек звёздного Ильмена, окружённый тьмой. Он пытался найти знакомые созвездия, но звёзды, вместо того чтобы складываться в небесные карты, превратились в безликую сияющую россыпь. Тьелко пусть болтает что угодно. Майтимо думал, точнее пытался не думать об одной Хисильмэ, облепленной мокрым шёлком. Он хотел скрыть её от всех глаз, и от своих тоже. Смотреть на неё — саднит, тянет и крутит , а если отвернёшься, будут смотреть другие. Кто-нибудь точно да взглянет. Грудь. Изгиб поясницы. Глядя на звёзды, Майтимо завидовал их бесстрастному, ровному свету, который всегда остаётся прежним. А его собственный свет стал тёмным, клокотал и давил внутри монотонной тягучей тоской. Он смотрел на друзей, братьев, отца и думал: неужели они все прошли через эту муку или когда-то пройдут? Или его одного во всей Эа терзает эта хворь? Это странное чувство — и носить его тяжело, и избавиться от него совсем не хочется. Хочется его утолить, как жажду, как голод, как интерес. Хочется знать, что Хисильмэ никогда не вернётся к возлюбленному, безделушку которого, (напрочь лишённую и вкуса и мастерства), носит на запястье. Хисильмэ подняла кружевную шаль и накинула на поникшие плечи. Ее взгляд был устремлён куда-то в воду, но за её сосредоточенной неподвижностью Майтимо чувствовал бурю. «Расстроилась, — подумал он, облизнув пересохшие губы. — Принцесса, вынужденная терпеть грубость и обхождение с собой, как с бессловесным животным, будто у неё только и есть что тело, за которым можно охотиться. Тьелко настоящая свинья». — Извини, — нарушил Майтимо тишину между ними и, встретив удивлённый взгляд, уточнил: — Извини за Тьелкормо. Здесь есть и моя вина. Родители сильно не ладили, когда Тьелко появился на свет. Мне было жаль мелкого. Некоторые дети растут прекрасными сами по себе, как лилия, например, а некоторых надо поправлять. Но Тьелко был очень хорошеньким и потешным в своём озорстве. Можно сказать, это я его разбаловал. Хисильмэ не торопилась с ответом, а потом повернула головку, подняв свой маленький подбородок, по которому Майтимо хотелось провести пальцами. На гладком белом лбу между нежными бровями лежала тонкая тень. Серьёзность на этом милом лице вызвала невольную улыбку. Но Хисильмэ его улыбка, кажется, только ещё больше разозлила. — Может, хватит уже думать, что причина всех несчастий и пороков твоих родных — только в тебе? — её голос оставался нежным, но был уверенным и чётким, — Им не мешало бы самим задумываться о своих поступках. Майтимо, на этом судне нет детей. Может потому что долго не говорил с Хисильмэ, её речь доходила до Майтимо как издалека: сначала он упивался самим звуком её голоса, ласкавшим слух, а потом осознавал смысл. Она кажется впервые назвала его по амилассэ. Но когда он полностью проникся услышанным, улыбка покинула его лицо. Майтимо оглянулся в поисках отца, — к счастью, Феанаро не было рядом. Мысли засуетились беспорядочно и как-то беспомощно. Он ухмыльнулся и наконец с трудом выдавил из себя слова. — Ты не знаешь всего, чтобы судить. И ты… ещё очень молода. Она смотрела в одну точку, в темноту где-то на предполагаемом горизонте; грудь, стремившаяся своими острыми чудесными вершинами к звёздам, тяжело и часто поднималась. «Обиделась? Ну ничего. Должна понимать — что не по её хорошенькой головке». Хисильмэ резко повернулась к нему. Глаза цвета моря, всегда словно пронизанные изнутри светом Тельпериона, потемнели будто в них впрыснули чернила, и готовы были пролиться слезами. У Майтимо что-то дрогнуло в груди. Странно, но среди многих чувств, которые сейчас было неудобно распознавать, он чувствовал страх потери, знакомый с того злого часа, когда они вернулись в разгромленный Форменос. — Ты прав, я не так давно живу на свете, как ты, и ничего не понимаю. — сказала она чуть дрожащим голосом. — Продолжай извиняться за брата и отца. Пусть они хоть подушку для ног из тебя сделают. Мне какое дело? — с этими словами она взяла его руку. Майтимо уже приготовился к укусу или к чему-то в этом роде. Но она положила круглую гладкую вещицу, загнула поверх его пальцы и убежала. Майтимо раскрыл ладонь и увидел бело-розовое сияние, — тут же спрятал в карман, не выпуская из пальцев, и оглянулся по сторонам. Все обсуждали улов, Макалаурэ говорил отцу, что не стоит доверять серебристо-алому цвету чешуи, хотя она очень красивая, а сама рыба толстая, как свинья. Тириссион поддерживал Кано, говоря, что нужно выкинуть всю красивую рыбу и оставить самую невзрачную, а Карнистир ругался, угрожая, что будет голодать, но рыбу больше в рот не возьмёт. Майтимо перехватил взгляд Тьелко. Тот сидел в стороне на планшире. Глядя Майтимо в глаза с кривоватой улыбкой, он раскрыл ножом створки мидии и, поиграв бровями, высосал моллюска.