Альквалондис. Жемчуг и пепел.

***

Лагерь затих. Дружинники Майтимо со своими семьями разошлись по шатрам, а кто без семей, и дежурный отряд — укрылись под навесами на отдых. Самое время поговорить с отцом. Но Майтимо поймал себя на том, что обходит лагерь уже по третьему кругу, задерживаясь возле самого крайнего корабля. Судно не то, что добротный, большой корабль Эарендеро, но Майтимо пришлось согласиться с Тириссионом, что именно этого "малыша" вывести из Дренгиста будет и проще, и быстрее при любом ветре, у него были даже вёсла. Майтимо ещё раз проверил все снасти. Сердце говорило ему, что Финдекано близок к Араману. Нужно отправляться как можно скорее. Он провел рукой по горячему лицу, откинув волосы, и увидел отца. Феанаро вышел из шатра, сказав что-то стражнику, и тот побежал на юг, стало быть, за ним. Майтимо уже хотел крикнуть отцу, что он здесь, но пожалел заслуженный покой верных. Он спустился по сходням, пробежал незамысловатый узор меж шатров, туалетов, растянутых верёвок с сохнущим тряпьём и открытых кухонь. — Думал, ты отдыхаешь. Есть проблемы? — спросил Феанаро. С его лба не сходила вертикальная складка, а взгляд был обращён в себя. — Всё в порядке, отец. Все сыты, все устроены. Двадцать судов удалось разгрузить наполовину, с остальными ещё придётся повозиться после отдыха. Но наше и ещё шесть — полностью свободны. Отец слушал молча, заложив руки за спину, продолжая идти к берегу размеренным шагом с высоко поднятой головой. В Ильмене, обгоняя друг друга, мчались рваные тени, скрывая часть звёзд, отчего сумрак, объявший лагерь, казался живым и трепещущим. Феанаро смотрел на синевато-белое сияние над кромкой скал, и лицо его было таким напряженным, будто он мерился в красноречии с самим Создателем. Лучше бы дождаться более благостного настроения отца. Но Майтимо не мог ждать. — Отец. Ветер сейчас поднялся что надо. Можно начать отправлять корабли в Араман. Я могу… Феанаро повернулся к нему, и льдисто-серые глаза, вспыхнув, пресекли речь Майтимо. Отец всё понял. Его губы растянулись в улыбке. Триста двенадцать лет знакомства с Феанаро подсказывали Майтимо, что он всё-таки зря начал этот разговор. И это было так. Улыбка, ровная и белозубая, начала искажаться, обнажились блестящие клыки, но глаза оставались холодны и непроницаемы, будто это не лицо самого прекрасного сына Финвэ, а маска для карнавала. Майтимо пресёк невольное желание отшатнуться перед хриплым смехом, вырвавшимся из этой маски, как перед пламенем, дыхнувшим из домны. — Что нам было нужно, мы уже привезли. В Арамане остался лишний груз, и только. Слова отца оглушили Майтимо. Он сделал два шага назад, взглянул поверх скал на мертвенно-ледяное сияние. Он и Финдекано. Берег Эндоре и берег Арамана — всё равно что одному быть в чертоге Иромо (Вала снов), а другому — у Намо (Вала палат мёртвых). По звенящему льду, что трещит и встаёт смертельными лезвиями, не дано пройти Дитям Илуватора. Только Айнур или свирепым белым келвар, что покрыты густым мехом и охотятся на рыбу, а может, и квенди не прочь попробовать — доступен сей скорбный путь, где нет ни былинки, ни угля, ни дерева — только совершенство кристаллов и хлад, отнимающий жизнь. — Корабли… ведь больше не нужны нам, — попытался он воззвать к простой рассудительности, но налетевший порыв ветра унёс его голос в море, залепив лицо волосами. — Не нужны. Совершенно верно, Нэльяфинвэ! Поэтому их следует уничтожить, чтобы ни одна подлая тварь ими не воспользовалась, — сказал отец, снова искажаясь в странном смехе, от которого мысли Майтимо вязли, как смола. — Это… разумное соображение. Но пусть они привезут хотя бы Финдекано. — Мой первенец, — усмехнулся отец, приподняв бровь, — думаешь, любовь кузена к тебе так велика, что он бросит лицемерного папашу? Майтимо возразить было нечего. Как вообще ему могло прийти в голову, что Финдекано согласится оставить семью? В Альквалондэ он вступил в бой не спросив совета отца, но всегда оставался предан Нолофинвэ. — Это было последнее путешествие Лебедей Телери, Нэльяфинвэ. Это мое последнее слово. И приказ твоего короля, — сказал отец и, не дождавшись ответа Майтимо, ушёл. Спотыкаясь о камни между палатками, Майтимо ничего не видел. Он ещё не оплакал Финдекано, но уже не знал, как быть с Хисильмэ? Поймёт ли отец, если попросить у него разрешение на судно для неё? Никому не повредит, если единственный лебедь вернётся в родную гавань. Только не прямо сейчас. Нужно даждаться, пока отец остынет. Майтимо вдруг врезался в кого-то. — Эй, я что, невидимым стал? — рявкнул Тьелкормо. — Да ты на себя не похож. Но на что ты надеялся? Майтимо обошёл брата. Он желал только одного — поскорее найти Хисильмэ. После слов отца её исчезновение уже не казалось безобидным. — Будет тебе горевать! — Тьелко хлопнул его по спине и выскочил впереди. — Есть ведь и чем утешиться, а? Говорят, ты пташку уже под крылышко взял. — Ты видел Хисильмэ? — спросил Майтимо, пропуская мимо ушей злорадство брата. — Не видел. Может, она привыкла к постоянной качке и вернулась на судно? Майтимо, бросив брата, побежал к своему шатру, услышав в догонку: — Сместери ей качели! Или попробуй раскачивать другим способом! В шатре Хисильмэ, конечно же, не оказалось, и Майтимо повернул к берегу. Но двигался всё медленнее. Ноги вязли в песке. Наконец, он остановился, согнувшись пополам и проклиная себя. Что ей сказать? Соврать? Или прямо сейчас… если получится, сейчас Хисильмэ может позвать лебедей. Но разверачиваться будет трудно и долго в этом проклятом Дренгисте. Если отец заметит? Майтимо застонал и опустился на колено, на второе положиа голову. — Господин? Что с тобой? — окликнул Тириссион и, оставив двух своих эльфов, подбежал к нему. Майтимо устыдился и, поправив шнуровку на сапоге, прочистил горло. — Ты не знаешь, где Хисильмэ? — Нет, ваше высочество. — Тогда можешь идти. — Доверьтесь мне, ваша светлость. — Что ты имеешь в виду? — удивился Майтимо. — Я позабочусь о госпоже. А вы позвольте себе хоть немного отдыха. Майтимо пытался в чеканных чертах командира найти ответ, можно ли ему доверять или Тириссион действует по поручению отца. Но, кажется, действительно, слишком устал. Или просто не мог сказать Хисильмэ, что Феанаро решил уничтожить, все до единого, корабли. — Помни, Хисильмэ — принцесса, дочь дома Ольвэ. Обращайся к ней, как подобает её статусу. Если ее светлость не захочет идти ко мне, не нужно принуждать. Только, если она на корабле… — Майтимо сгрёб волосы на затылке, — там ей нельзя оставаться. Уведи. Скажи, я очень просил её прийти. Скажи, я ранен. Всё, что угодно. Можешь соврать. Главное — не позволяй ей статься там. — Разумеется, ваше высочество. — поклонился Тириссион. — Но прежде позвольте мне позаботиться о вашей светлости. Вы совсем не бережёте себя. — Я не дитя, чтобы меня беречь, Тириссион. — Ни в коем случае не хотел умалить вашего мужества. У меня есть бутылочка чудесного мирувора, виночерпий Манвэ однажды пожаловал мне по старой дружбе. Почту за честь, если вы позволите угостить ваше высочество. — Ладно. От такой заботы я сейчас не откажусь. Только говори со мной на ты. А то я и так — будто раздваиваюсь. Это порядком утомило. — Как скажешь, господин. — Улыбка сделала лицо Тириссиона живым и даже по-мальчишески озорным, пусть и с грустинкой в глазах. — Это хорошее средство, чтобы вернуть цельность, хотя бы ненадолго. — Звучит совсем не многообещающе, — заметил Майтимо. Войдя в шатёр, он подумал, что слишком уж много здесь хлама, который они, как муравьи, до упада перетаскивали в лагерь, — зато воздуха совсем нет. Он повалился на тахту, закинув ноги прямо в сапогах на гору подушек. Рука сама потянулась к кисету. Пальцы каждый раз удивлялись размеру жемчужины, и удовольствию от гладкой поверхности, перламутровой даже на ощупь. Но в голове начинали носиться по кругу дерзкие слова, сказанные самым серебряным и хрустальным, самым ветренным и мягким голосом на свете. «Может, хватит винить себя во всех пороках и несчастьях твоих родичей?» «Пусть они из тебя хоть подушку для ног сделают, мне-то что?!» Майтимо выпнул из-под ног подушки, и бросил жемчужину в кисет. Вошёл Тириссион с сосудом, затянутым в золотую сетку, украшенную самоцветами. Даже одного взгляда хватило, понять что это не обычный мирувор. Майтимо поднялся, и только сейчас увидел, что его пурпурный плащ лежит аккуратно сложенный на одном из сундуков. Без плаща Хисильмэ где-то мёрзнет. Или, что ещё хуже, она на корабле. Прямо сейчас она может быть привязывает лебедей к носу. Просто не мешать ей? Нет, сама она сделать этого не осмелится. Слишком опасно. Нужно её прикрыть. Он поддался порыву и начал вставать, но Тириссион положил руку ему на плечо, мягко надавив. И Майтимо сдался. — Не волнуйся, господин. Принцесса не пропадёт. Идти ей некуда. Наверняка она где-то в тепле с младшими принцами, — сказал командир, перехватив его взгляд на плаще, и протянул Майтимо полный бокал. — Вот возьми. Я сейчас же найду госпожу. Майтимо пригубил мирувор. — Ах, что это за диво? На губах расцвёл сочный вечер садов Йаванны, когда ароматы спелых фруктов и цветов сплетаются в густом влажном воздухе и насыщают грудь свежестью после долгого дня в кузне. — О, да. Это не просто вкус, правда? — улыбнулся Тириссион. — Это целый вечер вкусов и пережитых за день свершений. Как можно это воплотить в напитке, я не знаю. Виноделы Майар так и не раскрыли мне свой секрет. — Пей и ты, друг, — Майтимо оглянулся в поисках второго бокала и хотел подняться, но тело стало таким ленивым, будто он разомлел под светом Тельпериона после долгих приятных, но изнурительных трудов. — С сожалением отказываю тебе, ваша светлость. Я ведь должен позаботиться о принцессе. Но ты — постарайся уснуть. — Что ты говоришь, Тириссион? Мне нельзя спать, — запротестовал Майтимо, чувствуя, что одной ногой крепко увяз в топи Лориэна, душистой, навевающей дрёму. Низкий, с хрипотцой, голос Тириссиона звучал всё дальше. — Отдых необходим. Мы можем упускать что-то важное, если слишком утомляется наш разум, хотя мы этого и не замечаем. Особенно в молодости. — Да, ты прав, я что-то упускаю… — говорил Майтимо, слыша уже и свой голос откуда-то издалека. — Хисильмэ… Если помогу ей сбежать, рискуя её жизнью, — потеряю её навсегда. Если не стану рисковать ее жизнью и не помогу — стану ей ненавистен. — Ты желаешь, господин, чтобы принцесса осталась с тобой? — Я обещал ей, что помогу вернуться домой. — Она тоже хотела бы быть с тобой. — Я обещал. Но что я смогу сделать, если отец заметит ее побег? Лебеди состоят из плоти и крови. Стрела большого лука легко пробьет лебединое сердце, как и девичье. —Принцесса действительно может попасть под горячую руку, — нахмурился Тириссион. — Это было бы прискорбно. — Ты любил когда-нибудь, Тириссион? — Любил. Тириссион любит и сейчас. Любовь — самое дорогое, неповторимое сокровище в нашей бесконечной жизни, ваше высочество. Но обычно мы осознаём это лишь потеряв возлюбленного. Майтимо поднял веки, но лицо командира расплывалось в серебристом свете Тельпериона. Сопротивляться обволакивающей неге, было так же бессмысленно, как паутине, оплетающий гусеницу плотным коконом. Но он подумал, что знает о Тириссионе совсем мало, только то, Майтимо перестаёт блевать, когда за руль берётся он, что он старше отца и всегда был предан Финвэ, а после его смерти принёс присягу дому Феанаро.

***

— Пустите! Отпустите меня! Вы не смеете! Пус…— Хисильмэ вырывалась, как могла, но её крепко держали с двух сторон. А самое унизительное, что ей завязали рот. С Амбарто обращались немного учтивее. Тириссион что-то ему втолковывал, но рот не завязал. Лицо Амбарто менялось и он прислушивался, всё внимательнее глядя на командира. Потом он взглянул на Хисильмэ и помотал головой, то ли советуя оставить бесполезное сопротивление, то ли подтверждая окончательный провал их затеи. На крик Хисильмэ выбежали несколько нолдор из шатров и с недоумением смотрели, как странную девушку, давеча носившую плащ старшего принца, ведут под стражей. Её привели в небольшой шатёр в отдалении от берега. Пришёл Тириссион и развязал ей рот. Она бросилась бежать, но большие руки командира схватили её. — Что вы делаете? Как вы это объясните вашему старшему принцу? — Как подданные, которые выполнили приказ. Ваша светлость, не вынуждайте меня снова завязывать вам рот. По распоряжению его высочества вам должно пребывать здесь, пока принц не отдаст иной приказ. — Не может быть! Это приказал Феанаро! Но я вашему королю не подчиняюсь! — Хисильмэ отступила назад, озираясь вокруг. Из вещей здесь была тахта, пара сундуков и какое-то оружие. Никаких ковров, только голые камни. — Здесь, ваша светлость, увы, не ваши владения. Будьте благоразумны, — ответил командир мягким тоном. — Мой корабль — мои владения! Позови Майтимо! — сказала Хисильмэ в его большое лицо. — Слишком много Феанаро о себе возомнил! Пусть командует в своих шатрах, а я вернусь на мой корабль! — она ринулась вперёд, но стражники встали перед ней, преградив собой путь. На их поясах висели длинные клинки и кинжалы покороче. — Простите, ваша светлость, но этого сделать вы не сможете. Сохраняйте благоразумие. Как только будет возможно, его высочество сам вам всё объяснит. Хисильмэ смерила взглядом Тириссиона. Он был как скала, ростом с Майтимо, только шире фигурой и лицом, и мяса в нём было ещё больше. Но в отличие от Тьелкормо или Феанаро в его голосе не было ни высокомерия, ни презрения, ни насмешки. — Это правда Майтимо приказал? Он разозлился? За то, что я не попрощалась? Или, может быть, думает, это я соблазнила Амбарто вернуться со мной? Стражники переглянулись и бесстрастное бледное лицо Тириссиона, ей показалось, тронула краска. Хисильмэ закрыла рот рукой, сообразив, что язык здесь нужно держать при себе: у этих нолдор огромная пропасть между знатью и простыми бессмертными. — Госпожа, будьте уверены, его высочество только заботится о вас. — Ха! Связать — это называется забота? Я не верю. На такую заботу способен только Феанаро. — Вижу убеждать вас бесполезно. Но прислушайтесь к моему совету ради вашей же безопасности — не упоминайте имя нашего короля в пренебрежительном тоне. Тириссион поклонился, и они вышли. Хисильмэ осмотрела окно, но за ним стоял ещё один стражник. Их там было — не меньше десяти, оцепивших шатёр. Мужчины снаружи невнятно о чем-то шептались; было не разобрать. Хисильмэ от всех этих потрясений начал дурманить спасительный сон, как вдруг послышались шаги, и кто-то заговорил громче. Приникнув ухом к пологу, она прислушалась: «Феанаро», «приказ», «срочно». Полог поднялся перед самым её носом, и Хисильмэ отпрянула. Тириссион надвигался прямо на нее. — Мне очень жаль, госпожа, но мне необходимо отлучиться, поэтому я вынужден связать вас. По своей воле, видят звезды, вы здесь не останетесь. — Нет! Меня нельзя связывать. Я вам не олень! Хисильмэ брыкалась и царапалась. Только ногти обломала. Разве могла она мериться силой с двумя нолдор? Они ушли, забрав с собой светильники. И, связанная на тахте, в темноте, она проклинала Тириссиона, Феанаро, Лиса и всех нолдор, которые силой, кровью и принуждением отбирают чужое добро и связывают чужих принцесс. Вскоре снаружи замелькали отсветы и тени, послышались крики. Хисильмэ пыталась встать, но веревки не давали пошевелиться. Постепенно стал нарастать странный гул и треск, будто кто-то из Валар снова решил проучить нолдор. Этому шуму вторил беспокойный крик лебедей. Услышав птиц, Хисильмэ снова дернулась, забилась в путах, пытаясь их разорвать. Но веревки только сильнее врезались в её тело. Она кричала, но получалось лишь мычать и выть. А потом — хрипеть. В лёгких жгло. Мысли метались от Альквалондэ к Амбарто и Лису. На грани сна и яви. Слезы давно иссякли, глаза пекло. Гул стих. Тело онемело. За стенами шатра улеглись пляски света и тени сгустились, всё погрузилось во мрак. Где-то продолжали кричать лебеди, или ей грезилось. Вернулись стражники. Тириссион зажёг светильники, а второй поставил поднос с едой на ковёр. Когда они разрезали путы, тело Хисильмэ безвольно обмякло. — Поешьте, ваша светлость, и можете отдыхать здесь, — сказал Тириссион. У командира что-то страшное случилось с лицом. Левая половина стала фиолетово-красной в кровоподтёках, и глаз опух настолько, что не открывался, нос перекосился; кровь, что стекала по шее и тунике, уже засохла. От этого зрелища Хисильмэ испытала некое слабое утешение. Тириссион достал одеяла и подушки из сундука, положив рядом с ней, и они ушли. Хисильмэ попыталась повернуться, но тысячи невидимых иголок впивались в тело при каждом движении. С трудом поднявшись, она отшвырнула поднос и вышла нетвердым шагом. Пусть Майтимо увидит ещё раз жестокость своего отца, если ему мало смерти её семьи. Что они сделали? Воздух был едкий и горький, в горле запершило, а глаза слезились от рези. Лагерь затаился. Зловеще хлопала парусина шатров. И когда она увидела берег, застыла, словно в ней разом высохла вся жизнь. Корабли уже не белели на фоне тёмной воды и скал. Но, подойдя ближе, она увидела — безжизненно покачивались обугленные скелеты каких-то огромных животных, сбившихся в одну скорбную вереницу. Не веря глазам, Хисильмэ подбежала к самой воде. Это не скелеты животных. Одна чёрная мачта, все еще гордо указывающая на померкшие звезды, с треском рухнула, взрывая безучастную рябь. Будто эта мачта была её ногами, Хисильмэ упала. Все мутилось перед глазами. Крик за криком пронзал её грудь, и горький холодный воздух заполнил собой место, где раньше была жизнь. Слезы уходили в чужой грубый песок вместе с негасимым пламенем, что сиял в теле каждого Дитя Илуватара. Её крик всё больше походил на лебединый. И она превращалась в целую стаю птиц. Фэа рвалась наверх, прочь из этого тела, которое было не способно защитить и вернуть то, что ей дорого, прочь от этого чуждого безжизненного берега. Туда — где над её головой кружили большие белые птицы. Но она не выдержала, скрутилась улиткой. Неужели Создатель так жесток? И её боль недостаточно сильная, чтобы фэа оставила хроа? Зачем это терпеть? Птицы всё кружили над ней. — Улетайте! Вы мне уже ничем не поможете! Улетайте, а не то нолдор зажарят вас на вертеле, а потом обглодают ваши косточки! — кричала она охрипшим голосом. — Так вот зачем твоя забота? — прошептала она, вспоминая мягкую улыбку Майтимо, его тёплые объятия. — Ты Лис, ты подлый, как твой отец! Волна гнева подхватила и подняла её. Словно бестелесная, металась Хисильмэ от шатра к шатру, пока не нашла свою цель — один из самых больших и высоких, в котором она прощалась с Майтимо, как думала, навсегда. Внутри горел свет, у входа стояли привратники. — Госпожа… Лучше не делайте этого. Его высочество сказал: убьёт любого, кто войдёт. — Мне как раз это и нужно, — сказала Хисильмэ взглянув на них испод растрёпанных волос, и юноши шарахнулись от неё, как от спрута. — Дело ваше. Мы предупреждали.