En enkel till ingenstans (А One-Way Trip to Nowhere)

Это случилось сегодня вечером, когда чудо, которого я ждала с таким трепетом, заставило себя ждать. И чтобы помешать ему, я хотела покончить с собой. Генрик Ибсен — «Кукольный дом»

*** Норвегия. В этот раз Ильза выбирает Норвегию. Она выбирает Норвегию после двухнедельного затворничества в собственном доме, кажущимся ей огромным как никогда раньше — огромным и опустевшим до размеров той самой необъятной тишины, в которой слышно каждый чертов звук: от шума воды в старых трубах до предсмертного хрипа якобы бесшумного кондиционера. Она выбирает Норвегию после двух недель успокоительных: обычных и транквилизаторов посерьезнее, которые все равно ни черта не помогли, потому что она плакала так сильно и часто, что попросту выблевала все лекарства обратно. Она выбирает Норвегию после двух недель неотвеченных звонков и непросмотренной почты; после двух недель непрекращающейся головной боли (говорят, вредно все время плакать, если лежишь с сотрясением мозга, но ей не оставалось ничего другого); после двух недель ночных кошмаров и самого длинного книжного запоя в своей жизни (она плюнула на предписания врачей и читала все подряд, все, что под руку попадалось, лишь бы заснуть под утро — в тот момент, когда ей уже ничего не могло присниться) и после двух недель слуховых галлюцинаций, когда Ильзе не переставало казаться, что она вот-вот услышит ее голос. У нее не оставалось иного выхода. Разве что, один-единственный — выбор направления. Она выбирает Норвегию просто потому что знает язык. Она выбирает Норвегию после двух недель скрытой ярости, в которой отказывается признаваться даже самой себе. В конце концов Брандту удалось спастись, и это главное. И ей совершенно плевать на то, каким образом он сумел это сделать. Не привыкать, верно? Ее бросают не в первый раз. Она сама, впрочем, тоже. Ведь это всегда оказывается самым простым — бросить все и не оглядываться. *** О, разумеется, Ильза не сразу признается себе в своем намерении: так же, как не признается в том, что злится на Уилла; как не признается себе во многих вещах, в глубине души зная правду. Ильза виртуозно умеет вступать в негласные сделки с собственной совестью. Ей даже почти удается уверить себя в том, что она не знает, чего именно хочет, пока однажды утром — таким же невыносимо ясным и холодным зимним утром, как и в предыдущие дни, ее иллюзия не превращается в пепел. Она просыпается с головной болью, которой не придает особенного значения. Рассветный ветер надувает парусом шторы на окнах; в самом доме по-прежнему царит тишина, но Ильза забывает. Она забывает. Ветер нещадно треплет шторы; тусклое зимнее солнце пробивается в комнату, расчерчивая ее бледными полосами света, но Ильза — должно быть, головная боль всему виной, — так и не может заставить себя вспомнить. Она не помнит, а потому удивляется, не обнаружив дочери под боком. Ева ведь наверняка скинула во сне одеяло — как и всегда по ночам, — но вместо растрепанной рыжей макушки и сонно прижимающегося к ней маленького тела, взору Ильзы предстает лишь девственно пустая и не согретая ничьим теплом половина кровати. Краткой секунды замешательства оказывается недостаточно, чтобы вспомнить, и Ильза решает, что, должно быть, в этот раз, одеяло избежало участи быть сброшенным на пол посреди ночи. Ильза забывает — и не задумывается над тем, что видит в зеркале. Ильза все еще не может вспомнить — и улыбается сквозь головную боль, пока чистит зубы и приводит себя в порядок; улыбается, представляя, как Ева будет упираться, не желая покидать теплую постель — уткнется личиком в подушку, обхватив ее своими крохотными ручками, а Ильзе, как всегда, придется щекотать ей пятки, чтобы разбудить. «Мама, ну можно я посплю еще немножко, ну пожалуйста». «Нет, крольчонок. Просыпайся. Ну же». «Так меня зовет дядя Уилл, мамочка». Картинка вдруг стопорится и теряет четкость. Только дойдя до двери детской, Ильза понимает — вспоминает, — почему. Дверь оказывается заперта. Реальность обрушивается на Ильзу ударом обуха по голове: она держит дверь запертой уже две недели подряд. Ильза отчаянно дергает за ручку, вновь понимая и не желая опять осознавать, что это бесполезно. Затылок взрывается болью от усилий, колени подкашиваются. Ильза неловко заваливается на бок, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в дверную ручку, но все равно не может удержаться и падает, словно гниющее дерево, которое давно нужно было срубить. Нет. Пожалуйста. Хватит. Пожалуйста, не надо, пожалуйста. Ильза отпускает дверную ручку, чтобы со всей силы врезаться лбом прямо в дверную панель. Боль туманит зрение вспышкой белого фосфоресцидного света, а слез почему-то нет. Слезы не идут — будто их больше не осталось, а из груди рвется какая-то странная, нелепая икота, которая никак не может превратиться в настоящий крик. Хватит. Пожалуйста, Господи, прошу тебя. Хватит. Она вновь бьется об дверь. Икота не прекращается, и тогда она делает это снова. И еще раз. И еще. И снова. И снова. И снова. Крик вырывается из нее омерзительной рвотной массой. Ильза прислоняется спиной к двери, невидящим взглядом уставившись на лужу блевотины. Она подтягивает колени к груди, но ее опять кренит вбок. Ильза не сопротивляется, в этот раз позволяя себе упасть. *** Она снова стоит перед зеркалом в ванной. Она не помнит, как добралась до ванной. Она не помнит, убрала ли за собой рвоту. Зато теперь она видит себя. Она видит саму себя; видит по-настоящему, наконец открывая глаза на то, что не хотела замечать раньше, и ей, неизвестно почему, становится смешно. Ей по-прежнему смешно, покуда рука сама тянется к ножницам, что лежат на одной из полок. Ей все еще смешно, пока она внимательно рассматривает свое отражение — мертвенно-бледное лицо с чересчур остро выступающими скулами и нездорово яркой россыпью веснушек. Ей смешно видеть собственный взгляд — глаза воспалены, а радужка потускнела до водянистой прозрачности. Ей смешно, хоть из груди не рвется больше ни единого звука, и в конце концов, это становится настолько невыносимо, что Ильза закрывает глаза. «Мы с тобой словно близнецы, мамочка, разве это не здорово?» Ильза судорожно втягивает воздух сквозь зубы и распахивает веки. В отражении ничего не меняется. Рука, сжимающая ножницы, дрожит. «Знаешь, я такой прекрасный сон видел…» «Посмотри, посмотри, как мы похожи!» Ильза смотрит. Она так и не научилась говорить ей «нет». «Взгляни, смотри!» Веснушки. Эти чертовы веснушки. И эти чертовы рыжие волосы — огненно-красные, будто щупальца медузы. Она рассмеялась, когда Итан впервые решился провести сравнение. Рассмеялась по-настоящему, а не так, как сейчас — безмолвно стоя перед зеркалом, пока смех истерично бьется крыльями о грудную клетку. Ханли сказал, что процедуру кремации провели, пока она валялась без сознания. Хорошая из нее мать, ничего не скажешь. Просто замечательная. Рука по-прежнему дрожит. Ильза откладывает ножницы в сторону, чтобы стянуть волосы в тугой хвост. Ей кажется, что так будет проще, но, когда она вновь подносит ножницы к узлу на затылке, смех вырывается на свободу вдовьим воем. «Смотри, мамочка, смотри!» Ножницы падают из руки на пол. Она просто не может этого сделать. Зато она точно знает, как всё закончить. *** Берген. * Полеты ей наверняка противопоказаны. Ильза не звонит врачу, чтобы уточнить. Ильза готовится к поездке с той же тщательностью, как если бы это было просто очередным заданием — достает незасвеченный паспорт из стопки таких же неиспользованных удостоверений личности; бронирует билет до Осло на выбранное имя в виду отсутствия прямых рейсов; собирает то немногое, что может ей понадобиться (альпинистские принадлежности можно приобрести и на месте) и отправляет Ханли по почте заполненную форму заявления на отпуск за свой счет вместо рапорта об отставке. Так проще; к тому же, рапорт все равно не примут. Письма от Лютера и Бенджи она попросту игнорирует, не удостаивая их взглядом. Кто-то внутри нее верещит нечеловеческим голосом, что это неправильно, что они не виноваты и не заслуживают такого отношения, но Ильзе совершенно плевать на шизофренические рулады своей совести. Они ничего ей не оставили. Ничего. Она имеет право хоть раз отплатить той же монетой. Принтер выплевывает посадочные талоны на самолет. Уходя, Ильза не дает себе труда выключить компьютер. В окне браузера, черным по-белому, светится одно-единственное слово. Берген. *** Ее выбор падает на Берген по ряду вполне логичных и чисто практических причин. Во-первых — там красиво. Во-вторых — чуточку менее многолюдно, чем в Осло: Ильзе совсем не хочется привлекать к себе лишнего внимания. В-третьих — она попадет в замкнутый круг фьордов, моря и гор, а значит, у нее, почти наверняка, не останется никаких шансов. Истина, впрочем, лежит на поверхности. Ильза признается себе в этом лишь оказавшись в самолете и раз за разом перечитывая один и тот же рассказ Хемингуэя, чтобы убить время: на самом деле ее выбор пал на Берген из-за стопроцентной уверенности — все непременно должно закончиться так же, как закончилось для ее родителей. В снегу. В холоде. В беспросветном мраке. Но Ильза знает — для поездки на Монблан у нее не найдется ни смелости, ни сил. А Килиманджаро — просто слишком далеко.** Ильза закрывает книгу и откидывается назад в кресле. Ей снятся горы; лишь когда самолет заходит на посадку, она понимает вдруг, что так и не смогла заснуть. *** Погода в Бергене радует Ильзу буквально звенящим в воздухе отголоском фатальности: ни снега, ни дождя, но небо, отяжелевшее от непомерного груза свинцово-серых облаков, так и грозится вот-вот рухнуть на землю. Странно, но от вида этого, Ильзе, на несколько непростительно кратких мгновений, становится действительно легче дышать. Она бронирует номер в гостинице, внося плату за две недели вперед — так просто, на всякий случай. Администратор за стойкой хвалит ее норвежский; Ильза заставляет себя улыбнуться в ответ, и, во избежание проблем, смотрит в зеркало за его спиной. Улыбка выглядит вполне искренней. Ильза этому даже не удивляется. Она давно потеряла себя во множестве масок. Для катания на лыжах слишком пасмурно. Остаток дня Ильза проводит в Тролльхаугене.*** Оглушительно-помпезная торжественность фортепианного концерта Грига успешно катапультирует из головы все посторонние мысли, но в конце концов Ильза не выдерживает и садится в фуникулер, что доставляет ее до вершины горы Ульрикен.**** С обзорной площадки открывается захватывающий дух вид на весь город. Вокруг, на самой вершине, людей оказывается не так уж и много, и Ильза почти делает это — почти прыгает с огромной высоты, зная, что полетит бесшумно, если не считать свиста ветра в ушах; зная, что даже не вскрикнет; что стоит прыгнуть — и все кончится, но кончится слишком быстро. В одно мгновение. Крещендо в ушах достигает апогея. Ильза избавляется от наушников, чтобы со всей силы швырнуть айпод вниз, прямиком в вихрящуюся белоснежную пустоту. Музыка умирает, уносимая прочь ветром. Ильза вовсе не желает умереть быстро. Совершенно излишне проявлять незаслуженное милосердие по отношению к самой себе.