2.
16 августа 2019 г., 00:51
II
Я ошибся? Нет пути, Чтобы к ясности вести? Генрик Ибсен — «Рудокоп»
***
Идет снег. На смотровой площадке остаются лишь они двое. Он замечает ее в сгущающихся сумерках занимающегося снегопада: мираж, видение-призрак, принявшее облик одинокой молодой женщины, что стоит у самого края смотровой площадки, устремив взгляд в пустоту. Она ничего не делает — просто стоит и смотрит вниз, туда, где, подобно жерлу вулкана, разверзлись очертания города, расштрихованные пунктирными разметками цветных огней. Метель всё свирепствует, набирая обороты и стремительно превращая беспокойный зимний вечер во столь же беспокойную зимнюю ночь. Снег закручивается в вихревые воронки; безумие танца снежных крупинок напоминает ему взмах винтовых пропеллеров, предшествующий взлету самолета, и, завороженный зрелищем, он решает, что ему это действительно лишь привиделось, показалось. Никто не станет торчать на такой немыслимой высоте, и уж тем более — в такую погоду. Никто не станет подходить так близко к краю. Не станет, ведь правда? А впрочем, как можно быть абсолютно уверенным хоть в чем-либо? Взять, к примеру, его самого — он ведь пришел сюда. Может быть, он не единственный безумец, которого угораздило очутиться среди нормальных людей? Проверять свою догадку он не спешит. Торопиться больше некуда, да и холодно слишком. Снег и ветер свирепо кусают его за пальцы; руки немеют, оставляя его неспособным попасть по колесику зажигалки, чтобы прикурить сигарету. Он чертыхается, крепче впиваясь зубами в фильтр дабы сигарета не выпала ненароком изо рта. Ругательство уносится ветром, слишком похожим на гул самолета в воздухе, и он проклинает свою забывчивость уже мысленно, а не вслух. Всего-то полгода без полетов, а он уже забывает брать с собой перчатки в плохую погоду. Сигарета безнадежно намокает. Он едва не откусывает мягкий желтый фильтр, упрямо отказываясь вынуть ее изо рта, но все же прячет бесполезную зажигалку обратно в карман чересчур легкой, не по погоде, куртки. Бесполезно. Все бесполезно. Он остервенело бьет ладонями одна об другую, растирает одеревеневшие пальцы. Холод забирается под одежду, а снег и вовсе лезет прямо в глаза, вынуждая прищуриваться, чтобы разглядеть хоть что-нибудь, и тут-то до него и доходит, что это, пожалуй, все же не видение, а вполне реальная женщина. Вполне реальная женщина, которую непогода безжалостно хлещет по лицу ее же собственными волосами, но она сама, по крайней мере, оказывается в перчатках. Он видит руку, затянутую в черную кожу, на которой капельками блестит снег; руку, что резко швыряет вниз нечто, что будто раскрывается в полете взмахом крыльев. Приглядевшись, он понимает, что она выбросила в пустоту айпод — абсолютно мужской, компактный, а также абсолютно черный, в тон надетому на ней пальто. Наушники стремительно разматываются на ветру, и впрямь похожие на отчаянно машущие крылья; он невольно морщится. Слишком напоминает подбитую камнем птицу. Или падающий самолет. Она по-прежнему стоит у самого края, но смотрит уже не вниз, а прямо перед собой, вперив взгляд в одну точку. Он наблюдает за ее профилем еще пару минут, прежде чем решается подойти; собственно говоря, он и не хочет подходить, но только он слишком хорошо помнит, чем кончаются полеты в неприемлемых погодных условиях, а ветер все продолжает свистеть в ушах, завывая вдовьим воем, криками чаек во время бури. Порядком изжеванная сигарета щелчком отправляется в пустоту. Женщина вздрагивает, отвлеченная от собственных мыслей. Она оборачивается столь резко, что едва не падает прямиком в ждущие объятья пропасти, благо он успевает схватить ее за локоть и оттащить подальше от края. Она позволяет ему это сделать ровно настолько, чтобы затем резко вырвать локоть из его хватки. Он усмехается, любуясь прядями волос, что хлещут ее по лицу с удвоенной силой. Волосы рыжие. Надо же. В темноте, он сперва принял ее за брюнетку, да и одета она так, что слишком легко спутать. — Что вам нужно? Хм, норвежский у нее неплох. И в интонации — ожидаемо гневной — сквозит что-то знакомое, хотя он почему-то уверен, что она не норвежка, но чертов ветер не позволяет что-нибудь толком расслышать, вынуждая буквально проорать в ответ: — Вы стояли слишком близко к краю. В такую погоду это слишком опасно. Во тьме рыжие пряди горят рубиновыми всполохами, но взгляд женщины остается недвижим, словно ледяная тень айсберга. В конце концов она произносит лишь неопределенное: — Я прекрасно все видела. Он решает умолчать о своей неуверенности в том, видит ли она его сейчас. Или смотрит ли на него вообще. Впрочем, мелкие сомнения не отменяют того факта, что он чертовски замерз и ему безумно хочется курить, а потому, он без обиняков переходит к сути: — Здесь теперь уже ничего не разглядеть. Надо спуститься вниз, пока не стало совсем худо. Женщина отвечает ему нарочито небрежным пожатием плеч: — Так спускайтесь. — Без вас я не пойду, — орет он против ветра, начиная испытывать откровенное раздражение. Господи, да что на него нашло, в самом-то деле? Она не просила его о помощи, а он не из тех, кто привык навязываться, по крайней мере, не считал себя таковым до этой минуты. Черт, все же ему совершенно нельзя надолго оставаться без дела. Незнакомка, кажется, читает его мысли, потому что вдруг меняется в лице, проводя по волосам затянутой в перчатку рукой. Жест будто несет в себе бесконечную усталость, а шарф — черный, в тон пальто и перчаток, — трепыхается беспомощно вокруг ее горла, грозясь вот-вот слететь с шеи. — Вы правы. Пойдемте, — она произносит это так тихо, что он вынужден угадывать слова по движению губ. Они спускаются вниз. В кабинке фуникулера ему наконец удается закурить. Автоматически, он предлагает сигарету и женщине, но та отрицательно качает головой: — Я не курю. Говорит она твердо, с четко поставленной дикцией, в отзвуках которой его слух улавливает ранее упущенное. — Вы шведка, — он не хвастается, не бравирует кратким триумфом; он попросту констатирует факт, следя, не без интереса, за ее реакцией. Женщина вновь пожимает плечами, на этот раз — неопределенно, будто не соглашаясь с его оценкой. Она по-прежнему глядит на него в упор, но продолжает смотреть сквозь: от стылой мерзлоты ее все так же немигающего, неподвижного взгляда, ему становится по-настоящему не по себе. К счастью, он вовремя вспоминает, что так и не узнал ее имени, и хватается за вопрос, как за соломинку, чтобы сказать хоть что-то, прервать гнетущую тишину: — Как вас зовут? Она отводит глаза, упираясь взглядом в застекленную преграду фуникулера: — Придумайте сами. Больше они не произносят ни слова до тех пор, пока не оказываются на твердой земле. Впрочем, если верить его опыту, земля под ногами — явление не менее эфемерное, чем небо над головой.
