Охотник на оленей

Алан Грей Стоял конец мая, часы уже пробили одиннадцать вечера, за окном лил совсем не весенний, а какой-то даже ноябрьский дождь, и я решил просмотреть последние на сегодня бумаги, прежде чем пойти спать. Мистер Холмс, вынужденный «тряхнуть стариной» и уехать по делам на континент, обещал вернуться на днях, так что я ночевал в клубе, причем не только чтобы приступать к работе с самого утра, но и чтобы не упустить момент, если в доме напротив вдруг загорится свет, ведь и сам шеф не знал точной даты возвращения. Я промок днем, когда возил бумаги в палату, и меня слегка знобило весь вечер, так что я приготовил себе чай по собственному рецепту, чтобы слегка согреться на ночь, уселся за стол, отпил глоток и опять взглянул на окна напротив. Но в доме мистера Холмса по-прежнему было темно. Опустив глаза в бумаги, я уже принялся их просматривать, как вдруг услышал, что дверь в приемную открывается. Вот еще новости, почему лакеи шляются по клубу в такое время? Когда шеф вошел в кабинет, я уже успел вскочить. — Алан, доброй ночи, — улыбнулся он, ставя около двери довольно объемистый чемодан. — Решили взять с меня дурной пример и не спать, а работать? — Боже, сэр, никак не ждал вас сегодня. Простите! — ответил я слегка невпопад, поспешил к нему и помог снять пальто. — Почему вы не дали телеграмму? Я бы встретил вас на вокзале. Как вы вообще добрались, неужели брали кэб? Мистер Холмс совершенно промок, и я подумал, что ему было бы логичнее пойти домой, но тут же вспомнил, что прислуги-то нет, и дома он не смог бы даже принять ванну. — Иногда нужно почувствовать себя простым смертным, — отозвался он тем временем, отдавая мне пальто и опускаясь в кресло по другую сторону стола. — И потом я за две недели на континенте даже привык ездить на чем попало. Сразу как-то и не перестроился. А что это у вас такое в чашке? Очень ароматно пахнет. — Чай, сэр, с некоторыми добавками. Сейчас сделаю вам, только воду вскипячу. Переоденьтесь, сэр, ваш костюм тоже промок. Я сейчас приготовлю ванну… — Пока что не надо ванну, друг мой. А вот чай — это хорошо, — кивнул он, нехотя покидая кресло и направляясь в спальню. Я никогда не готовил чай с такой скоростью. Хорошо, что все нужное имелось под рукой. Приготовив напиток, я вошел с подносом в кабинет и обомлел. Шеф сидел за столом и пил из моей чашки. Он, видимо, решил, что я еще не приступил к чаепитию, ведь я успел сделать всего два глотка довольно горячего чая, который не успел остыть. — Очень вкусно, — похвалил мистер Холмс. — Вы уж извините: я взял эту, чтобы не остыло. Садитесь, выпьем вместе. Тут ведь есть виски, я не ошибаюсь? — Да, сэр. Всего одна ложечка виски, лимон, яблочный сок, мед, корица, ну и чай, конечно. Отлично подходит только что промокшему джентльмену прийти в себя и не заболеть завтра. Скажете, если захотите еще. Я сел за свой стол. Ни за что не признаюсь безумно брезгливому шефу, что он допивает чай за мной. — Согревает прекрасно, — кивнул он, — теперь я точно не простужусь. А вы-то где умудрились промокнуть, если решили полечиться? — Три дня назад с нас затребовали официальный статистический отчет по лондонским банкам. Так что я его подготовил и отвез от вашего имени в Палату. Сказал, что вам некогда приезжать самому. Срок завтра, но я сделал заранее на всякий случай. Простите, сэр, я подождал бы вас, если бы знал, что вы вернетесь сегодня. — Ну что вы. Наоборот, я вам благодарен: избавили меня от необходимости лицезреть их кислые физиономии. Я чуть не поперхнулся и поскорее поставил чашку на стол. Ничего себе выражения у шефа. — Не обращайте внимания, я еще не перестроился, — повторил он с радостной улыбкой. — Завтра все эти негоцианты улетучатся из моей головы. Я вспомнил прошлую поездку в Голландию и тоже заулыбался. — В Амстердаме все так же много сыра, сельди и девушек? — И горчицы. Ну, к селедке даже можно привыкнуть, — слегка все же поморщился шеф. — А сыра я, кстати, привез с собой. Того, что нам с вами тогда больше всех понравился. Он в чемодане, Алан, достаньте, пожалуйста. Там еще три свертка. Ваш в синей бумаге. — Мой, сэр? — удивился я, но, конечно, сходил за чемоданом, водрузил его на журнальный столик, щелкнул замками и заглянул внутрь. Сыр я почуял сразу, еще один сверток по форме напоминал коробку — возможно, там лежал подарок для Сесила. Я взял синий бумажный пакет и вопросительно посмотрел на шефа. — Это меховые тапочки, — пояснил он. — Я себе такие же привез — для клуба. Будем надевать их по вечерам, когда никто посторонний уже точно не войдет. А сейчас не оценить ли нам сыр? Займитесь-ка им, голубчик, а я пока налью нам коньяка и разожгу камин. Давайте посидим в гостиной. — Что вы, сэр, я сам разожгу камин! Сейчас, я все сделаю, с вас только коньяк. Тапочки. Меховые. Я не выдержал и заглянул в пакет шефа. О! Они и правда отличались только размером. Я понимал, что наверняка просто продавались одинаковые, но все равно это было ужасно приятно. Раздумывая об этом, я быстро нарезал сыр, вынул из ящика конфеты и начал разжигать камин в гостиной, где мистер Холмс уже возился с бутылкой. — Вот не даете мне поработать руками, — усмехнулся он, ставя на столик бокалы и опускаясь в кресло около камина. — А давайте заодно и тапочки обновим, а? — Очень хорошо, сэр, — иногда невозмутимость дается мне не очень легко, но я, стараясь казаться совершенно равнодушным, вынул тапочки из обоих пакетов, надел свои, а со вторыми подошел к шефу, быстро опустился на колени и снял с него туфли, пока он не успел запротестовать. — Алан... ну что вы... господи боже... Вы же не японская жена, — ахнул он. — Не японская... и уж точно не жена, сэр. Но зачем вам лишний раз наклоняться? А помните, сэр, — поспешил я сменить тему, — там в квартале с девицами сидела одна в леопардовой шкуре... мы тогда задержались возле нее? Она еще там? Или вы туда без меня не пошли, сэр? — Я так... мимо пробегал, — почему-то смутился он, — леопард сидит, где сидел. Интересно, сколько она еще там пробудет? Моложе-то она не становится. Я передал шефу его бокал, взял свой и сел в кресло. — Ваше здоровье, сэр. — Ваше здоровье, Алан. А чем они занимаются, так сказать, на покое, эти девицы? — Покупают домик в деревне, разводят коровок... Они достаточно много зарабатывают — те, что в окнах. Я тогда спросил... из чистого любопытства, сэр! Леопардовая просила десять фунтов за полтора часа... э... работы. Включая массаж, правда. Те, что просто стоят вдоль канала, берут в десять раз меньше, но это тоже, конечно, не так уж мало. — А наши? — заинтересовался шеф, смакуя коньяк. — Наши ведь столько не зарабатывают? Шерлока послушать — так относительно прилично себя чувствуют только те, что в борделях. — Ну, у нас все гораздо дешевле, насколько я понимаю, — ответил я, слегка удивленный возникшим у мистера Холмса интересом. — Но в Амстердаме все это куда более эстетизировано. Ну и потом... в борделях, конечно, девочек охраняют, а на улице... сами знаете. — Видел я наших уличных девиц, давно еще, когда сопровождал ламу. Совершенно ужасные, — поморщился шеф. — Да уж, с леопардовой не сравнить, конечно. Думаю, ваш брат сказал бы, что это несчастные женщины. — Мы с братом как-то беседовали насчет деклассированного женского элемента, и он мне напомнил о нехватке мужчин в метрополии, о разорении фермеров, об условиях труда на фабриках и тому подобных вещах. Не думал, что Шерлок глубоко в душе социалист. — Мое мнение, сэр, что дело скорее в нас, мужчинах. Если бы товар не пользовался спросом, вряд ли бы нам его предлагали в таком количестве. А что касается несчастных женщин, вынужденных торговать единственным, что у них есть — собой... их ни в чем не нуждающиеся сестры частенько делают то же самое, но уже бесплатно, ради... ммм... собственной прихоти. Так что не все так просто, как думают социалисты, сэр. На мой взгляд, конечно. — Получается, мы просто пещерные люди какие-то? Ведь проституции много тысячелетий, — вздохнул шеф. — И надо признать, что женщины за эти тысячелетия почти не изменились. К тому же, сэр, откровенно говоря, мне кажется, что и леопардовые, и наши из Сохо, и наши... хм... из Вестминстера, к примеру... в чем-то очень похожи, если не сказать — почти одинаковы. — Какого вы, оказывается, невысокого мнения о женщинах, Алан, — приподнял бровь шеф. — Ну, отчего же, та леопардовая... видите, я ее не забыл, а ведь видел всего минут десять. Или сколько мы тогда там простояли? — Разве это показатель? — хмыкнул шеф. — Люди порой запоминают самые разные вещи. Вот я, например, до сих пор помню соседскую собаку, которая напугала меня, когда мне было пять лет. — Но разве вы с тех пор невысокого мнения о собаках, сэр? — спросил я с самым серьезным видом. — Я отношусь к ним... с пониманием, — ответил он с самым серьезным лицом, но не выдержал и засмеялся. Начался один из наших вечных полушутливых разговоров, которые так по душе мистеру Холмсу и которые я с такой радостью готов поддерживать… а чаще и сам завожу их, что уж греха таить. При этом мы не забывали ни о коньяке, ни о сыре. — Вы — другое дело, сэр, — заметил я. — Вы помните все. Например, что было на ужин в позапрошлый четверг... или, допустим, в тот день, когда собака напугала вас. Большинство людей запоминает только самые яркие события. То же касается и отношений с женщинами. Я помню все свидания со своими знакомыми, не говоря уж о датах первой встречи с каждой. Обычно же мужчины такого не помнят. Многие мужья умудряются даже забывать день своей свадьбы. — Наверное, ваши пассии все-таки наставляют мужьям рога не потому, что те забыли дату свадьбы, а от недостатка с их стороны любви? — с сомнением протянул шеф. — Хотел бы я сказать, что все дело в моей повышенной... конкурентоспособности среди всего мужского населения Лондона, сэр, но увы, дело, конечно, в этих самых мужьях. Как можно забыть одну-две даты, если любишь человека, с которым они связаны? Я не говорю, что все мужчины должны обладать вашей памятью, или хотя бы моей... но если мужчина повел женщину в церковь по любви, то почему он не запомнил, когда это было? Так что дамы тут правы. Не помнит — значит не любит, это одно и то же. Не считая, конечно, тех странных людей, которые не помнят вообще ничего, если оно не связано с их, допустим, хобби. Как тот странный ваш знакомый, который помнил только то, что связано с Древней Грецией. Но таким чудакам, если им удается жениться, жены обычно прощают все, а если изменяют, то хотя бы не злословят по их поводу. — Доверяю вашему экспертному мнению, друг мой. Однако у нас с вами вообще отличная память, как на даты, как и на все прочее, однако есть же люди, которые, например, хорошо запоминают внешность, но могут не помнить имена. У меня был такой профессор в Оксфорде — он помнил в лицо всех своих студентов, которые у него когда-то занимались, помнил некоторые факты из университетской жизни каждого: кто как учился, чем проявил себя, но вот фамилии... — Как же он выходил из положения, сэр, встречая бывших учеников? — Он прибегал к хитрости: обращался к своим выросшим студентам «дружище», а поскольку при встречах он обычно обсуждает их годы в альма-матер, ни у кого не возникает ощущения, что их имен не помнят. — Ну, при всем уважении, сэр, студентов много, а жена — одна. Ваше-то имя он наверняка помнил, — невинно улыбнулся я. — Представьте себе — не уверен, — засмеялся шеф. — Во всяком случае я как-то видел его и удостоился обращения «дружище». В общем, хочу сказать, что дата свадьбы не так уж важна, разве нет? Разумеется, дни рождения люди в большинстве своем помнят. А вот уже какие-то символические даты забывают — и я думаю, совершенно не со зла. Вот представьте гипотетическую пару, для которой каждый день рядом друг с другом — праздник. Разве там будут как-то переживать по поводу дат, как вы думаете? — Я вам так скажу, сэр, если эта дата не была обозначена — обижаться нет причины. Допустим, дату знакомства с дамой джентльмен может не помнить, ведь при первой встрече он скорее всего не знал, что женится и придется видеть даму каждый день. А вот дата свадьбы — дело совсем другое. Для женщин, сэр, это куда важнее, чем день рождения. Я бы сказал, многие дамы терпеть не могут дни своего рождения, ведь это напоминает о возрасте. Другое дело — день свадьбы. Если вы женитесь, сэр, я обещаю напоминать вам накануне этого дня… Шеф захохотал в голос, и я мигом добавил: — О, не то, чтобы я считал, что вы можете забыть, сэр, но на всякий случай — обязательно. — И что — все дамы настолько серьезно относятся ко дню бракосочетания? — спросил шеф, отсмеявшись. — Нет, я верю, но могу понять и мужчин — для многих это своего рода день, когда их поймали в сети. — Тем более могли бы не забывать, — почти искренне вздохнул я. — Жены ведь не забывают. Мне не встретилась ни одна, которая бы не помнила. Даже я помню все их даты бракосочетаний... до сих пор. — Я вот другого не пойму: вроде бы вы относитесь к своим дамам всерьез, но не возникает ощущения, что вы их любите. Скажите откровенно, вы хоть раз влюблялись, Алан? — Влюблялся, сэр, но никого не любил по-настоящему, конечно. А так — я постоянно влюбляюсь, мне нравится это чувство... легкого восхищения. — Вы меня успокоили, — кивнул мистер Холмс задумчиво, — А то у меня чуть было не создалось впечатление, что вы такой холодный соблазнитель — прямо Дон Жуан. А вы все-таки Казанова. — Рад, что не разочаровал вас, сэр. Говорят, Дон Жуан мог быть женщиной. — Серьезно? — шеф поставил опустевший бокал на столик и взглянул на меня с несколько преувеличенным недоумением. — А как же… разве Дон Жуан не вступал со своими дамами в связь? — Он так часто менял дам, сэр, — начал вдохновенно фантазировать я, — что поневоле можно заподозрить: что-то с ним было не так. Он умел соблазнять, но кто знает, умел ли он все остальное? — Но дамы все равно не могли не заметить? — Обманутые дамы могли постесняться рассказывать, как их обвели вокруг пальца. Это как в той восточной сказке о Насреддине и цыганке с котом, которую вы мне рассказали на первом моем году службы. — Но для чего бедная женщина так усложняла свою жизнь? — Ну, например, представьте, сэр, что у какого-нибудь испанского гранда... ну, пусть не гранда, допустим барона или маркиза, словом, у дворянина, родилась дочь вместо наследника. И девочку стали воспитывать как мальчика. В результате, повзрослев... ну, мало ли подобных сюжетов описал Шекспир? Так почему бы и Дон Жуану не оказаться несчастной девицей, вынужденной волочиться за дамами, чтобы иметь возможность поддерживать свое реноме? К тому же, вероятно, какая-то часть женщин, которых «Донья Хуана» осчастливливала, хм, не возражала? С таким «кавалером» можно поговорить о моде, например... и все такое... А потом Дон Жуан встретил Командора, влюбился... то есть, влюбилась, тот ответил взаимностью. Но донна Анна мешала счастью супруга. Тогда наша донья, сговорившись с возлюбленным, разыграла весь этот спектакль с убийством соперника и прочим... и мирно отправилась вкушать любовные радости. Думаю, донна Анна в накладе не осталась и тоже потом нашла себе того, кто ее полюбил. Счастливый финал. — Ха... интересная версия, Алан, Шерлоку бы понравилось, а еще больше — доктору. Очень романтично! Но если это так, то синьору вряд ли изначально можно назвать несчастной — она обладала свободой, которой были лишены девушки того времени. Стоп, а как же слуги? Слуги же одевали своих господ. — А кто сказал, что слуги не знали? — нашелся я, — Они бывают очень преданными, вот как миссис Зисманд, например. Вы, конечно, правы, сэр, и это очень странный вариант, но ведь не невозможный в принципе. Дон Жуан же был один такой на всю Испанию и все столетия, так что, отчего бы не посчитать ситуацию исключительной? — Ну, разве что исключительной. Но вот про донну Анну мне нравится. Хотя бы как легенда. — Рад, что доставил вам удовольствие, сэр. Тапочки просто... удивительно приятно в них сидеть у камина. Коньяк? Или сделать еще чай? — Чай, друг мой. Чай прекрасен. Боюсь, я теперь частенько буду просить вас приготовить такой. — Я всегда завариваю его, когда остаюсь тут один. Теперь буду рад делать то же и для вас, сэр. Я чуть не сказал, что этот чай чем-то напоминает шефа, но вовремя прикусил язык и отправился в приемную готовить новую порцию. — А это хорошо? Ну, что вы будете делать его и для меня? Вдруг это был какой-то ваш «секретный» чай? — услышал я спустя минуту из-за спины. — А тут пришел мистер Холмс и реквизировал. — Разве у меня могут быть секреты от вас, сэр? Прекрасно, что рецепт вам понравился, потому что этот чай всегда казался мне подходящим именно для вас. Держите, сэр. Осторожно, он горячий. — Гораздо лучше грога, — шеф с удовольствием сделал глоток. Часы пробили полночь. Мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы уговорить шефа все же принять ванну и лечь спать. Он «капризничал» довольно долго, и я поначалу не мог взять в толк, отчего — ведь уже ночь, а он с дороги, наверняка устал. Но потом я понял, что он просто… ну, соскучился, и мне стало удивительно тепло на душе, как мгновением раньше от чая, и последние следы промозглого одинокого дня исчезли. Джон Уотсон После возвращения Майкрофта из Голландии мы все впервые после перерыва собрались у Айрин к чаю. Все были довольны и счастливы, и даже Шерлок пребывал в благодушном расположении духа, что теперь вовсе никак не было связано с наличием и отсутствием работы, а уж тем более с его прошлой дурной привычкой, о которой мы постепенно старались забыть. Сесил в тот день тоже собирался пить чай со всеми — он не мог пропустить визит своего «Майки», а тот его просто безбожно баловал, на мой взгляд. Экономка миссис Браун внесла чайник, и я наметанным взглядом медика заметил, что поднос ей нести тяжело. — Простите, миссис Браун, вы хорошо себя чувствуете? — спросил я, когда экономка все же справилась с подносом и поставила чайник на стол. — О боже, да у вас руки дрожат! — Да? — несколько растеряно переспросила та. — Простите, мадам. — Да за что же, дорогая моя? — удивилась Айрин. — Если вы себя плохо чувствуете, отдохните, а еще лучше потом посоветуйтесь с доктором Уотсоном. — Спасибо, мадам, все в порядке. Я сейчас принесу бисквиты, мистер Холмс, — обратилась экономка почему-то к Майкрофту, и вышла. — У миссис Браун вчера был выходной? — как бы между прочим спросил Шерлок. Майкрофт отвлекся на мгновение от общения с мальчиком и бросил взгляд на брата. — Да, — ответила Айрин. — Конечно, она вернулась домой, но довольно поздно. — У нее нет родни, которую она могла бы навестить? — Нет, насколько я знаю, миссис Браун одинока. Когда экономка принесла бисквиты, Шерлок внимательно посмотрел на нее. — Вероятно, миссис Браун, вы вчера получили какие-то необычайные впечатления? — спросил он. — Сомневаюсь, что вы ходили в театр на Шекспира, верно? А в мюзик-холле публику обычно веселят. Остается цирк. Майкрофт, интересовавшийся бисквитами куда больше, чем состоянием экономки, услышал слово «цирк» и повел плечами, пробормотав что-то вроде «брр», но Сесил, «ушки на макушке», тут же заявил, что в цирке, наверное, живут львы. — Медведи, мистер Сесил, — сказала экономка, — львов в программе не было. Я ходила в Амфитеатр Астлея. — И что же вас так взволновало, миссис Браун? — немного насмешливо спросил Холмс. — Не помню, чтобы укротители суют голову медведям в пасть. — Там выступал шпагоглотатель, сэр. Индус. Боже мой, это так страшно — вы себе представить не можете! Видимо, экономка не на шутку вчера испугалась, если она до сих пор поддерживала разговор, вместо того, чтобы, извинившись, удалиться. — Насколько я знаю, это простой фокус, — заметил Шерлок. — Как правило, нет, — вынужден был вмешаться я, — но это не совсем подходящий разговор за столом. И что такого делал тот факир, миссис Браун, если он, конечно, настоящий индус? — Если я расскажу, доктор Уотсон, будет уже не интересно смотреть, — видимо, экономка оскорбилась в лучших чувствах, когда Шерлок подверг сомнению дарования шпагоглотателя. — Вот и славно, миссис Браун, — вмешался все-таки Майкрофт. — Не станет же доктор Уотсон смотреть на этот кошмар сам. — С вашего позволения, мадам, — сказала экономка, при всем своем обожествлении Майкрофта, видимо, окончательно обескураженная его последним замечанием, и удалилась. — Вы никогда не бывали в цирке, Майкрофт? — спросил я. — Отнюдь, — выдал брата Шерлок. — Помнишь, милый мой? Мне было шестнадцать лет, и я очень хотел увидеть вольтижировку... — Вот видишь, Майки, Шерлок ходил в цирк таким взрослым! — заявил Сесил. — Майки, я тоже хочу в цирк! Майкрофт как-то беспомощно посмотрел на его мать и Мэри. — Дорогой, мы попросим доктора — и он нас сводит, — сказала Айрин. — Но я хочу с Майки! Я усмехнулся себе в усы. Сами баловали мальчика — так получите. — Конечно, Львенок. Если мама разрешит — сходим туда в субботу, — вздохнул Майкрофт, — на дневное представление, а то у тебя такая строгая воспитательница... Я вспомнил, как на прошлой неделе он вернулся с загородной прогулки с мальчиком после восьми вечера и получил нагоняй от няни Сесила, заявившей, что ребенку скоро спать, а некоторые даже и не думают о режиме... Шерлок рассмеялся, наверняка вспомнив о том же. — Мадам строга, но dura lex, sed lex. Когда я был в твоем возрасте, Сесил, я ложился не позднее одиннадцати. — И он покосился на Майкрофта. — Тебя никто не заставлял, — вздохнул Майкрофт. — Ты просто был очень сознательным ребенком. — Я тоже сознательный! — заявил Сесил. — Я буду ждать до субботы. А мы пойдем кормить сахаром лошадок? Что ж, посещение цирка, видимо, стало делом решенным. Раз Майкрофт с мальчиком отправлялись в цирк днем, значит, все наше общество собиралось на чай уже у него дома. Когда мы с Шерлоком приехали, оказалось, что едва не пропустили все самое интересное. Сесил уже терял терпение — так он хотел рассказать Айрин и Мэри о том, что видел в цирке. — Наконец-то вы пришли! — он соскочил с дивана и подбежал к нам. — Шерлок, доктор Джон, сводите маму и Мэри в цирк! Они тоже должны посмотреть на Ратнама Кумала! — Индус? — спросил Шерлок, после того как мы поздоровались со всеми. — Да полно! — Индус, такой — с точечкой во лбу! — восторгу Сесила не было предела. — Он так — раз — и головой вниз! И там еще был медведь, он так танцевал смешно! И лошадки! И тетеньку одну так кидали вверх — раз! И она ногами кверху прыгала! А индус прямо в рот засунывал шпагу и — ух! Шерлок, тебе понравится! — Засовывал, — машинально поправил тот. — Майкрофт, что, правда, настоящий индус? — Это вряд ли. Что-то наш дорогой Майкрофт выглядел озадаченным. Неужели его так потрясло увиденное? — Милый, бинди еще не делает человека индусом, — мягко сказала Мэри. — Тем более настоящий индус не стал бы наносить ее, если не совершал религиозный обряд. Он же не замужняя женщина, чтобы ее носить. — Да? — немного разочаровался Сесил. — Но почему ты сказал, что он поворачивался вниз головой? — спросил я. — Он не поворачивался, он падал. Залезал на шест, обхватывал его ногами, а потом — вжих! — и скользил вниз, а рукоятка меча, — тут Сесил показал пальцами, — вот на столько оказывалась над манежем. — Влезал на шест с мечом в пищеводе? — мне как-то стало нехорошо. — Господи помилуй, сумасшедший… — Ну, тилак наносят и мужчины... — заметил Майкрофт, — но такие мужчины не делают сальто-мортале со шпагой внутри себя. Этот индус явно не монах. — Он не монах, он герой! — заявил Сесил. — Такой смелый! Шерлок, ты бы так смог? — Нет, не смог бы… — Тут дело не только в смелости, малыш, — сказал я. — А в упорных тренировках, начиная с подавления… простите, дамы… определенного рефлекса. — Какого рефлекса? — не унимался Сесил. Я наклонился и шепнул ему на ухо. — Фу! — скривился он. Майкрофт поморщился одновременно с мальчиком, и я решил не насиловать его брезгливость сверх меры. — Дамы желают увидеть все сами? — спросил я. Айрин и Мэри переглянулись. — Конечно! — воскликнули они почти одновременно, а я в который раз удивился, насколько женщинам нравятся подобные зрелища.

***

На следующий день Холмс поехал за билетами, но оказалось, что попасть в Амфитеатр на вечернее представление не так-то просто — именно из-за шпагоглотателя. Конечно, свободные места имелись, но недостаточно хорошие для наших дам. Холмс купил четыре билета в ложу на вторник. Мы заехали за Айрин и Мэри, которые всю дорогу весело болтали, вспоминая свои давние впечатления. Айрин в детстве тоже несколько раз побывала в Амфитеатре, а Мэри видела в Индии выступления факиров. Из всей нашей компании только я не мог похвастаться такими воспоминаниями, за исключением каких-то допотопных уличных жонглеров в Австралии. Афиша Ратмана Кумала размерами превосходила афиши его коллег, разве только конный аттракцион с нею соперничал. Следовательно, дирекция делала ставку именно на эти два номера, собиравшие основную кассу. На мой взгляд, шпагоглотатель мало напоминал собой индуса чертами лица, а одеждой — скорее опереточного восточного принца, но был, что называется, красавцем, если портрет, пусть даже и намалеванный в аляповатой манере, не врал. Мы заняли свои места, усадив дам рядом. Мэри даже во время наших с ней посещений оперы не выглядела так оживленно. Айрин держалась спокойнее, но в глазах ее плясали чертенята. Наконец зазвучала бравурная музыка — и представление началось. Шпрехшталмейстер с лихо закрученными усами зычным баритоном объявлял каждого следующего артиста с таким видом, будто сейчас должно случиться второе пришествие. Но, должен признаться, в цирке оказалось весело. Номера сменяли друг друга. Мне особенно понравились акробаты на перше, которых объявили как братьев и сестру Ферруччи. Возможно, они были такими же итальянцами, как шпагоглотатель — индусом, а, возможно, носили настоящую фамилию, кто ж их знает? Хотя один из братьев, самый старший по виду, и «самый главный», как сказал бы Сесил, и следил внимательно за сестрой, готовый в любую минуту подстраховать ее, но, на мой взгляд, синьорина очень рисковала, лазая по шесту на самый верх, вися там вниз головой, пока нижний конец ее партнер держал в особом приспособлении у себя на лбу. Когда на шест полезли двое, Мэри ахнула. — Странно, что у них афиша не такая большая, как у шпагоглотателя, — заметил я, когда смолкли аплодисменты и семейство Ферруччи убежало за кулисы. — Перш — это один из самых древних видов циркового искусства, — ответил мне Холмс, пытаясь перекричать очередной бравурный мотив. — Тут сложно изобрести что-то новое. Шпрехшталмейстер объявил дрессированных медведей, точнее — герра Фишмана и его медведей. — Бедные звери, — вздохнула Айрин где-то посередине номера, когда медведь делал поклон, сгибаясь в три погибели и засовывая морду себе между ног. — Хорошо, что Сесил еще слишком мал и не понимает, каким образом все это достигается. — Вы правы, дорогая, — ответил Шерлок, — но мишек надо поощрить, а то их дрессировщик останется недоволен. И мы похлопали медведям, когда номер закончился. — Ну вот, сейчас начнется самое главное, — сказал я, глядя на часы. — Потом антракт — и лошади. А сейчас выйдет наш индус. Но на арене появились два клоуна. Пока они смешили публику, униформисты устанавливали на манеже длинный шест, укрепляя его канатами, который растягивали на четыре стороны и пристегивали на концах арены. Нижний конец шеста утопал в металлической трубе большего диаметра, укрепленной на плоском основании. — Мировая сенсация! Смертельный номер! — «зарычал» шпрехшталмейстер после барабанной дроби. — Чудо, явившееся к нам из Индии! Ученик и последователь факиров, владеющий тайными знаниями, никем непревзойденный Ратмал Кумал! — Какие там тайные знания, боже мой, — покачал я головой. Раздались слишком бурные овации — не иначе часть публики пришло смотреть на «индуса» уже не в первый раз. Под странный мотив, который изображал нечто восточное, шпагоглотатель вышел на арену и поклонился публике. Подождав, пока аплодисменты смолкнут, он подал сигнал, и униформисты внесли на манеж столик, на котором, закутанные в шаль, видимо, лежали клинки. Когда униформисты покинули манеж, оркестр заиграл все ту же тягучую мелодию. Кумал прошелся картинно по манежу, а потом вдруг двумя движениями сдернул с себя рубаху, оставшись в одних шальварах. Он был мускулист, но худощав, я бы даже сказал — поджар. Оркестр заиграл тише, Кумал подошел к столику и откинул ткань. Он выждал паузу, будто в задумчивости выбирая клинок, а затем взял один из мечей. Первый его трюк был ничем не примечательным — он просто затолкал этот меч себе в глотку под барабанную дробь. Его, конечно, наградили аплодисментами и несколькими дамскими ахами. Но вот Кумал взял следующий клинок — чуть покороче — и отошел подальше от шеста. Он облизал лезвие, «зверски» сверкая подведенными глазами — музыка смолкла. Клинок по самую рукоять вошел в глотку артиста, и тот вдруг поклонился, широко расставив руки. Что ж, кланяться с мечом в пищеводе — это смело. Но, как оказалось, это было еще не все. Кумал внезапно сделал сальто назад. Наши дамы громко ахнули — не только они, впрочем. Некоторые даже кричали. И не только дамы — я услышал несколько испуганных мужских вскриков, за которыми следовали с верхних ярусов не совсем приличные фразы. Последовали овации. Кумал поклонился, подождал, пока хлопки смолкнут. Он умел выдерживать паузу — вроде бы проверил, насколько крепко стоит шест, опять выбирал себе клинок и взял следующий, почему-то лишенный крестовины. Раздалась барабанная дробь. Смолкла. Кумал «проглотил» меч и вдруг полез по шесту вверх. — Боже мой, — пробормотал я. Измени он чуть угол запрокинутой головы — и это могло плохо кончиться. Я помнил, что Сесил говорил про «ух». Мэри закрыла лицо ладонями, но подсматривала между пальцами. Как реагировали Холмс и Айрин я не видел — не было сил отвести взгляд от манежа. Кумал влез на самый верх, перевернулся вниз головой, уцепившись за конец шеста перекрещенными ногами. Оркестр смолк. В наступившей тишине раздавались женские оханья и всхлипывания. — У него нет лонжи! — прошептал Холмс. — Ненормальный! Дальнейшее заняло несколько секунд, но мне показалось, что время тянулось ужасно медленно. Я понимал, помня рассказы Сесила, что Кумал собирался расслабить ноги и упасть вниз. Он должен был усилить захват в паре-тройке дюймов от манежа и остановиться — в этом и состоял потрясающий эффект номера. И вот он скользнул вниз. Раздались крики, визг, чертыхания… … Кумал не остановился. Рукоять меча со стуком ударилась в металлическое основания конструкции, и меч резко, на треть вошел в глотку артиста. Шерлок Холмс По цирку пронесся единый вопль. В поле моего зрения несколько женщин упали в обморок. К счастью, наши дамы только вскрикнули, а Айрин так крепко стиснула мне руку, что мне пришлось мягко погладить ее кисть и разжать пальцы. И тут Уотсон сделал то, что я и ожидал от него, и нет. Когда из-за кулис выбежали униформисты, он внезапно перемахнул через ограждение ложи, благо мы сидели в первом ряду, и кинулся на манеж. — Я врач, расступитесь! — услышал я его голос. Пока он осматривал бедного малого и отдавал распоряжения, шпрехшталмейстер громовым голосом пытался успокоить публику, говоря, что о Кумале позаботятся, что он жив и представление продолжится после антракта. Несчастного шпагоглотателя унесли за кулисы на носилках, униформисты принялись разбирать его снаряд и убирать опилки с того места, где он упал. Следовательно, у Кумала пошла изо рта кровь. Я не был медиком, но разбирался в анатомии. Обильное кровотечение означало только одно — он не жилец. А, возможно, был уже мертв, когда Уотсон выбежал на манеж. Старания шпрехшталмейстера объяснялись просто: что бы ни случилось, представление должно продолжаться. — Какое счастье, что тут нет Сесила, — пробормотала Мэри, вытирая глаза платком. — И Майкрофта, — добавила Айрин. Униформисты уже открепили канаты от шеста и вытащили его из основания. И тут через меня словно пропустили ток из гальванической батареи. Я увидел основание шеста — оно значительно отличалось по цвету от остальной его поверхности. — Что такое, Шерлок? — спросила Айрин. — Здесь не все так просто, дорогая, — пробормотал я. — Вы идите за кулисы, друг мой. Мы с Мэри посидим, посмотрим на лошадей. Я посмотрел на Мэри — та кивнула. Я тем же манером, что и Уотсон, перемахнул через бортик и побежал за кулисы. Беднягу артиста положили на брезент и оставили на полу за форгангом*, из чего я сделал единственно возможный вывод — случилось самое худшее. Вокруг толпились люди, все нервно галдели, женщины плакали — и та девочка-итальянка, которую обнимал старший брат, лишь униформисты сосредоточенно делали свое дело, складывая конструкцию и сворачивая тросы. Я поискал глазами моего доктора, он стоял в головах у несчастного и что-то втолковывал невысокому полному человеку во фраке и цилиндре, вытирая руки своим уже изрядно окровавленным носовым платком. Я молча подошел и протянул ему свой. — Спасибо, Холмс, — сказал он. — Все это очень печально, на самом деле. — Намного печальнее, чем вам кажется, Уотсон. — Холмс? Уотсон? — лицо толстячка вытянулось. Но я не обратил на него внимания и подошел к шесту. Присев на корточки, я посмотрел на его нижний конец. Да, спил был свежим. — Любезный, — я поманил одного из униформистов, — когда вы выносили шест на манеж, я заметил, что он уже был вставлен в основание. Вы сделали это за кулисами? Униформист посмотрел на толстячка, тот кивнул. — Обычно так и бывает, сэр, — уклончиво произнес парень. — Что значит — обычно? В этот раз было не так? — спросил я, уже заранее зная ответ. — Кто-то уже вставил шест в гнездо, когда мы пришли, сэр. Но мы проверили, все было закреплено как надо. Видите, вот тут болты? Они были затянуты крепко. Мы все проверили, сэр, — обратился служитель уже прямо к подошедшему толстяку. — Я верю, Лесли. Мистер... вы тот самый мистер Шерлок Холмс? — Да, тот самый. А вы, я полагаю, директор? — Я встал и протянул ему руку. — Директор. Ричардсон, Чарльз Ричардсон, — рукопожатие толстяка было неожиданно очень сильным. — Мистер Холмс, вы считаете, что это не просто несчастный случай? — Если вы посмотрите на нижний край шеста, вы сами сделаете такой вывод, мистер Ричардсон, — ответил я. Директор присел на корточки и присвистнул. — Боже мой, да у нас такого сроду не бывало, мистер Холмс, — он тяжело поднялся. — Костюм порезать там… слабительное в чай… — и то за такое по головке свои же не погладят, но чтобы убийство… Это ведь придется вызывать полицию, да? Боже мой, какой удар по репутации Амфитеатра! — Полицию вызвать придется, ничего не поделаешь. Тут к нам подошел Уотсон, и я представил его с директором друг другу. — Ну что там? — спросил я. — Конечно, будет вскрытие. Но, судя по количеству крови, это полая вена. — Я так и подумал. Посмотрите на шест, Уотсон. Тот наклонился и покачал головой: — Какое злодеяние! — Мистер Ричардсон, я сожалею, но вам придется рискнуть репутацией заведения, — сказал я, — вызывайте Скотланд-Ярд. Можете сообщить им, что я тут, тогда они скорее всего пришлют инспектора потолковее. Директор вздохнул, кивнул и обратился к одному из стоящих рядом с телом першевиков: — Отнесите его в гримерную. Положите на диван. Пройдемте в мой кабинет, господа, я пошлю оттуда за полицией. А вы что стоите? — прикрикнул директор на собравшихся вокруг. — Половина антракта позади! За грабли, живо! Мы пошли за директором в его кабинет. Так уж вышло, что за нами потянулась печальная процессия — впереди на брезенте несли несчастного «индуса». — Как его звали на самом деле, кстати? — спросил я. — У нас приняты псевдонимы... — Джеком, — коротко бросил молодой человек в вечернем костюме, помогавший силачам нести брезент. — Джеком Компти. Уотсон скорее инстинктивно обернулся на голос, посмотрел на говорившего и вдруг остановился. — Гудвин? Вы? Что вы тут делаете? — Здравствуйте, доктор! Молодой человек попросил одного из цирковых заменить его и подошел к нам. Уотсон протянул ему руку, а тот прежде посмотрел на свою ладонь — не испачкал ли кровью, — а потом ответил рукопожатием. — Так что вы тут делаете? — повторил доктор свой вопрос. — Вы смотрели представление и тоже решили помочь? — Я тут... работаю, доктор. — Кем, помилуйте? — изумлению Уотсона не было предела. — Простите, дружище, вы нас не представите? — спросил я. — Простите, Холмс. Леон Гудвин, сын доктора Гудвина, старшего хирурга из Бартса. Гудвин — это мистер Шерлок Холмс. Так кем же вы тут можете работать? Вы же еще даже не окончили второй курс, кажется? — Молодой человек явно служит в оркестре, — «помог» я смутившемуся юноше. — Пианистом, мистер Гудвин? Парень кивнул. — Не может быть! Вашего отца удар не хватил от такого? — с сочувствием, которое относилось скорее к молодому человеку, спросил Уотсон. — Не знаю, я давно его не видел. — Мистер Гудвин служит в оркестре третий месяц, — заметил директор, — у нас нет к нему нареканий. Он прекрасный музыкант, в хороших отношениях как с артистами, так и с униформистами. — Сожалею, Гудвин, но чего не сделаешь ради призвания, — сказал Уотсон. — Скажите, вы играете во втором отделении? Мне показалось, что молодой человек слегка окаменел при словах о призвании. Во всяком случае ответил за него снова Ричардсон: — Нет, во втором только ударные и духовые, там конный номер. Иначе Лени бы уже был в ложе оркестра. Идемте с нами, Леон. Видимо, директор к пианисту почти по-отечески благоволил. Тело понесли в гримерную, а мы собирались пойти дальше. — Погодите, — сказал вдруг Уотсон. — Гудвин, вы не окажете мне услугу? — Конечно, доктор. — В ложе Б сидят две дамы. Одна из них моя жена, вторая — ее подруга. Сомневаюсь, что им доставит удовольствие второе отделение. Вы не проводите их домой? Расходы на кэб… — Помилуйте, доктор, вы меня обижаете! — воскликнул Гудвин. — Конечно, провожу! В ложе Б, вы говорите? — Да, в первом ряду. Там только две красавицы — обе блондинки. Ни с кем не спутаете. — Будет лучше, друг мой, — сказал я, — если вы напишете записку миссис Уотсон. Ведь она не знакома с молодым человеком. — Конечно! Мы поспешно дошли до кабинета директора, и пока Уотсон писал на листке блокнота, а директор строчил письмо в полицию, я осмотрелся. На стене висела старая, почти выцветшая афиша, изображавшая силача с гирей в руке. Портретное сходство с директором угадывалось. Уотсон закончил писать и передал записку Гудвину. — После того, как отвезете дам, вернитесь, пожалуйста, сюда, — попросил я, — у меня к вам будет несколько вопросов. — Хорошо, мистер Холмс. — Лени, пошлите Джонсона с этим письмом в Скотланд-Ярд, — прибавил директор. Пианист вышел, а я посмотрел на мистера Ричардсона. — Прошу, мистер Холмс, садитесь вот сюда, — он указал мне на диван, а сам опустился в широкое кожаное кресло. Уотсон пересел ко мне. — Это ведь вы? — спросил я, указывая на афишу. — Это было давно... в молодости. Не подумайте, что я не хочу вызывать полицию, господа. Репутация, знаете ли, но я никому не позволю убивать моих артистов. Вот только могу я попросить вас, мистер Холмс, не отстраняться от расследования, раз уж судьба привела вас к нам в такой момент? Честно говоря, я не очень доверяю полиции. — Это смотря кого пришлют, — сказал я, — но я, конечно, не упущу такое дело. Директор слегка побледнел. — Уж извините, — пожал я плечами, — понимаю, что для вас случившееся — событие ужасное, и для кого-то, возможно, и горе, но вам придется смириться с тем, что во время работы я обхожусь без сантиментов. Пока не прибыла полиция, давайте кое-что выясним. Вчерашнее представление, как я понимаю, прошло без происшествий? — Никаких происшествий, мистер Холмс. Все шло, как обычно, даже незапланированных срывов не было. — А что, бывают запланированные срывы? — удивился Уотсон. — Конечно, — повернулся к нему Ричардсон. — Ну вот, видели, сегодня першевики в конце номера, когда по шесту стал подниматься второй «верхний», сделали вид, что Элеонора потеряла равновесие, и ее брат Энрико, который поднимался к ней, чуть не упал. Это было сделано специально, чтобы поддать... ммм... остроты. Так происходит на каждом представлении. — Но к вам же, наверное, приходит и постоянная публика? Людей не удивляет, что изо дня в день артисты делают одну и ту же ошибку? — Энрико редко повторяется. Он очень опытный «верхний», очень. Конечно, они с братьями репетируют все заранее, в том числе и срывы. — Они итальянцы? — спросил Уотсон. — Представьте себе, да. — А Джек Компти? — спросил я. — Американец. Сейчас только там и остались приличные шпагоглотатели. Я, конечно, рисковал, заключая с ним контракт, но уж очень уникальный номер. — Как к нему относились остальные? — спросил Холмс. — Он ведь, что называется, делал кассу, я прав? — Я мало о нем знал, он не из цирковой династии. Вот Ферруччи — те уже третье цирковое поколение, которое я знаю. Вообще Компти рекомендовал мне Бартон, это наш «Рыжий». Он раньше работал в Америке с паре с другим «Белым», но тот запил. Так вот Бартон мне так расхваливал парня, что я согласился его посмотреть. Бартон послал телеграмму, Компти приехал — и мы тут же предложили ему контракт на три месяца с пролонгированием по соглашению сторон, лишь только посмотрели номер. Уже продлевали до июня, и собираемся уговорить его остаться на лето, чтобы... Тут директор осознал, что уговаривать теперь некого, и удрученно замолчал. — Вы так и не ответили на мой вопрос: какие у Компти были отношения с остальными? Уотсон поднял на меня на мгновение взгляд от блокнота, но тут же опять уткнулся в свои записи. — Понимаете, мистер Холмс… — Боюсь, что вы не понимаете, мистер Ричардсон. Время идет, и скоро сюда приедет полиция. — Его не очень любили, — вздохнул директор, — он был таким... правдолюбцем. Американцы вообще немного странные в этом смысле люди, а он... в общем, он мало с кем дружил. Вот с Гудвином сошелся последнее время, так уж вышло, Джек вывихнул плечо — и Леон вправил вывих. — Во время номера? — Что, простите? — Вывихнул плечо во время исполнения трюка? — уточнил я. — А... нет. Они с Карлом Фишманом что-то не поделили и сцепились... — И когда это случилось? — Уже около месяца назад. Карл не любит, когда ему указывают, как он должен обращаться с его собственными животными. — А что, с мишками обращаются сурово? — Не более сурово, чем это принято в цирке, мистер Холмс. — Вероятно, у покойного Компти оказалась тонкая душевная организация, — хмыкнул я. Нам оставалось только ждать появления полиции. Я решил пока что не задавать директору никаких вопросов касательно дела. Мы беседовали о цирке вообще — мистер Ричардсон щедро делился байками из жизни артистов, а я с интересом слушал. Уотсон же слегка заскучал, не понимая, видимо, отчего я не пытаюсь вытянуть из директора всю подноготную. Наконец за дверью послышались шаги, и я подумал было, что это явился инспектор из Скотланд-Ярда, но в кабинет вошел Леон Гудвин. — Мне сказали, что вы здесь, джентльмены. Доктор, я выполнил ваше поручение — дамы благополучно доставлены домой, — он слегка улыбнулся. — Должен сказать, я просто поражен их выдержкой. — Моя супруга — дочь военного и родилась в Индии, — не без гордости ответил Уотсон. — Прошу меня простить, господа, — вмешался Ричардсон, — мне нужно идти. Представление вот-вот закончится. Ждите полицию тут, если вам угодно. Сказав это, он похлопал Гудвина по плечу. Тот понял этот жест, как разрешение остаться с нами. — Старина, у меня к вам масса вопросов, — с жадным любопытством обратился Уотсон к молодому человеку, когда за Ричардсоном закрылась дверь. — Как так вышло, что вы бросили медицину и нашли себя такое странное занятие? — Отчего же странное, доктор? — несколько скованно ответил Гудвин, садясь на один из стульев. — Играть на фортепьяно я научился куда раньше, чем читать и писать. А более я все равно ничего не умею. А что именно в цирке, так, знаете, я рад был попасть именно сюда. Здесь много искренних и прекрасных людей, к тому же умеющих по-настоящему трудиться. — Не сомневаюсь, — заверил Уотсон, — но вы подавали большие надежды. И мне казалось, что вы изучали медицину с желанием и рвением. Что могло вас заставить так резко переменить решение? — Давно вы видели моего отца, доктор? — Довольно давно. — Что ж... — вздохнул Гудвин, — я мог бы и не рассказывать подробности, но я понимаю, что мистер Холмс узнает их с легкостью, так что не стану скрывать. Я живу теперь отдельно и полностью отказался от финансовой помощи отца, поскольку... в общем, я собирался жениться на девушке, с которой был помолвлен около полугода. Отец считал, что я слишком тороплюсь со свадьбой и моя невеста будет изменять мне. Я не верил отцу. Тогда он доказал мне, что прав, лично соблазнив девушку. Свадьба расстроилась... и отношения с отцом тоже, естественно. Музыка — единственное, чем я могу сейчас заработать себе на жизнь. А медицина... ну, увы. Честно говоря, мы самым беспардонным образом уставились на молодого человека. — Даже не знаю, что и сказать, — Уотсон покачал головой. — Сожалею, что вам довелось такое пережить. Вы очень любили невесту? — Во всяком случае, я доверял ей. Но отца определенно любил. Доктор, это все ведь не имеет ни малейшего отношения к случившемуся сегодня. Думаю, у мистера Холмса есть ко мне более насущные вопросы? Я готов помочь, чем смогу, и быть полностью откровенным. Единственное, о чем я прошу взамен, не рассказывайте моему отцу обо мне. Моя жизнь его не касается. — Если таково ваше желание, я буду молчать, — ответил мой друг. — Мда, все познается в сравнении, — пробормотал я себе под нос. — Но при чем тут медицина? — Ни при чем, сэр, но я ведь не врач. Я окончил только два курса. — Да, конечно, — отозвался я несколько рассеянно. Вероятно, на месте Гудвина я поступил бы так же. Но невольно вспомнил и собственного отца, который даже таким корявым и возмутительным способом ни разу не продемонстрировал свои родительские чувства. Правда, их и не существовало в природе. — Значит, с покойным вы приятельствовали. Насколько доверительные у вас сложились отношения? — Джек был хорошим парнем. Честным. Он всегда говорил, что думал. Это нормально... но обычно джентльмены умеют и промолчать, когда считают необходимым. Так вот Джек отличался от нас тем, что не желал молчать. Не «не умел», а именно не хотел. Но я не считал это чем-то ужасным... словом, мы ладили. — Американцы вообще отличаются от нас большей непосредственностью, — заметил Уотсон. — И все же мне кажется маловероятным, чтобы имело смысл убивать из-за конфликта, подобного тому, что случился с герром Фишманом, — сказал я. — А ни о чем похожем мистер Ричардсон нам не успел сообщить. У мистера Компти случались еще размолвки с другими артистами? — Я тут всего два месяца, сэр. Но история с Фишманом произошла при мне: тот репетировал с молодым животным и поставил медведя на лист жести, под которым развели огонь. Бедный зверь поднимал лапы поочередно, чтобы не было так горячо, и ревел от боли. Мы с Джеком как раз проходили мимо, я впервые увидел, как медведя учат «танцевать» и был совершенно ошарашен... а Джек, хотя и провел в цирке половину жизни, не сдержался и ударил Фишмана по лицу. Вот после этой истории мнения труппы разделились. Были и те, кто считал, что дрессировщик прав, но большинство все же поддерживало Компти. Джузеппе, например, заступался за него очень громко и постоянно. Это один из Ферруччи, першевик. — Это который же из них? — Один из нижних, третий по счету брат. Их четверо братьев и сестра, Джованни — самый старший, он хозяин номера, Джузеппе и Николо — те, что работают в основном с плечевыми шестами, а Энрико — младший из братьев, он пока еще верхний, бедняга. — А почему бедняга? — полюбопытствовал Уотсон. — Голодный вечно, — Гудвин покосился на меня и пояснил, — ему вес набирать нельзя, верхний должен быть легче жокея. Иначе и нижним не справиться, да и самому... баланс очень во многом зависит от веса верхнего. Но юноши растут, да и тренироваться приходится много, мышцы увеличиваются с годами, никуда не денешься от этого, вы же понимаете. Энрико уже под тридцать, он невысокий, но сколько можно держать себя в узде... он даже женщин вынужден стороной обходить, чтобы не заматереть окончательно. Джованни обещал ему, что переделает номер и Энрико станет нижним, как только найдут ученика на его место. — Вот уж верно — этому Энрико не позавидуешь, — усмехнулся я. — Но думаю, кое-кому тоже приходится несладко… Однако я не успел закончить фразу. Дверь открылась, и в комнату вошел Лестрейд собственной персоной. «Ну да, потолковее прислали», — невольно пронеслось у меня в голове. Впрочем, я тут же пожурил себя — наш старинный приятель все же во многом превосходил некоторых своих коллег. — Добрый вечер. Как вы там писали, доктор? «Ну и дельце»? — заговорил инспектор с порога. — Это не ваша реплика, — усмехнулся Уотсон. — Здравствуйте, Лестрейд. Я ограничился кивком. — А этот молодой человек? — начал инспектор. — Мистер Гудвин, он служит в оркестре, — пояснил я и добавил: — Старинный приятель доктора Уотсона. — Со старинным приятелем доктора я тоже не прочь побеседовать. — Я к вашим услугам, инспектор, — спокойно произнес Гудвин. — А мы, пожалуй, оставим вас, — с этими словами я встал. Уотсон растерянно поднялся следом. — Вы не останетесь, сэр? — поразился Лестрейд. — Ну да не мне учить вас проводить опрос свидетелей, — пожал я плечами. — Приезжайте завтра на Бейкер-стрит. К чаю. Мы с доктором Уотсоном с радостью выслушаем, к каким выводам вы пришли. — Даже к чаю? — с шутливым наигранным удивлением переспросил Лестрейд. — Не откажусь, не откажусь. Что ж, до завтра, джентльмены. Сначала мы отправились к Айрин и с радостью убедились, что обе наши дамы успели оправиться от потрясения. Когда они вернулись домой, Сесил уже спал, и это избавило от ненужных разговоров. Мы с Уотсоном обещали рассказать им все, когда докопаемся до правды, а потом поехали на Бейкер-стрит. — Вы решили отдать цирковых на растерзание полиции? — спросил мой друг, когда мы сидели у камина с бокалами шерри. — Думаю, Лестрейд хорошо их обработает. А мы с вами завтра отправимся смотреть репетицию и понаблюдаем, кто как себя ведет. Напором от этих людей ничего не добиться. — Вот уж верно, — согласился Уотсон. — Держат свои тайны под замком, не хуже какой-нибудь итальянской мафии. — Что за тип — этот папаша Гудвина? — спросил я, не в силах выкинуть из головы шокирующую историю. Честно говоря, она даже затмила собой убийство шпагоглотателя. — Доктора Уолтера Гудвина я помню хорошо, — ответил Уотсон. — Он прекрасный врач и, как мне всегда казалось, был вполне любящим отцом, гордящимся успехами сына. Правда, он имеет одну слабость, вполне простительную, впрочем, для вдовца — чрезвычайную любовь к слабому полу. Мужчина он более чем зрелый, но сохранил страстность и силу молодого человека. Он довольно осторожен и никогда его аппетиты не распространялись на пациенток, так что скандалы его миновали. Меня тоже потряс рассказ Леона — спору нет, девушка оказалась вправду нечестна, но способ, выбранный отцом, кажется возмутительным. — Да уж, почтенный хирург сглупил, — кивнул я. — Мог бы сообразить, что куда безопаснее нанять кого-то. — Холмс! — Что? А если бы Гудвин обзавелся рогами после свадьбы? Тут дело не ограничилось бы разбитым сердцем. Попробуй разведись по нашим законам. И разве вам не жаль, что молодой человек вынужден бренчать на рояле в цирке, вместо того, чтобы стать хорошим хирургом? — Жаль конечно, — вынужден был признать Уотсон. — Но, увы, ничего не поделаешь.