Охотник на оленей

Джон Уотсон То ли работа в цирке идет всю ночь, то ли понятие «утренняя репетиция» подразумевало рассветный час, но когда мы около десяти утра в среду вошли в амфитеатр, на арене одновременно вовсю трудились акробаты, дрессировщица собачек и старший Ферруччи с «верхними» братом и сестрой. Задрав голову к ложе оркестра, на арене буквально подпрыгивал от возмущения директор Ричардсон, а рядом с ним с самым недовольным видом стояла замотанная в полупрозрачные шелка дама в восточных шароварах и мужчина во фраке. — Оркестр не может выучить ноты за пятнадцать минут, — услышали мы сверху раздраженный возглас, очевидно, дирижера. — Пусть работают пока без музыки, иначе мы им только ритм собьем! — Ты же понимаешь, Рой, что без музыки невозможно! Нам нужен забойный номер на конец отделения, черт побери, вариантов у нас нет! Когда репетировать? — повысил голос директор Ричардсон. — Да что я могу сделать?! Я эти ноты впервые вижу! — Да что хочешь, но чтобы музыка была! Любая, главное — ритм и темп! — Давайте подвинем пианино, — услышали мы знакомый голос, — чтобы я видел арену. Я попробую. — Ты сможешь, Леон! — воскликнул директор. — Так, униформа! Взялись! Присев в кресла пятого ряда, мы наблюдали, как униформисты орудуют в оркестровой ложе, пока директор приказывает репетирующим очистить хотя бы половину арены. Следующие пятнадцать минут на наших глазах происходило следующее: на цветистых подушках, разбросанных по ковру, лежала девушка в шелках, рядом на ковре уселся мужчина во фраке. Зазвучала «восточная» музыка, и Холмс тихо хмыкнул. Тут артистка внезапно изогнулась назад и словно сложилась втрое, вывернувшись из своих накидок, над шароварами мелькнул голый живот. Ее партнер привстал. Далее мы увидели завораживающий восточный танец, где самого европейского вида мужчина пытался «догнать и удержать» восточную красавицу, всячески изгибающуюся и периодически жонглирующую шариками. Репетиция остальных номеров приостановилась, коллеги, сидя на бортике арены, не отрывали взгляда от номера, которому суждено было в этот день заменить шпагоглотателя. Наверное, только Холмс в эти минуты в основном смотрел не на манеж. Я поневоле проследил его взгляд. Директор был прав, без музыки этот номер ощутимо потерял бы, а Гудвин со своей задачей справился, на мой взгляд, блестяще. Он не смотрел в ноты, не смотрел и на клавиши, его взгляд не отрывался от артистов, а руки жили какой-то отдельной жизнью, то замедляя, то увеличивая темп, перебирая смутно знакомые мне и совершенно неизвестные обрывки мелодий. — Да он просто виртуоз, — тихо сказал я на ухо Холмсу. — Никак не ожидал. — Ну, недурно, недурно, — ответил тот. Артисты, сидящие на бортике, дружно похлопали — то ли коллегам, то ли Гудвину. Но один человек уж точно хлопал восточной красавице — громче остальных и не сводя с «Шехерезады» взгляда. Энрико, верхний Ферруччи. Та, правда, никак не отреагировала на его порывы, а, вытирая шею полотенцем, ушла за кулисы. За ней — «фрачный» партнер. Дрессировщица увела своих мосек, акробаты тоже покинули манеж. Ферруччи, видимо, решили возобновить репетицию. Пока Джованни отдавал брату и сестре какие-то указания, из-за кулис вышли униформисты, тащившие конструкцию, не вызывавшую сомнения в том, чья очередь репетировать наступила. Следом вышли мужчина с мальчиком, одетые в блестящее трико и шаровары наподобие елизаветинских. Вчера их объявляли как отца и сына… псевдоним запамятовал. Номер состоял в том, что отец ногами всячески подбрасывал и крутил в воздухе собственного ребенка. Услуги оркестра, по-видимому, больше не требовались, потому что вскоре к нам подошел Гудвин и присел рядом со мной. — У вас великолепная техника, твердая рука и мгновенная реакция, — сказал Холмс. — Обычно то же самое говорил мой учитель музыки. «Великолепная техника, вот только души в твоем исполнении не хватает», не так ли? — А она тут нужна, душа-то? — хмыкнул Холмс. — Тут — нет, — не стал спорить Гудвин. — Как вы видели, тут гораздо востребованнее реакция и твердая рука. Вы ведь играете на скрипке, мистер Холмс? — Так, пиликаю, — усмехнулся мой друг. — Холмс, не скромничайте, вам это не идет, — вмешался я. Мой друг рассмеялся: — Заметьте, а в рассказах доктор постоянно пеняет на мое тщеславие. — Ну вот, я никогда не смогу стать выдающимся пианистом, — вздохнул Гудвин, — потому что одной техники для этого мало. Я не слышал вас, но думаю, что вы выбрали стезю сыщика, а не скрипача, по той же причине, что и я в свое время не отправился в консерваторию. Но заработать на жизнь музыкой я могу. Тем временем отец и сын принялись отрабатывать трюк. Насколько я знал, в этом номере сложно придумать что-то новое, но я невольно, как и вчера на представлении, пристально смотрел на работу артистов, переживая, естественно, за мальчика. — А как называется эта штука, на которой лежит мужчина? — спросил я. — Это тринка, — пояснил Гудвин. — Номер так и называют обычно — игра с тринкой. Некоторые умудряются, говорят, делать даже сальто назад из положения сидя и приходить в такое же. Тут все зависит от умений нижнего, но и от хорошей формы ребенка зависит многое. Вчера на представлении вы видели номер, но верхний был другой, средний сын. А этот еще малыш, ему лет пять, но через год и он будет выступать. У акробатов этого жанра всегда много детей, потому что в номере их приходится менять каждые два-три года. — Надо же… — пробормотал я, — то-то мне показалось, что мальчик вроде бы меньше. Но насколько это опасно… Тут мы все вздрогнули, потому что с арены раздался окрик Энрико: — Элеонора, черт побери, баланс! Куда тебя сносит все время?! Девушка скользнула вниз по першу на плечо брата, спрыгнула на арену и села на опилки. Двое с тринкой как ни в чем не бывало продолжали репетицию. Я даже позавидовал выдержке ребенка. — У меня нога болит, — мрачно произнесла Элеонора. Старший Ферруччи спустил шест со лба. — Отдыхаем, — пробасил он. — Опять отдыхаем? — тут же взвился Энрико. — Сколько можно?! Болит нога — завяжи и лезь наверх, корова! — Какие нежные отношения, — съязвил Холмс. — И часто у них так? — Джека тоже коробило. Но для них это нормально, мистер Холмс. Это работа. На самом деле братья любят свою сестру, что бы кто ни думал. К тому же она самая младшая в семье. Элеонора тем временем сидела на бортике и пыталась забинтовать себе ноги, но бинты все соскальзывали. Она подняла голову и окинула взглядом ряды кресел. — Лени! — она слегка улыбнулась и помахала рукой. — Вы мне не поможете? — Прошу прощения, — тут же кивнул нам Гудвин, вставая и отправляясь вниз. — Странно видеть, как девушка в трико протягивает ногу постороннему мужчине, а он помогает ей бинтовать ее, не так ли? — не отводя от них взгляда задумчиво протянул Холмс. — Гудвин практически свой, цирковой, и учился на врача. Уж бинтовать-то он умеет, — отозвался я. — Умеет, не сомневаюсь. Когда Гудвин вернулся к нам, а Элеонора Ферруччи — на манеж, Холмс поинтересовался: — Что с синьориной? — Почки бы надо проверить... — пробормотал Леон, усаживаясь. — Зря братец ее ругает, не просто так разбалансировка, ноги у нее отекли, из-за нервов такого ведь не бывает, доктор Уотсон? — Ну уж, сразу и почки. Разве она жалуется на головные боли? — спросил я. — Мне не жаловалась. Но цирковые вообще не привыкли жаловаться. Возможно, Джек был в курсе, но теперь не спросишь. Не знаю уж, болела у синьорины голова или нет, но с забинтованными ногами дело пошло на лад, и брат больше не кричал на нее. — А где герр Фишман? — спросил Холмс. — Где-то за кулисами, — ответил Гудвин. — Репетирует, скорее всего. Вы же видели во время представления, что медведей выпускают на манеж по одному, только медвежата у него работают в паре. — Пойдемте-ка взглянем на этого грозного господина. Без помощи Гудвина мы бы заблудились за кулисами. За форгангом перед нами открылось большое помещение, где вчера лежало тело убитого Компти — впрочем, тогда мне лично было не до того, чтобы рассматривать все вокруг. Сейчас же Гудвин провел нас к боковой лестнице, и, поднявшись на два пролета, мы оказались в таком же обширном, но уже довольно захламленном помещении. Повсюду стояли всевозможные ящики, виднелись клетки, в которых кто-то копошился, а на пустом пространстве слева возвышался небольшой помост, где дрессировщик как раз воспитывал одного из своих бурых питомцев. Здоровенный, с мордой, затянутой ремнем, медведь на голову превосходил в росте высокого немца, но был очень худым. Фишман держал его на поводке, вся поза зверя выражала полное уныние, а глаза казались стеклянными. Хозяин громко ругал медведя, помахивая у него перед носом небольшим металлическим прутом. — Насколько хватает моего немецкого, — тихо сказал Холмс, — медведя сейчас величают скотиной и угрожают прибить, а на его место взять молодого. — Это еще посмотреть, кто тут скотина, — пробормотал я себе под нос. — Вам что надо?! — заметил нас дрессировщик. — Эй вы, пианист, убирайтесь и друзей своих уводите! Нашли место для экскурсий! На конюшню идите лошадок смотреть, а тут медведи, не игрушки! — Тише, тише, герр Фишман, — спокойно произнес Холмс. — Нам бы узнать, когда мы сможем побеседовать. Медведь, на которого перестали обращать внимание, уселся на задницу, продолжая все же занимать вертикальное положение. — Снова полиция? Я уже беседовал с вашим инспектором! Ничего я не знаю, плевать я хотел на вашего индуса американского! — Мы не из полиции, — Холмс подошел чуть ближе, — разве вчера вы не слышали о нас? Нет? Я Шерлок Холмс, а это мой друг и коллега — доктор Уотсон. Дрессировщик с подозрением нас разглядывал. Держу пари, он слышал наши имена, возможно даже читал что-то, и сейчас лихорадочно соображал, сделать вид, будто не знает о моем друге, или снизойти до ответов. — Ладно, спрашивайте, — решил он наконец. Наш приятель Гудвин решил не мозолить герру Фишману глаза и отошел в сторону — к клетке, где сидела мартышка. Он достал из кармана… морковку и протянул через прутья. Мартышка подношение приняла. Честно говоря, я всегда полагал, что приматы едят исключительно фрукты — ну где там в тропиках обезьяна найдет морковь? — Нам бы не хотелось отвлекать вас от репетиции, — говорил меж тем Холмс, — мы подождем, пока вы закончите. Это не тот разговор, который можно вести вот так, между делом. Я немного подвинулся в сторону, глядя в сторону клетки, где мартышка (голодная она, что ли, настолько?) с аппетитом поедала морковь, потешно держа ее в маленькой ручке. — Отвлекайте, — окончательно смилостивился Фишман, видимо оценив вежливый тон моего друга, — раз уж директор вас нанял для расследования, то задавать вопросы — ваша работа. Но я не знаю, чем могу вам помочь, мистер сыщик. Я даже не видел, как Компти упал. Я в это время зверей в клетки запирал. — Позавчера репетиция, вероятно, проходила вечером? — Ну, у кого как. Кто-то репетировал, кто-то нет. Я вечером не репетирую никогда, вечером медведи сытые, ничего от них не дождешься. — А кто оставался на репетицию, вы в курсе? — Точно не в курсе, но наверняка Николетта — это дама с обручами, у нее неудачное выступление было позавчера, как, впрочем, и частенько в последнее время. Ее муж мог заставить остаться. Потом «антиподы», ногами жонглируют которые. Там детей муштруют и по вечерам тоже. Силовые жонглеры тоже вечером репетируют, они новые трюки готовят. Вряд ли кто-то еще. Обычно все с утра работают. После представления всем есть охота, акробаты ж не медведи, их на манеже не покормят. — То есть тех же Ферруччи, например, вчера тут не было? — Холмс, задавая этот вопрос, жестом указал в сторону манежа. — Да кто ж их знает? — герр Фишман машинально проследил за жестом моего друга и задумался. — Они живут в пансионе, тут, неподалеку. Кстати, вот этот… ну, покойный, позавчера уехал сразу после представления. Медведь, которого, оказывается, не полагалось днем кормить, так и сидел неподвижно и смотрел в одну точку. У меня в кармане лежал завернутый в бумажку кусочек сахара, но я бы не рискнул дать его зверю при дрессировщике, к тому же это окончательно бы сбило медведю и так никудышную работоспособность. Он был такой вялый, полусонный и как будто смирившийся со своей тяжелой судьбой, что я не удержался и осторожно погладил его по лапе. Этого делать не стоило. Зверь, казалось, не проявляющий интереса ко мне в частности и к жизни вообще, внезапно дернулся, и я оказался в его, если так можно выразиться, объятиях, не успев даже ахнуть. Никакого рычания, ничего подобного я не услышал, прощаясь с жизнью, лишь громкий резкий возглас по-немецки да раздавшийся одновременно с ним крик Холмса: «Уотсон!» Через пару секунд, показавшихся мне очень долгими, раздался рык и медведь меня выпустил. Холмс и подоспевший Гудвин тотчас отдернули меня подальше от зверя, который получил от своего дрессировщика железной палкой в нос и закрывал морду лапами, уворачиваясь от следующих ударов. Кого именно немец величал идиотом, охаживая зверя, я не был уверен, возможно, что и меня. Придя в себя от шока, я почувствовал резкую боль в районе левого плечевого сустава. — Уотсон, как вы? Вы целы? — Холмс протянул ко мне руку, но я отступил, выставляя вперед правую ладонь. — Погодите, кажется, у меня вывих. — Не волнуйтесь, доктор. Давайте я. — Гудвин взял меня за правое плечо и отвел еще на пару шагов. — Мистер Холмс, снимем с доктора пиджак. Немец тем временем продолжал орать на своего медведя, и я понял, что моего поползновения «пожалеть зверюшку» он не заметил и, видимо, счел себя виноватым в том, что не удержал питомца. Между тем меня ловко избавили от пиджака, и Гудвин очень профессионально ощупал мое плечо. — Вывих, да, — произнесли мы одновременно. — Ничего, сейчас вправим. Мистер Холмс, возьмите доктора за плечи. Вы не против, доктор Уотсон? Я быстро. — Конечно, не против, — самым позорным образом простонал я. Гудвин и правда справился быстро, буквально через несколько секунд я уже облегченно вздохнул. Что ж, видимо, мнение Гудвина-старшего, считавшего своего сына будущим блестящим хирургом, было не просто мнением любящего отца. — Спасибо, коллега. — Ну, какой я коллега, — смутился Леон. — Но вам надо зафиксировать руку. — Идите в мастерскую, — вступил в разговор немец, наконец заперший наказанного зверя. — Там есть дощечки всякие. И не подходите к клеткам близко, доктор Уотсон. По медведю никогда не видно, но он всегда начеку. Самый злобный и коварный цирковой зверь не лев, не тигр, а именно медведь. Хорошо хоть у моих когти выдраны... — Господи, — только и смог выдавить я. Определенно, в цирк я больше ни ногой — разве что в программе не будет дрессуры кого-нибудь, кроме собачек. — Но вообще это моя вина — я самым глупым образом хотел погладить вашего медведя. Он, наверное, испугался от неожиданности. — Скорее всего, от вас пахнет карболкой, доктор, — заметил Гудвин. — Нам запаха не слышно, а зверь чует. Выражение лица немца явно говорило о том, что гладить медведя — последнее, что могло бы прийти ему в голову. Но он решил, очевидно, не ссориться с нами, а только махнул рукой в сторону лестницы. Мастерская располагалась сразу за ней — небольшая комнатка со множеством полок, на которых чего только не лежало: топоры, гвозди, сверла, доски, коробки с каким-то железным хламом (возможно, таковым он казался только моему неопытному взгляду), пилы. Увидев их, Холмс, кажется, мгновенно забыл о моей руке — бросился к полке, на которой они лежали, и принялся разглядывать каждую. Потом достал из внутреннего кармана конвертик, стряхнул туда несколько опилок с одного из лезвий. Гудвин, пока я следил глазами за Холмсом, зафиксировал мою руку между подходящих по размеру дощечек. Я с удивлением перевел на него взгляд. — Я даже не успел заметить, где вы взяли бинт, Гудвин. Неужели носите с собой? — В цирке всякое случается, — смутился Леон, завязывая концы. — Вам надо будет дома... ох, простите, доктор! — Что вы, что вы. Спасибо. У вас отличные руки... и отличная реакция, теперь и я могу это сказать со всей профессиональной гордостью за вас, молодой человек. — Мистер Холмс, — тут же перевел разговор Гудвин, покосившись на манипуляции моего друга, — я всю ночь думал... шест подпилили? Поэтому Джек не рассчитал высоту? — Да, подпилили, — кивнул Холмс. — Надеюсь, шест лежит на прежнем месте — мне с него тоже надо соскрести несколько опилок. Конечно, скорее всего, убийца пользовался именно этой пилой — она удобна, и с нею справится даже человек без навыков подобной работы. Ее мы пока что запрем в кабинете мистера Ричардсона. — С этими словами Холмс завернул пилу в кусок ткани, взятый из коробки. — Что? Компти подпилили шест? — переспросил Фишман. — Какая мерзость! — Может, кто-то его настолько ненавидел, что решился на убийство? — с самым невинным видом произнес Холмс. — Его многие не любили здесь, это правда. Да вы уже наслышаны наверняка о нашей с ним потасовке. Но в своем деле он был мастером. А то, как его убили… это поступок труса, вот что я вам скажу. Хочешь убить — убей как мужчина. Один на один, как полагается. А тот негодяй ведь бросил тень на всех нас. Герр Фишман не вызывал у меня особой симпатии, но справедливости ради надо сказать, что в его тоне нельзя было услышать ничего нарочитого — он говорил спокойно и как-то буднично. Холмс пристально посмотрел на него, кивнул, извинился за то, что мы причинили ему беспокойство — видимо, решил до поры оставить в покое. Беднягу Ричардсона мы пощадили, и он не увидел плодов моей глупости. Пока Холмс отдавал ему на хранение пилу, ходил еще раз осматривать шест и собирать улики, мы с Гудвином ждали у двери черного хода. Мой молодой несостоявшийся коллега держал пальто, которое он осторожно накинул мне на плечи, когда Холмс наконец вернулся и отправился на улицу останавливать кэб. Мы тепло распрощались с Гудвином и поехали домой. До прихода Лестрейда оставалось еще достаточно времени, чтобы я мог окончательно прийти в себя. — Никогда больше не гладьте зверей без разрешения, Уотсон, — сказал мне Холмс в кэбе. — А то больше не возьму вас… в цирк. Вы меня напугали до смерти. Я только открыл рот, чтобы отшутиться, но посмотрел на Холмса и промолчал — теперь ему не нужно было держать лицо на людях, и он выглядел по-настоящему подавленным. — Простите, дорогой, — только и сказал я, быстро сжав его руку. Дома Холмс помог мне избавиться от импровизированной шины и сменить рубашку. Ланч мы пропустили, и я успел проголодаться, или же приключение добавило мне аппетита. Миссис Хадсон нас, собственно, не ждала так рано, но сделала мне несколько сэндвичей. Холмс же отказался от еды категорически, сказал, что подождет до чая. Пока я дремал на диване, он занимался сравнением частиц дерева под микроскопом. Ко времени моего пробуждения и прихода Лестрейда на столе уже лежал подробный отчет. — Это, несомненно, идентичные образцы,— сказал Холмс. — А что вы думаете о самом деле? — спросил я. — Рано пока строить гипотезы, тем более мы еще не беседовали с Лестрейдом. Инспектор, как и собирался, приехал к чаю. Надо сказать, вид его был несколько озадаченным. — Этот ваш цирк, — пробормотал он, принимая из моих рук бокал с бренди, — какое-то скопище потенциальных убийц. Кто угодно мог пристукнуть американца, просто оторопь берет. Если обычно я имею одну кандидатуру на роль преступника, а то и ни одной, то тут... — Даже так? — усмехнулся Холмс. — Давайте для начала все же выпьем чаю, а потом вы нам все расскажете. За столом мы самым натуральным образом сплетничали — о делах полиции, разумеется. Кто каким расследованием занимается, кто добился успеха, что слышно у начальства. Лестрейд поразительно легко делился информацией, и мне пришло вдруг на ум, что он хотел бы занять при Холмсе такое же положение, что Макдональд при Майкрофте. Когда миссис Хадсон унесла опустевшие чашки и тарелки, мы устроились у камина. — Теперь вы немного подкрепили силы и отдохнули, инспектор, — начал Холмс, — так что давайте обсудим положение дел. Для начала — мы с Уотсоном тоже не бездельничали с утра и нашли орудие убийства. Я вам приготовил отчет о сравнении образцов опилок с лезвия и шеста. Пила сейчас заперта в кабинете директора Ричардсона. — Нашли в чьей-то гримерной? — с надеждой спросил Лестрейд. — Увы, нашли там, где она всегда лежит — в мастерской для починки инвентаря. Отпилив кусок шеста, преступник вернул пилу на место. — Беда в том, что отпилить этот шест и даже затянуть болты мог кто угодно, — покачал головой Лестрейд. — Даже женщины могли бы, в цирке у них у всех такие сильные руки... Сжечь оставшийся кусок можно в куче мест, на конюшне и в зверинце несколько печей и в других местах есть камины. Вообще этот амфитеатр огромный и жутко запутанный, спрятаться там можно где угодно, и никто тебя не найдет, не важно — жонглер ты или пианист из оркестра. — А при чем тут Гудвин? — стараясь сохранять спокойствие, спросил я. — А чем он лучше других? Тем, что ваш приятель? Он с этим Компти общался, могли чего-то не поделить, девушку к примеру, или просто не сойтись во взглядах на что-то. Компти умудрился со всеми поссориться. Например, даме с дрессированными голубями сказал, что ей надо меньше жрать, а то она скоро не только в костюм для выступлений, но и в дверь не войдет. Это вообще нормально? Фишмана, дрессировщика медведей, обозвал живодером, они даже подрались. Жонглеру заявил, что инвентарь за собой надо прибирать, а не бросать где попало, когда у того жена рожала и он побежал к ней сразу после выступления и свои эти шарики бросил за кулисами. Так Компти их спрятал и не говорил, где они, до самого представления. Першевикам сказал, что они эксплуатируют свою сестру, ей надо детей рожать, а она по першу лазает, скоро время упустит — и не видать им продолжения династии... В общем, все его терпеть не могли. Но всё равно за такое не убивают. — Это верно, — кивнул Холмс, — однако же его убили. И, видимо, истинные причины лежат вовсе не в склочном характере Компти. Вы расспрашивали цирковых о позавчерашней репетиции? — Расспрашивал. Но толку чуть. Днем репетировали на арене першевики, дама с собачками, эти... которые детей ногами подбрасывают, и еще жонглер. Компти не пришел. Но шест был цел, ведь вечером он выступал нормально. После представления он сразу уехал, да и все разошлись после представления, осталась на манеже только мадам Николетта, которая обручи крутит, а с ней — ее муж. В фойе репетировал силовой жонглер. Он ушел перед полуночью, его видел швейцар, кэб ему ловил. Тот сел и уехал. Никто ему, конечно, не мешал потом вернуться и отпилить хоть десять шестов... входов в амфитеатр семь с разных сторон, а швейцар один — у парадного. Да и то он ночью спит. Когда ушла Николетта, мы только с ее слов знаем. Говорит, что ушла с мужем в половине первого ночи, отправились домой вместе и вместе легли спать. Тоже так себе алиби... На конюшне ночуют два служителя, около медведей — тоже один. А в гримерных мог любой остаться ночевать, кто их проверит? Вид у Лестрейда был самый унылый, зато у Холмса почему-то весьма довольный. — А почему Компти не пришел на репетицию? — Все говорят, что он репетировал раз в неделю по пятницам. Зато требовал себе всю арену. Ну, они там по несколько номеров обычно репетируют вместе, чтобы время не терять, никто никому не мешает, секретов друг от друга тоже нет. В прошлом сезоне факир выступал, вот он репетировал вообще по ночам, потому что хотел один и втайне... а эти все вместе. Но Компти требовал себе весь манеж часа на три-четыре, а ночью репетировать не соглашался. Вот ему и дали время по пятницам с десяти утра. В другие дни он не репетировал, только выступал или смотрел, как другие репетируют. Вот вчера он днем следил, как першевики тренируются. Даже какие-то советы давал, пока на него один из братьев не наорал. — Кто именно? — Кто именно — что? Кто из братьев? Ну, который наверх лазает. Компти ему советы стал давать, он ведь тоже по шесту... а тот не выдержал и начал орать, что с рождения на манеже и человек, который не видит разницы между чем-то там и чем-то там еще с балансом связанным... в общем, идиот. Толком я не понял, что там за разница. — Ну, в том, видимо, что Компти работал на закрепленном шесте, а у першевиков все дело в балансе... в общем, Ферруччи был прав и наверняка не нуждался в советах шпагоглотателя, — вздохнул я. — Наверное, — кивнул Лестрейд и снова повторил: — Но за такое все равно не убивают, доктор. Вот и получается, что возможность имели все, а реально причин не было ни у кого. — Знаете, в чем недостаток вашего рассказа, инспектор? — спросил Холмс. — Вы сообщаете нам вполне ценные факты, но вы совершенно не указываете, от кого их добыли. Ну вот, к примеру, те же першевики. Кто вам сообщил о конфликте днем во вторник? Кто-то из цирковых или сам младший Ферруччи? Опять же, кто сообщал вам подробности предыдущих скандалов — сами, так сказать, жертвы правдолюбия Компти или это все с чужих слов? — Да я не помню, кто что первый сказал... — покраснел от досады Лестрейд. — Нет, погодите. Про ссору с першевиком сообщил один из униформистов, но потом они подтвердили — и старший брат, и этот младший. Про остальных... медвежатник сам дал показания, но и окружающие про драку упоминали тоже, про толстуху поведали почти все женщины труппы, сама она промолчала... да там все время кто-то есть и все про всех все знают... кроме того, что нам надо выяснить. — А с рыжим клоуном вы беседовали? В прежние годы Лестрейд бы вспылил, стал обвинять Холмса в том, что тот над ним издевается. Но чему-то он смог научиться от своего коллеги-любителя и спокойно ответил: — Мистер Бартон долго не хотел ничего вообще рассказывать, делал вид, что в жизни такой же дурачок, как и на арене. Я даже пригрозил, что арестую его. Но ничего толкового все равно не узнал. Он сказал, что в Америке у Компти была подружка, с которой пришлось расстаться, потому что та была акробаткой и не хотела детей. Правда, без обид разошлись, остались в дружеских отношениях даже. Вот и вся информация. — Хорошо, — милостиво изрек Холмс. — Вы славно поработали, инспектор. Завтра с Уотсоном мы уточним кое-какие детали, которые вы упустили. Кстати, надеюсь, вы позаботились о неприкосновенности жилища убитого и его гримерки? У Лестрейда было совершенно неописуемое выражение лица. — Знаете ли, сэр... — начал он. — Ну, полно, дружище, — улыбнулся Холмс. — Зато вы можете поехать в цирк и забрать трофей. И вот отчет об анализе опилок. — С этими словами мой друг поднялся, взял со стола аккуратно заполненный лист и передал его инспектору. — Если завтра в цирке будет, как говорится, «горячо», мы тотчас пошлем за вами. Когда Лестрейл ушел, я вопросительно посмотрел на Холмса. — У вас есть версия? — Есть, но пока что зыбкая, так что я просто плыву по течению. Меня особенно заинтересовали три факта. — И конечно, вы мне даже не намекнете, — вздохнул я. — Ну почему же? Один факт вообще по вашей части, дорогой. — Да? Тогда погодите, я просмотрю свои записи и дополню их новыми — вдруг меня осенит? — Прошу, друг мой, — улыбнулся Холмс. Я уселся за стол, раскрыл блокнот, взял перо и бумагу и погрузился в работу. Может, Господь и не наградил меня таким умом, как у братьев Холмсов, и такой потрясающей памятью, как у старшего из них, но на свою я пожаловаться не мог. К тому же занятия писательством хорошо ее отточили за прошедшие годы. Я работал битый час и наконец довольно внятно изложил события утра и разговор с инспектором. Разложив листки один за другим, я стал сравнивать факты и думать. Холмс терпеливо ждал, курил трубку… — Вот, пожалуй, — сказал я наконец. — Почему-то Гудвин на утренней репетиции… Меня прервал стук в дверь. Миссис Хадсон внесла на подносе карточку. — «Доктор Уолтер Гудвин», — прочитал Холмс. Мы так и не переоделись после чая, поэтому встретили неожиданного гостя во всеоружии. Высокий и худощавый доктор выглядел элегантно, впрочем, как всегда. Мы были достаточно знакомы, чтобы я мог представить его Холмсу в качестве давнего приятеля. Усевшись в кресло и отказавшись от бренди, доктор никак не начинал разговор, пришлось моему другу помочь ему. — Можем ли мы быть чем-нибудь вам полезны, сэр? — Уверен, что да. — Доктор взглянул на меня. — Вы видели моего сына в этом... амфитеатре, коллега? Похоже, доктор Гудвин сделал над собой усилие, чтобы не назвать цирк то ли вертепом, то ли попросту гнездом разврата. Я посмотрел на Холмса. Тот чуть заметно кивнул. — Да, мы с мистером Холмсом видели вашего сына. Он служит в амфитеатре пианистом. — Вы же не думаете, что я не в курсе, где и кем служит мой сын, — желчно произнес наш гость, но тут же слегка поморщился и перешел на другой тон. — Джентльмены, у нас с сыном произошла небольшая размолвка, в результате которой он решил бросить факультет и пошел служить искусству... очень романтично. Вот так сказывается на юношах отсутствие женского воспитания. Я много лет оплачивал его занятия музыкой с хорошими педагогами, но уверен, что его место в операционной, а не в оркестровой ложе. Посему... — Прошу прощения, сэр, — перебил Холмс, — мы никаким образом не хотим быть вовлеченными в ваши семейные проблемы. — Я и не прошу вас в них вовлекаться. У меня другое предложение. Вот чек для вас, мистер Холмс. Сто фунтов. Это гонорар. Вот еще один чек. Тут сумма, которая полностью покроет плату до конца обучения моего сына в университете и даже останется на съем квартиры и еду. У меня он это не возьмет, а вот доктор Уотсон вполне может предложить ему эти деньги. В долг, разумеется, не в подарок, это было бы слишком странно, подари посторонний человек ему такую сумму. Уговорите его, джентльмены, что его инструмент — скальпель, а не рояль. Коллега Уотсон не даст мне соврать, мистер Холмс, это на самом деле так. Леон Гудвин родился для того, чтобы стать великим хирургом. — Спрячьте чек, — холодно ответил Холмс. — Первый, я имею в виду. — Он взял второй и показал мне. — Вы в состоянии дать взаймы такую сумму, Уотсон? — В принципе, конечно, такие деньги у меня есть. Да и откуда молодому человеку знать, сколько я зарабатываю? Но это очень необычный шаг, Леон сильно удивится. Я знаю его, Гудвин, только как вашего сына, поверит ли он в такой альтруизм с моей стороны? — Поверит, — вздохнул Гудвин-старший, — у него в голове очень много романтики... даже слишком много для будущего хирурга. — Что ж, — кивнул я, — завтра мы все равно отправляемся в цирк… Погодите, Гудвин, а как вы узнали, что мы вообще там были? — Вы газеты не читаете? — фыркнул хирург, вставая. — Сегодня даже «Таймс» писала, что Шерлок Холмс расследует смерть акробата в амфитеатре Астлея. Раз мистер Холмс там, то и вы, доктор Уотсон. Что у вас с рукой, помощь не нужна? Утренние газеты мы и правда не читали, потому что не рассчитывали найти там что-нибудь ценное касательно убийства. Надо же, каков Лестрейд — ведь ни словом не обмолвился, никак не продемонстрировал свое недовольство. Пожалуй, он действительно многому научился за годы знакомства с Холмсом. — Рука? — переспросил я, отметив про себя, что зоркий глаз хирурга заметил последствия травмы. — Нет, спасибо, с ней все будет в порядке. К тому же утром ваш сын прекрасно и вполне профессионально оказал мне первую помощь. Это всего лишь вывих. Гудвин только кивнул, направляясь к лестнице, но на пороге остановился и обернулся. — Не хотел бы, чтобы вы поняли меня неправильно, мистер Холмс. Я врач и считаю профессию врача самой лучшей и важной, но вы имеете право сказать то же самое о своей, а бывший учитель музыки моего сына — о своей. Вопрос не в том, что он должен стать именно хирургом, потому что я так решил и хочу, а в том, что это его призвание. Любой человек имеет право быть тем, кем рожден, и должен иметь возможность это право осуществить. — Справедливо сказано, сэр. Всего хорошего, и вот еще… желаю вам помириться с сыном. Гудвин кивнул и вышел. Мы остались вдвоем. — Он неплохой человек, Холмс. И действительно очень хороший врач. И он давно считает, что сын превзойдет его со скальпелем в руках. — Верю, — кивнул мой друг. Я взглянул на часы и машинально потер плечо. — Да, поезжайте сегодня домой, дорогой, — ответил Холмс в ответ на мои мысли. — А вы? «Разве я первый раз остаюсь дома один?» — казалось, говорил его взгляд. — А я, пожалуй, съезжу к Майкрофту. — Боже мой! Сегодня же среда! — я схватился за голову. — Ну вот, заодно объясню ему ситуацию. Не переживайте, дорогой мой: Майкрофт чувствует себя прекрасно в последнее время. Навестим его вместе на днях. На том и порешили. Назначили время встречи, и я отправился к Айрин, чтобы забрать Мэри, но меня оставили на ужин, потому как дома у нас был «день Майкрофта» и Берта отсутствовала. До того как мы втроем сели за стол, пришлось общаться с Сесилом, и я боялся, что он начнет расспрашивать о цирке, но Айрин шепнула, что мальчику сказали, будто шпагоглотатель уехал на гастроли и нам всем удалось увидеть чуть ли не последние его выступления в Лондоне. Я мысленно выдохнул и с удовольствием обсудил с Сесилом его рисунки, изображающие представление в амфитеатре.

***

На другой день я приехал на Бейкер-стрит после ланча, и мы поехали в цирк. — С кого начнем? — спросил я по дороге. — С нашего приятеля Гудвина, потому и едем пораньше, — ответил Холмс. — Но чек, разумеется, отдадим ему уже после завершения расследования. Гудвин снова нашелся в оркестровой ложе, но на этот раз от него не требовалось музыкальных подвигов, оркестр в полном составе аккомпанировал репетирующим жонглерам. Через четверть часа те закончили, и униформисты начали посыпать манеж свежими опилками — видимо, следующим должен был выйти на манеж конный аттракцион, выступления которого мы так и не увидели в первый день. — Хотите посмотреть? — спросил Гудвин, спустившись к нам. — Нет, пожалуй, успеем, — покачал головой Холмс, — у нас к вам несколько вопросов, и хотелось бы поговорить в спокойной обстановке. — У меня своей гримерки нет, как вы понимаете, а у директора в кабинете сейчас проходной двор. Если хотите, мы можем пройти в гримерку Джека, она открыта и туда вряд ли кто-то зайдет. — Как открыта? — резко переспросил Холмс. — Разве инспектор Лестрейд не запер ее вчера? — А от двери нет ключа. И Джек не думал его требовать или заказать у слесаря. — Идемте, — на лице Холмса промелькнула едва заметная досада. Гримерка располагалась на втором этаже, недалеко от лестницы, по которой мы вчера уже поднимались. Комната была невелика, и, конечно, шест бы в ней просто не поместился. — А где Компти держал инвентарь? — не удержался я от вопроса. — Оружие — здесь, в шкафу, в ящиках, — кивнул Гудвин безучастно, — а шест вместе с крепежом и тросами лежал там же, где инвентарь першевиков, дальше по коридору есть специальная такая длинная комната. Все, что выше человеческого роста, — там. Холмс не мог не осмотреть мечи. Конечно, они не были заточены слишком сильно, но вовсе не складные муляжи, как многие думают. Возможно, в мире есть и фальшивые шпагоглотатели, но по-настоящему владеющие этим древним искусством тренируются долго и упорно и платят за известность большими проблемами со здоровьем. — И, разумеется, комната, где хранятся шесты, никогда не запиралась, — пробормотал Холмс, щупая острие меча. — Конечно, не запиралась, а зачем? — Ну да, как в деревне. — Холмс положил меч обратно, закрыл ящик и повернулся к пианисту. — Меня вчера заинтересовала одна произнесенная вами фраза, мистер Гудвин. А именно: когда мы спросили вас, не жаловалась ли синьорина Ферруччи на головные боли, вы ответили, цитирую: «возможно, Джек знал, но теперь не спросишь». Означает ли это, что ваш друг пользовался особым расположением синьорины? Гудвин молчал не менее пяти секунд, не отводя взгляда от лица Холмса, затем опустил глаза. — Наверное, я не должен был молчать, хоть и обещал Джеку, что от меня никто ничего не узнает. Он не хотел афишировать свои чувства к Элеоноре. Он был уверен, что ему не на что надеяться, ведь они католики, а он… — Гудвин махнул рукой, — он даже к епископальной церкви не принадлежал. — Но девушка отвечала ему взаимностью? — уточнил Холмс. — Не знаю, сэр. На моих глазах они общались редко, очень по-дружески, но и только. — И что же, синьорину всячески ограждали от общения с мистером Компти? — Ну, цирковые дамы обычно не скованы условностями. Многие довольно рано выходят замуж, если род деятельности позволяет. Прочие, пока могут выступать, обычно себя берегут. Но никакой чопорности в общении в противоположным полом нет и в помине. Тем более Элеонора совсем юная. — Она дружит в цирке с кем-то из дам? — Да, с Нанеттой Дольчи. То есть с мисс Джейн Паушт, конечно, — Гудвин слегка улыбнулся. — Той, которая выступает с голубями. — Дольчи, значит? — усмехнулся Холмс. — Ну-ну. — Так что же? — невольно улыбнулся Гудвин. — Булочка с кремом. — И где сейчас эта сдобная пышка? — Вероятно, у себя. — Мне хотелось бы поговорить еще кое с кем, и, надеюсь, вы нам поможете. Но сначала я осмотрю здесь все более тщательно. Гудвин бросил на моего друга печальный взгляд, но промолчал. Холмс обшарил в гримерке каждый уголок, но ни разу на его лице не появилось выражение азарта. — Удивительно, ничего достойного внимания. Никаких личных вещей, только нужное для работы. И не похоже, чтобы кто-то посторонний тут побывал. А где жил Компти? — В отеле «Крокус». — Гудвин назвал адрес. — Надеюсь, Лестрейд не подвел нас хотя бы там, — Холмс позаимствовал у меня листок из блокнота и черкнул записку. — Пойдемте. Первого же попавшегося униформиста мой друг попросил отправить посыльного в Скотланд-Ярд, подкрепив просьбу монетой. А затем наш «Вергилий» повел нас по всем кругам, так сказать. Собственно, Холмс еще раз опросил всех, кого нашел в тот час в цирке. Бесконечные коридоры и гримерные окончательно слились у меня в голове в одну смазанную картину. Но остались пометки в верном блокноте. «Мистер Джозеф Абби, он же Роберто Карбоне, силовой жонглер. Повторил показания, которые дал инспектору. Живет в том же отеле, где квартировал убитый, через два номера. Утверждает, что в понедельник, подъезжая к отелю, видел в окне у Компти свет, несмотря на поздний час. Один раз по шторе промелькнула тень — шпагоглотатель ходил по комнате. Мистер Пол Браун, он же синьор Паоло Марино, игра с тринкой, репетирует и в дневное, и в вечернее время, а затем уезжает с детьми в пансион. В отличие от прочих о покойном отзывался хорошо, потому что тот тепло относился к его детям. Нет, за «эксплуатацию детского труда» Джек его не критиковал. Да, покойный часто лез не в свое дело и вообще не пришелся ко двору, так всему виной американское происхождение, к тому же он конкурировал с тем же Фишманом, например. По словам мистера Брауна, у него самого номер не «забойный» и никогда таковым не был, поэтому лично он сам никогда не переживал по поводу чужих успехов. А если уж говорить о характерах, то у того же Энрико Ферруччи он намного более склочный. Хотя нет, скорее истеричный. И вечно ходит с такой рожей, будто ему все должны». Мы выслушали множество подробностей цирковой жизни, сплетен и слухов, например о том, что якобы муж гимнастки с обручами застал свою жену в объятиях герра Фишмана и семейные скандалы стали причиной того, что бедняжка то и дело роняет инвентарь во время выступления на арену. Поведала нам эту историю дрессировщица собачек — не без издевки в голосе, тем не менее. Возможно, она сама претендовала на роль дамы сердца бравого немца. — А теперь к мисс Дольчи, дружище, — попросил Холмс Гудвина после очередной беседы. — И мы уже совсем вас замучили. Подскажите заодно, где гримерка Бартона, а потом займитесь своими делами, и спасибо за помощь. — Комната Бартона справа от гримерки мисс Дольчи, третья дверь, — ответил Гудвин и вновь повел нас по цирковому лабиринту, а потом остановился у одной из дверей на втором этаже. — Синьорина Дольчи? — постучал он. — Тут к вам два джентльмена. — Одну минуту! — раздался звонкий голос. Мы услышали, как за дверью что-то упало, последовала возня, и наконец дверь распахнулась и в проеме возникла запыхавшаяся и раскрасневшаяся женщина: одной рукой она придерживала на необъятном бюсте расшитый китайский халат, а другой поправляла прическу. На мой вкус, она и правда слишком раздалась вширь, но лицом, пожалуй, была весьма привлекательна — большеглазая, с классическим носом и выразительными губами, причем она еще не успела загримироваться. Любезно улыбнувшись и продемонстрировав великолепные зубы, она вопросительно посмотрела на нас с Холмсом. — Лени, ты нас представишь? — Синьорина Дольчи, это доктор Уотсон и мистер Шерлок Холмс, они расследуют смерть Ратмала Кумала. Джентльмены — синьорина... мисс Дольчи. — Можете звать меня Джейн, — мило улыбнулась нам мисс и перевела слегка томный взгляд на Гудвина. — Спасибо, дружочек! Наш молодой приятель покраснел, кивнул нам с Холмсом и поспешно ретировался. — Прошу вас, проходите, джентльмены, — заговорила мисс Паушт с какими-то воркующими грудными интонациями. — Садитесь вот сюда, на диван, здесь вам будет удобнее. Я заметил, что Холмс с трудом сдерживает смех. Мы опустились на предложенный диван, который под нами предательски скрипнул, а мисс села в кресло у подзеркального столика. — Я читала все, что вы написали, доктор, и, разумеется, в восторге. Готова оказать любую помощь и ответить на все ваши вопросы. — Спасибо, мисс Па… Дольчи, — ответил я, — тронут вашей высокой оценкой моих скромных дарований. Холмс кашлянул. Я поспешно достал блокнот, ручку, открутил колпачок и приготовился записывать. — С вашей стороны очень любезно, — заговорил Холмс, придав своему голосу тот особый тембр, который обычно безотказно действовал на дам, — что вы согласились нам помочь, ведь у вас были веские причины обижаться на покойного. Он, несомненно, повел себя не как джентльмен. — Знаете, Компти мне не нравился, это правда. Он говорил все, что приходило ему на ум, в ту же минуту. Но убивать его за то, что он называл меня толстушкой, я бы не стала. И ведь у всех свои вкусы, правда же? — Разумеется, мисс Паушт. — Ой, нет, пожалуйста, только не эта ужасная фамилия, — кокетливо попросила дрессировщица голубей. — Лучше уж мисс Дольчи, если вы не хотите называть меня по имени, мистер Холмс. — Ну что вы, я бы не посмел, — вкрадчиво произнес Холмс, — а доктор Уотсон — тем более, он женатый господин. Мисс Дольчи бросила на меня взгляд кошки, которой не дают сливок, и с удвоенной силой обратила свои чары на Холмса. — Но неужели Компти был так безнадежен и ничего не понимал в женщинах? — спросил мой друг. — Ну как «безнадежен», просто ему нравились стройняшки. Он сам был невысоким и худощавым, да вы же видели, да? Обычно таким нравятся девушки фигуристые, вроде меня. А он любил маленьких и плоских... ну, это ведь его дело. У меня недостатка в поклонниках нет, — мисс картинно покосилась на букет, стоящий в вазе на столике у зеркала, и тут же спохватилась: — Но я девушка порядочная и ничего такого себе не позволяю. Холмс мягко улыбнулся, показывая, что не сомневается ни в одном из утверждений. — Но, наверное, среди ваших поклонников числится и молодой Ферруччи? — спросил он, понизив голос. — Энрико? — несколько преувеличенно удивилась мисс. — Вы потому это говорите, что он заступался за меня перед этим... факиром? Не могу сказать точно, но не могу также поклясться, что это не он анонимно присылает мне цветы. Но ничего такого, не подумайте, все очень невинно... просто знаки внимания одного артиста другому. Я заметил, что мисс Дольчи старательно защищает секрет Энрико, не желая, видимо, чтобы его братья рассердились, узнав, что он не просто втайне вожделеет, а пытается ухаживать за женщиной. Откровенно говоря, меня удивляло расхожее мнение о том, что начало интимной жизни для юноши обязательно сопряжено с увеличением массы тела. И уж тем более никто еще не прибавил в росте, женившись, даже будучи девственником. Зато отсутствие любовных утех приводило хотя бы к тому, что страдала кожа — я заметил вчера на лице младшего Ферруччи слой грима, которым он пытался замазать прыщи. Довольно неприятно в его возрасте выглядеть подростком. — И вам никогда не хотелось узнать, не Энрико ли посылает цветы? — продолжал интересоваться Холмс. — Разумеется, у него самого спрашивать не следовало, но вдруг бы мисс Ферруччи разузнала? — Между нами, — понизила голос мисс Дольчи, — Элеонора убеждена, что я нравлюсь ее брату. Но что толку, — она пожала плечами, — он ведь не может жениться... — Это печально, — посочувствовал Холмс. — Значит, малышка Элеонора пользуется вашим покровительством? — Она хорошая девочка, — с нежностью в голосе ответила мисс. — Трудолюбивая. Выросла без матери, и старшей сестры у нее тоже нет. Девочкам нужны подружки... — Конечно, а тем более старшие сестры. Ведь с кем-то нужно поделиться секретами. Кто же подскажет, как повести себя в той или иной ситуации? Тут на глазах мисс Дольчи вдруг выступили слезы. Она поспешно утерла их и нахмурилась. — Что такое, дорогая Джейн? — спросил Холмс, чуть подался вперед и взял ее за руку. — Все в порядке, сэр, — замотала головой мисс Дольчи. — Ну-ну, я уверен, что вам не в чем себя упрекать, — Холмс успокаивающе похлопывал даму по пухлой ручке. — Ведь если бы мисс Ферруччи раньше посоветовалась с вами, то ничего бы не случилось, верно? — Господи! Да на что вы намекаете, сэр? — наша дрессировщица голубей вдруг окончательно пришла в себя и отняла руку. — Какой же я… — выпалил я тут, но мгновенно замолчал. — У нас ведь не было всех фактов, Уотсон. Мало ли от чего у женщины могут отекать ноги. — Погодите, погодите! — вмешалась мисс Дольчи. — Что у Норы с ногами? — Да вот не далее как вчера на репетиции она на это жаловалась — даже работать как следует не могла. Не скажу, что на вид отеки так уж заметны, но для нее, наверное, это чувствительная помеха. — Господи, ужас-то какой! — ахнула мисс и опять заплакала. — Тише, тише, Джейн. Уотсон, воды для мисс Дольчи! К счастью, та еще не успела затянуться в корсет, и обморок нам не грозил. Но я налил ей воды из графина, плеснул туда немного бренди из своей верной фляжки. Общими усилиями мы наконец успокоили мисс Дольчи. — Вы понимаете, сэр, — всхлипывая, заговорила она, — Нора мне по секрету сказала, что Компти хочет на ней жениться, но боится отказа — он ведь не католик. Так она собралась с ним бежать на континент. У него контракт заканчивался на той неделе. Он уже и билеты купил. Нора сказала, что она осторожно, одну за другой, перевезла сюда из пансиона немного своих вещей. Компти складывал их в чемодан и уже забрал его к себе в отель. При этих словах мисс Дольчи в глазах Холмса вспыхнула радость, он попросил подождать минуту, позаимствовал из моего блокнота листок, написал записку, а потом, извинившись, вышел из гримерки. Мисс Дольчи немного испуганно взглянула на меня, а я ободряюще ей улыбнулся. Холмс вернулся очень быстро. — Простите, дорогая Джейн. Итак, вы говорили, что Компти увез чемодан с вещами синьорины к себе в отель. — Да, и личные вещи из гримерки тоже, оставил только мечи, грим и костюм. Нора взяла с меня клятву молчать, но я умоляла ее проявлять осторожность, не слишком доверяться мужчине до свадьбы. И вот что эта упрямая девчонка выкинула. Нора ко мне бегает каждый день, чтобы прорыдаться — при братьях боится давать волю своему горю. Но она ведь ничего не подозревает, бедняжка. Доктор, а может это просто нервное у нее, а? Господи, что же делать? Кому она будет нужна без мужа и с ребенком? — Разумеется, это печальное обстоятельство, — кивнул Холмс. — Неужели вы полагаете, что братья от нее отвернутся? — Не знаю. Они целиком зависят от Джованни. Так-то он сестру любит. Джованни — вдовец, потерял и жену, и новорожденного ребенка, появление в семье младенца вполне может его растрогать. Но у них сейчас положение сложное. Энрико пора менять, брать ученика, а если еще и Элеонора не сможет выступать… — Да, это все действительно печально. Но, надеюсь, старший Ферруччи не станет очень уж гневаться на сестру. Мисс Дольчи только махнула влажным платочком. — У меня к вам просьба, Джейн, — сказал Холмс. — Загляните минут через двадцать к директору в кабинет. — Зачем? — захлопала та глазами. Холмс прижал палец к губам. — Узнаете. Только никому ни слова. Комнату Бартона мы нашли без труда. Рыжий клоун был у себя, он оказался блондином, полным, около сорока лет по виду, напоминал коротко остриженного купидона-переростка, говорил громко и отрывисто — профессиональная привычка. Болванку на его туалетном столике украшал огромный кудрявый рыжий парик, а на вешалке красовался аляповатый костюм в крупную клетку, рядом стояли туфли с огромными носами. При нас Бартон дурачка, по выражению Лестрейда, из себя не строил. Только вздохнул и посетовал, что беднягу Джека даже после смерти не хотят оставить в покое. — Мистер Бартон, о каком покое может идти речь, если мы пока не нашли убийцу? — возразил Холмс. — Вы же не собираетесь создать у нас впечатление, будто этого не хотите? — Хочу, мистер Холмс. Мысль о том, что убийца кто-то из своих, не дает мне нормально спать. Джек, конечно, порой вел себя не слишком деликатно с остальными, и я ему на это указывал. Но что-то не складывалось у него в Лондоне. Вроде бы и успех, и неплохой гонорар, и директор собирался продлить контракт, а вот… — клоун развел руками. — Компти бы продлил контракт, сделай ему Ричардсон такое предложение? Бартон замялся. — Джек, в принципе, догадывался, что такое предложение поступит. Но продлевать контракт он бы не стал. — Почему? — Не знаю. Он мне об этом не говорил, — клоун посмотрел на свой парик и зачем-то потрогал рыжие кудряшки. — Но о своем решении тем не менее вам сообщил? — Да, совсем недавно. — Конкретно когда? — В воскресенье, когда закончил выступление. Сказал, что уезжает во Францию после окончания контракта. Ему поступило выгодное предложение. — Более выгодное, чем сделал бы Ричардсон? — продолжал выпытывать Холмс. — Ну, наверное, раз он так решил, — клоун снял свой парик с болванки и принялся его расчесывать. — А где вы разговаривали с Компти? Тут или у него в гримерке? — Нет, возле склада. Джек как раз проследил, чтобы униформисты положили на место его шест и крепежи, потом вышел в коридор, тут я и подошел к нему с вопросом. — Вы были в коридоре одни? — Да как же одни? Представление еще не закончилось. Народ сновал туда-сюда. Мы даже отошли в сторону, к двери на склад, чтобы никому не мешать. Холмс зачем-то взглянул на часы. — Благодарю, мистер Бартон. Не спешите пока гримироваться. Скоро вас пригласят в кабинет директора.

***

— Что вы задумали, Холмс? — спросил я, когда мы отошли от гримерки клоуна на почтительное расстояние. — Дождемся Лестрейда, а потом соберем у Ричардсона всех участников дела. — Но не всех же артистов? — Разумеется, — кивнул Холмс. — Конники нам не нужны. Да и восточный танец тоже не понадобится — они тут новенькие, — Холмс уверенно повел меня к лестнице. — Я написал Лестрейду записку. Надеюсь, номер покойного уже осматривали, но на всякий случай я дал инспектору время сделать это и не ударить в грязь лицом, а заодно привезти в цирк чемодан с дамскими вещами. Скоро инспектор приедет, и начнется последний акт драмы. — Вы уже знаете, кто убийца? — Да, только вот улик в этом деле чудовищно мало. Придется устроить очную ставку всех со всеми и развязать этим упрямцам языки. Видели, как Бартон трепал свой парик? — Ну да, он явно в курсе, почему Компти решил не продлевать контракт, но защищал честь дамы. На площадке лестницы стояла бочка с песком. Кто-то успел ткнуть в нее окурок. Холмс достал портсигар и предложил мне папиросу. — К чести Компти надо сказать, — заметил Холмс, закуривая, — что он вряд ли знал об интересном положении Элеоноры, иначе бы кинулся к Джованни — каяться и просить благословения. Девушка вряд ли подозревает о своей беременности, иначе бы не стала рисковать. Ну, мне так кажется. Черт их разберет, этих цирковых. — Тогда я вообще ничего не понимаю, — нахмурился я. — Но ведь дело совсем простое, дорогой. Просто интересы убийцы несколько нетипичные. Да и в голове у него полный кавардак… Мы спокойно выкурили по папиросе, спрятали в песке улики и стали спускаться дальше вниз по лестнице. — Лестрейд?! — воскликнул вдруг мой друг. Внизу, у подножия лестницы, нас ждал инспектор, держа в руках небольшой чемодан. — Вы получили мою записку? — Нет, мистер Холмс, но был уверен, что вы в цирке. А этот чемодан я обнаружил вчера в номере Компти. Тут разные женские… тряпочки. Хотел выяснить, кому они принадлежат. — Прекрасно, Лестрейд! — похвалил Холмс. — В сущности, еще немного, и вы бы сами распутали дело. До начала представления еще пара часов, нам вполне хватит времени, чтобы поставить точку в расследовании. Вы с констеблями? — Да. — Они, надеюсь, в штатском? — Разумеется. — Отлично, инспектор! Директора Ричардсона просьба Холмса собрать в кабинете людей по предложенному списку поначалу ввела в состояние ступора, затем он все же подчинился и воспользовался помощью униформистов. В небольшую комнату вскоре набилась целая толпа, так что пришлось открыть окно, иначе бы мы просто все задохнулись, особенно добавляли атмосфере удушливости дамские духи и, что уж тут греха таить, запах пота. Все кое-как разместились на стульях, диване, креслах, силачу и клоуну пришлось стоять возле стены, сам директор сел за свой стол, Лестрейд расположился у двери, подпирая спиной косяк. Элеонора сидела на диване между старшим братом, Джованни, и средним, Джузеппе, рядом на стуле примостился Энрико, за его спиной стоял Николо — четвертый Ферруччи. Мисс Дольчи отдали одно из кресел, к которому ее Холмс лично за руку подвел, так что «укротительница» голубей оказалась прямо напротив своего тайного воздыхателя. Герр Фишман сидел в непосредственной близости от инспектора и нервно поглядывал то на него, то на остальных присутствующих. Только Браун, он же Марино, воспринимал происходящее с откровенным любопытством. — Дамы и господа, — начал Холмс, — я собрал вас тут, чтобы подвести итог расследованию. Времени у нас не так уж много, впереди вечернее представление, но кое-кто из присутствующих не сможет больше выйти на манеж. — Ничего себе начало, — пробасил силач. — А к чему разводить церемонии, мистер Абби? — спокойно произнес Холмс. — К тому же, как справедливо давеча сказал герр Фишман, убийца бросил тень на всех вас. Боюсь, что его вряд ли интересовало что-либо, кроме собственного благополучия. Ненавидел ли он Компти как-то особенно? Пожалуй, что нет. — Да полно вам, Компти тут вообще никто не любил, — опять перебил силач. — Говори за себя, Джозеф, — вмешался Бартон. — Джек был моим другом. — И моим, — эхом отозвался Гудвин. — А у меня к нему не было никаких претензий, — произнес Браун. — Потому что Компти нянчился с твоими отпрысками, — пожал плечами Абби. — К слову, мистер Компти, видимо, отличался чадолюбием, верно, мистер Бартон? — спросил Холмс. — Было такое, — кивнул клоун. — Ну да, готов повторить свои показания. Джек согласился приехать в Лондон, потому что у него не задалось с любовью в Чикаго. Главным образом потому, что его девушка не хотела иметь детей, а Джек мечтал о нормальной семье. При этих словах «антипод» Браун закатил глаза и перебил клоуна: — Да брось, Ричи, ну какая, к чертям собачьим, у него могла сложиться нормальная семья? С его-то номером! Лет через десять, если бы выжил, ему бы нянька потребовалась, а не жена. Варила бы ему кашки и отвары для желудка. Что он еще умел, кроме как мечами в глотку тыкать? Тут мисс Элеонора, которая до сей поры сидела как мышка, на мгновение встрепенулась и возмущенно посмотрела на Брауна, но сдержалась. — Послушайте, герр Холмс, мы тут собрались обсуждать амурные дела Компти? — не выдержал Фишман. — Амурные дела Компти имеют непосредственное отношение к делу, — ответил мой друг, — не так ли, синьорина? — тут он посмотрел на Элеонору. — Я слышала от Джека о его неудачной попытке завести семью, сэр, если вы об этом, — с потрясающей выдержкой ответила маленькая акробатка. Холмс с сочувствием посмотрел на нее, покачал головой и кивнул Лестрейду. — Будьте добры, покажите чемодан, инспектор. Лестрейд открыл дверь, и, судя по всему, один из констеблей передал ему чемодан, потому что тот возник будто из воздуха. Инспектор поставил этот предмет на середину комнаты. — Чемодан найден в номере Компти в отеле «Крокус», — сообщил он. — Стоит ли нам открывать его, синьорина Ферруччи? — спросил Холмс. — Не надо, сэр, — Элеонора умоляюще подняла руки, — там мои вещи. Тут Джованни что-то быстро и сердито заговорил по-итальянски, обращаясь к сестре. Та, с такой же невообразимой скоростью отвечала ему. Кажется, в речи старшего Ферруччи промелькнуло слово «putana». — Говорите по-английски, мистер Ферруччи! — приказал Лестрейд. — По-английски при всех я такое своей сестре не скажу, — поморщился першевик. — Мы с Джеком собирались пожениться! — почти закричала Элеонора. — Каким образом?! — взревел Ферруччи. — В церкви! Он хотел принять католичество! — А в Лондоне уже не осталось наших храмов? Пришел бы и сделал предложение, как порядочный человек. — Можно подумать, ты бы разрешил мне выйти замуж! — кричала Элеонора, при этом уже обливаясь слезами. — После свадьбы, открою тебе тайну, братец, случаются дети! А как же номер? Я, глядя на такую бурю, невольно испугался за состояние синьорины. Лестрейд же внимательно посмотрел на Холмса, поймал его взгляд, едва заметным кивком указал на Джованни и чуть приподнял брови. Холмс покачал головой. Цирковые не обращали внимания на эти переглядывания, всецело захваченные разворачивающейся перед ними семейной сценой. — Ну, что уж тут говорить, — слегка подостыл Джованни. — Бедняга отдал богу душу, и всё на этом. — Всё?! Я любила его, любила, понимаешь? — Тут Элеонора опять перешла на итальянский, потом разрыдалась и кинулась на широкую грудь мисс Дольчи. Та крепко обняла девушку и что-то зашептала ей, гладя по спине. — Сводница, — прошипел Джованни. — Да кто-то из них Компти и пришил! — внезапно воскликнул силач. — Дело ясное! — Эй, не заговаривайся! — темперамент наконец-то взял свое и у Николло Ферруччи. — Я вам точно говорю! — не унимался Абби. — Больше никому смерть Компти не была выгодна. — Полагаете? — не спеша закуривая папиросу, спросил Холмс. — Еще бы, сэр! Все знают, что Джованни собирается брать ученика на место Энрико. А если бы Элеонора уехала… Стоп, чего-то не сходится. Энрико бы и дальше кувыркался, а ученика бы и так взяли, уже на место сестры. — Но вообще-то Энрико уже не в том возрасте, чтобы и дальше «кувыркаться», — хмыкнул Браун. — Ничего, брат велит — он и не пикнет, каплун мелкий. — Убью! — завопил Энрико и кинулся на силача. Николо и Джузеппе вовремя схватили его и оттащили на место. — Элеонора, иди сюда и сядь рядом с братьями, — приказал Джованни. Девушка послушалась. Семейство явно намеревалось выступить единым фронтом. — Слушайте, мистер Холмс, никто бы не помешал Норе и Джеку уехать, не там ищете, — вдруг нервно заговорил клоун. — Я знал про отношения Джека и Норы, но молчал, потому что дал слово. Знала Джейн и тоже молчала, как могила. Так что оставьте эти ваши провокации. — Ты правда такой наивный или прикидываешься, Ричи? — вздохнул Фишман. — Господи! — воскликнула вдруг мисс Дольчи. — Что такое, Джейн? — спросил Холмс. — Да нет, не может такого быть. — А вы все же поделитесь, дорогая. — Понимаете, это случилось в субботу… — мисс Дольчи принялась нервно комкать платок. — Мы поругались с Энрико… — Боже мой, из-за чего? — спросил Холмс тоном, каким обычно разговаривают с детьми. — Энрико поскользнулся на… кхм... голубином помете, упал и испачкал костюм. Совсем немного. Но так разозлился! — Еще бы, — поддакнул Фишман, — ведь при свидетелях. Я это видел, и Браун видел… — Я понимаю, конечно, Энрико сейчас нелегко, — продолжала мисс Дольчи, вздрагивая всем своим пышным телом. — Но он так ругался, я не выдержала — ну, и высказала ему. Сказала, чтобы он не выпендривался и не изображал из себя. Мол, не скоро еще с шеста слезет. Глаза мисс Дольчи превратились в две плошки, которые понемногу стали наполняться влагой. — Разумеется, ваша фраза не могла не насторожить синьора Ферруччи-младшего, — кивнул Холмс. — Мало ли что Джейн болтает, — возразил Джованни, — Энрико не дурак, чтобы обращать внимание на женские сплетни. — Вам лучше знать, но он не мог не думать об услышанном. Скажи это любая другая женщина в труппе, он бы, вполне вероятно, не обратил внимания, но мисс Дольчи дружит с Элеонорой. — Энрико, ты же сопровождал униформистов на склад в воскресенье, — с трудом выдавил побледневший Браун. — Ну и что? — пожал плечами младший Ферруччи. — Я не заметил, как ты выходил оттуда. — Потому что ты разговаривал… — Энрико осекся. — Вот именно, — кивнул Холмс. — Слушайте, я не хочу тут повторять то, что сказал мне Джек, — сказал Браун. — Показания дам, но, надеюсь, в суде их повторять слово в слово не понадобится. Нора, ты бы поговорила с Джованни откровенно, что уж теперь-то... — А я еще заступался за нее, — пробормотал Энрико. — За кого ты заступался? — не понял силач. — Ты сестру как только не костерил. — Мистер Ферруччи имеет в виду мисс Дольчи. Только он не понимает разницу между жалостью и женским расположением, не правда ли, мисс Дольчи? Вы, конечно, не афишировали ухаживания Энрико, но вряд ли они доставляли вам удовольствие, а уж тем более для женщины неприятны любые прилюдные намеки о якобы отношениях со стороны надоедливого поклонника. — Это правда, — ответила мисс Дольчи, — прости, Нора, я терпела твоего брата только ради тебя. Мистер Холмс, девочка все-таки любит его и все ему прощала. — Энрико, посмотри на меня, — попросила Элеонора. Тот с трудом выполнил просьбу сестры. — Ты убил моего Джека? — спросила та с непередаваемым выражением скорби. Может, Энрико и был глупцом и эгоистом, но точно не законченным мерзавцем. Он опустил голову и закрыл лицо руками. — Вот ваш человек, Лестрейд, — тихо произнес Холмс. — Энрико Ферруччи, — инспектор достал наручники и подошел к першевику, — вы обвиняетесь в убийстве мистера Джека Компти. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, будет использовано против вас в суде. Энрико посмотрел на братьев, которые глядели прямо перед собой, встал и протянул руки. Только заплаканная сестра проводила его глазами до двери. — Через час представление, — сказал Джованни Ферруччи. — Пора успокоиться, Элеонора, сегодня ты наверху одна. — Послушайте совет врача, синьор Ферруччи, — вмешался я, — не рискуйте понапрасну. — Это наша работа, доктор, — ответил Джованни, вставая и подавая сестре руку. — Поговорите потом с ним, — шепнул я на ухо мисс Дольчи, — пусть покажет сестру врачу. — Обязательно, доктор, — кивнула та. Потрясенные цирковые стали расходиться, расстроенный директор Ричардсон только молча пожал нам руки, а Гудвин вызвался проводить до входа. — Вы могли бы приехать на днях на Бейкер-стрит, Леон? — спросил я. — Когда вам удобно. Только мне бы желательно знать заранее, чтобы тоже приехать к мистеру Холмсу. — Разве что в понедельник днем, доктор Уотсон. В выходные по два представления в день... Но если вы хотите попробовать помирить меня с отцом, то это напрасная трата времени, поверьте. Холмс покосился на него, но промолчал. — Мне хотелось бы побеседовать с вами, Леон, — сказал я, — в спокойной обстановке. Не о вашем отце. — После ланча будет удобно, сэр? — Приезжайте на ланч, Гудвин, — ответил за меня Холмс. Наш приятель согласился, мы попрощались с ним и поехали ужинать в «Диоген». — На вашем месте, Уотсон, я бы записал эту историю только для Майкрофта, но публиковать ее не стоит. Не особо-то я и проявил себя. — Но вы правильно сделали, что собрали участников драмы вместе, — возразил я. — Мне тоже казалось, что они постоянно чего-то не договаривают. Вот и мисс Дольчи совсем забыла о ссоре с Энрико. — Вряд ли она придавала особое значение словам, которые в сердцах бросила ему, — кивнул Холмс. — Я вот чего не пойму: почему такой опытный артист, как Компти, не почувствовал чего-то необычного, когда скользил вниз по шесту? Он ведь мог вовремя сжать ноги и предотвратить падение. — Энрико не мог отпилить от шеста кусок больше, чем половина длины рукояти, к тому же последние дни Компти постоянно нервничал, опасаясь, что его планам уехать с девушкой во Францию может что-то помешать. Возможно, он даже толком не высыпался — помните, силач упоминал, что видел свет в его номере? — Вполне вероятно,— согласился я. — И все же поражаюсь, с какой легкостью порой люди принимают решение лишить кого-нибудь жизни. — Погодите, — желчно усмехнулся Холмс, — Энрико еще станет утверждать, что вовсе не собирался убивать Компти, а только хотел напугать его. — И все же какая поразительная девушка Элеонора Феруччи, — не удержался я, — такая маленькая, хрупкая, но при этом стойкая и даже, не побоюсь этого слова, мужественная. Надеюсь, судьба ее пощадит в дальнейшем. — Обычно я не склонен проявлять сентиментальность, — после некоторой паузы кивнул мой друг, — но вынужден с вами полностью согласиться, дорогой Уотсон.

***

В понедельник я отправил после завтрака Мэри в гости к Айрин, принял утренних пациентов и поспешил на Бейкер-стрит. Холмс, как он сам сказал, решил «прикормить» Гудвина и ослабить его бдительность, поэтому отправил еще накануне вечером телеграмму Майкрофту с просьбой обеспечить «артиллеристскую подготовку», но не слишком масштабную, чтобы не отпугнуть нашего гостя. Итак, из «Диогена» нам доставили к ланчу телячий язык с черничным муссом, паштет и пирожки с различными начинками. Миссис Хадсон обеспечивала сервировку. Свои мысли по поводу игнорирования ее кулинарных талантов наша хозяйка не озвучивала, но на паштет смотрела как на врага номер один. Приехавший Гудвин с интересом окинул взглядом гостиную. — Еще года три назад, начитавшись ваших рассказов, доктор Уотсон, я искал повод, чтобы побывать в гостях у знаменитого сыщика. Но так и не смог ничего придумать. Никто вокруг меня не совершал преступлений. — А знакомство со мной, значит, поводом не являлось? — улыбнулся я. — Ну, не мог же я сказать «пригласите меня в гости», доктор. И потом... вы всегда общались со мной как со взрослым серьезным человеком, нельзя было признаваться, что меня ужасно интересуют такие несолидные вещи, как расследования! С тех пор я слегка повзрослел. — То есть расследования вас перестали интересовать? — усмехнулся Холмс. — Нет, я перестал этого стесняться. Не зря же ходил всю неделю за вами по пятам. Думал даже, что надоел вам, так что ваше приглашение меня очень порадовало. — Приятно это слышать, Гудвин, — ответил Холмс. — Прошу к столу. Тут только наш гость обратил внимание на этот предмет интерьера. Его глаза слегка расширились при виде изысков явно не домашней кухни, но он ограничился обычными в таких случаях фразами. Мы сели за стол, и я откупорил бутылку красного столового вина, которое тоже прислал Майкрофт. Уж не знаю, по какой причине — наверное, он сомневался в содержимом нашего погребца. — Как там дела в цирке? — спросил Холмс. — Поутихло? — Скорее наоборот, — покачал головой Гудвин, — первый шок прошел и все горячо обсуждают ситуацию. Першевики с сегодняшнего утра оценивают кандидатов в ученики, хотят взять сразу троих, выступать они пока не могут. Директор лихорадочно ищет ударный номер на летние месяцы... пока что поставил медведей на конец первого отделения. — А как себя чувствует Элеонора? — спросил я. — Брат намерен срочно найти ей мужа, сколько бы ему ни пришлось заплатить за это. Даже меня уговаривал... — Не легче ли потом выдавать ее за молодую вдову с ребенком где-нибудь на континенте? — хмыкнул Холмс. — Они же католики... ребенок должен родиться в браке, я думаю, что дело в нем, а не в сестре. Впрочем, не знаю, я отказался. Мне жениться... хм... не хочется. — Бедная девушка, — покачал я головой и осекся. — Словом, вы поняли, что я имел в виду. Гудвин неопределенно пожал плечами. — Но цирк — это цирк. Ее не выгнали из семьи, братья будут заботиться о ней, ее ребенок станет артистом. Возможно, будущий муж ее полюбит потом, случается и такое. — Полюбит ли она мужа, вот вопрос. А вы, друг мой, так и продолжите работать в оркестре? — Конечно, доктор. Что у меня-то могло измениться? Компти был моим близким приятелем... но даже другом я не могу его все же назвать. — Мне кажется, бряцать на пианино восточные мотивчики — это не совсем то, чего вы достойны, Гудвин, — заметил Холмс. — Работать санитаром в госпитале еще более странно в моем положении... — мотнул головой Гудвин, — это выглядело бы позерством, скажем так. А за роялем я просто зарабатываю на жизнь, сэр. Я видел, что Холмс хочет что-то сказать, но не решается — боится испортить весь наш план. Но он так хмурился и так пристально смотрел на Гудвина, что тот сказал — видимо, на всякий случай: — Я еще при прошлой нашей встрече просил вас не пытаться помирить меня с отцом. — Ну, не мне вмешиваться в ваши семейные дела, однако я все же прошу меня выслушать, а уж решение потом принимайте сами. Разумеется, сейчас примирение между вами невозможно… — Ни сейчас, ни потом! — Подождите, Гудвин, не перебивайте. Уотсон вот в курсе моих семейных дел и лучше, чем кто бы то ни было, знает, что для меня тоже непросто поднимать эту тему. У нас с вами есть кое-что общее — мы оба рано потеряли наших матерей. Но у меня были очень тяжелые отношения с отцом — с детства. Можно сказать, что я никогда не знал, что такое отцовская любовь. А вы до последнего прискорбного случая, думаю, вряд ли бы могли сомневаться, что отец вас любит. — Сочувствую вам, сэр, но я никогда не задумывался о том, любит ли меня отец... и важно ли мне, чтобы меня любили в принципе. Сейчас я знаю точно: мне, после известных вам событий, не нужно, чтобы отец меня любил. Но я хочу, чтобы он уважал меня. А этого никогда не было. Впрочем, всю жизнь он содержал меня — следовательно, имел право решать, что я должен делать и как поступать. Сейчас я решаю сам. — Тем не менее отец у вас один. Когда вы полностью встанете на ноги, Гудвин, подумайте об этом. Чтобы потом не жалеть, когда будет уже поздно. — Ну, вряд ли моему отцу когда-либо понадобится моя помощь, — ответил Гудвин. — Мне сложно такое представить. И один он уж точно не останется, мистер Холмс, не сомневаюсь в этом. Конечно, если вдруг случится что-то невероятное, я не позволю ему остаться без куска хлеба. Но мне действительно сложно такое представить. Я благодарен, джентльмены, что вас... м-м-м... тронула моя невеселая история, но со мной все хорошо. Я молод, полон сил, имею возможность зарабатывать и содержать себя. Я не могу стать выдающимся музыкантом, но и стыдно мне не будет. — Все же не разбрасывайтесь любовью, Гудвин. Любому, чтобы чувствовать себя счастливым, нужно быть уверенным, что его любит хотя бы один человек на свете. Ваш отец... — Я был уверен, — перебил его довольно резко Гудвин, — что моя невеста любит меня. Мой отец своим поступком лишил меня именно этой уверенности. Холмс слегка болезненно поморщился и кивнул мне. — Собственно, мы попросили вас прийти не для того, чтобы призывать помириться с отцом, — сказал я. — У меня к вам деловое предложение. Разумеется, музыка — это не ваше призвание, несмотря на талант. Вы должны закончить медицинское образование. — Вы лучше всех знаете, доктор Уотсон, насколько это нереально. Я обдумывал ситуацию с точки зрения «пойду работать в госпиталь и постепенно...» Но увы, учиться и работать одновременно невозможно. К тому же я собирался стать именно хирургом, а хирургу нужны руки практически не меньше, скорее даже больше, чем музыканту. Пару лет санитаром — и уже никакой хирургии... Да ладно, доктор, не переживайте. Я уже смирился с ситуацией. — Это все понятно, но потому я и сказал, что у меня к вам деловое предложение. — Надо сказать, что я, разумеется, обналичил чек Гудвина-старшего, внес деньги в свой банк и выписал уже другой чек на ту же сумму. — Я хочу дать вам взаймы. Уверяю вас, я могу себе это позволить. Сумма достаточная, чтобы вы могли закончить обучение. Гудвин явно был ошарашен. Видимо, ничего подобного не приходило ему в голову, потому что он даже не догадался вежливо поблагодарить за предложение, а некоторое время просто смотрел на меня, очевидно не зная, что сказать. — Но зачем вам это, доктор? — наконец спросил он. — Затем, что хирургия — ваше призвание. У нас не так много по-настоящему хороших врачей, чтобы ими можно было разбрасываться. Я ваш коллега и испытываю к вам уважение и как врач, и просто как человек. — Ну, пока что уважать меня особо не за что. Будь я сыном, допустим, мистера Холмса, я понял бы, но мой отец, при всем уважении, не близкий друг вам... — Вы себе противоречите, мой мальчик, — сказал я и поймал слегка удивленный таким обращением взгляд Холмса. — Я предпочитаю уважать не за заслуги, не за талант даже, я уважаю людей изначально. Мое уважение не надо заслуживать, хотя вполне можно потерять. Вы его не потеряли. Что же касается хирургии, то, вы знаете, я тоже хирург... был, скажем так. Я стал врачом общей практики, и хотя могу при случае оперировать, но очень хорошо понимаю, что, в силу разных причин, не смогу стать выдающимся хирургом, я просто неплохой, может быть, даже очень неплохой доктор. Но вы — другое дело. Я знаю вас несколько лет, я видел вас в анатомическом театре, я навел о вас справки сейчас и знаю мнение ваших преподавателей. Вы можете стать выдающимся хирургом, значит — должны им стать. — Послушайте доктора Уотсона, молодой человек, — прибавил Холмс. — И не думайте о деньгах. Я подтверждаю, что доктор может себе позволить вложить их в ваше образование. Соглашайтесь. Понимая, что Гудвин не знает, как поступить, я протянул ему чек. Он бросил взгляд на цифру и с некоторым смятением посмотрел на меня, перевел взгляд на Холмса. Тот кивнул. — Вы легко сможете отдать эту сумму в течение десяти лет после окончания обучения, — сказал я. Гудвин наконец решился и взял чек. — Обещаю, доктор, — голос его слегка дрогнул, — что буду учиться так интенсивно и работать так много, что смогу отдать долг значительно раньше. Хотя вашим должником я, конечно, останусь навсегда. — Не вздумайте перетруждаться, — шутливо погрозил я пальцем. — И не экономьте на себе. Хирург должен хорошо питаться и быть полным сил. Когда Гудвин ушел, я вопросительно посмотрел на Холмса, который выглядел недовольным. — Что? — немного резко спросил он. — Лишил его отец уверенности, видишь ли. Посмотрел бы я потом на Гудвина с рогами под самую притолоку. Куда бы делась тогда его уверенность? — Вы немного пристрастны, дорогой, — мягко возразил я. — Да я и не спорю. И да, черт возьми, я завидую. Имею право! Позднейшая приписка доктора Уотсона Энрико Ферруччи был повешен за убийство Джека Компти. Остальное семейство нашло учеников и уехало на континент. О дальнейшей судьбе першевиков я узнал от мисс Дольчи, с которой Элеонора сохранила дружеские отношения и переписывалась, исправно сообщая о всех перипетиях своей судьбы. Во Франции брат все-таки нашел ей мужа — весьма подходящего, еще не старого, но стоящего одной ногой в могиле. Бывший цирковой жонглер вследствие тяжелой болезни утратил работоспособность. Бедняге не хватало денег на жизнь, его взяли в семью, обеспечили медицинскую поддержку и уход. Элеонора стала вдовой, едва успев родить. Чтобы не обременять семью, она придумала себе новую профессию — стала заниматься гимнастикой с дамами, желающими вернуть себе былую красоту после родов. Понемногу число ее клиенток все увеличивалось, индивидуальные занятия сменились групповыми, и Элеонора наняла начинающую пианистку, чтобы та аккомпанировала и задавала ритм. У пианистки был старший брат — вполне перспективный инженер-путеец. Словом, дальнейшая судьба Элеоноры сложилась наилучшим образом. Гудвин благополучно завершил обучение и вынужден был работать в Бартсе под началом собственного отца. К тому времени он убедил себя, что теперь отцу есть за что его уважать. Они вполне мирно общаются по части медицины, я регулярно перевожу Гудвину-старшему те деньги, что возвращает мне Гудвин-младший. Есть надежда, что деловое общение между отцом и сыном со временем перейдет в родственное.