Охотник на оленей

Джон Уотсон Начиналась операция излишне сложно, на мой взгляд. Но не мне было указывать Майкрофту и Грею, что и как делать. Я по-прежнему не верил, что за нами может кто-то следить. Однако сначала нас с Холмсом, уже готовых изображать Пристли и Говарда, отвезли в частном экипаже на станцию — насколько возможно подальше от Лондона. Там нас поселили в гостиницу под подложными именами, самыми банальными — Смит и Коллинз. Холмс почти не менял внешность, лишь приготовил запас маленьких бинтовых валиков, перевязанных ниткой, чтобы вставить в ложбинки на верхней челюсти, между боковыми резцами и вторыми премолярами. У Пристли верхняя челюсть была более развита, чем нижняя. Мы надеялись, что Поунк фотографий химика не видел, но мог иметь словесное описание внешности. Что касается меня, то я гладко зачесал волосы и впервые в жизни напомадил их — хорошо еще, что тем составом на основе пчелиного воска, каким обычно пользовался Холмс. Уже поздно вечером Грей лично привез на станцию Джеки. Мальчика было не узнать — отмытый, коротко подстриженный, переодетый в костюм тезки, точно подогнанный по фигуре. Руки тоже привели в порядок, только подушечки пальцев оставались потемневшими, но на этот счет у нас имелось объяснение. Джеки подошел к делу очень ответственно — все расспрашивал Холмса, как ему себя вести. Особенно меня поразило замечание, что Джек Пристли крайне редко моргает. — А что мне делать, сэр, если этот доктор вздумает проверять, точно ли я ничего не замечаю вокруг? А вдруг он сделает вот так? — и Джеки хлопнул в ладоши прямо перед носом Холмса. — Действительно, — пробормотал тот, инстинктивно отшатнувшись. — Ну, тогда кричи. Только не надо сейчас репетировать, — прибавил он поспешно. — Знаешь, как будешь кричать? На одной ноте, но с чувством. Джеки рассмеялся. — Посерьезней, дружок, — покачал головой Холмс. — У меня с собой коробочка с порошком для чистки серебра, пара ложек и кусочки фланели, — сказал я. — Мы тебя быстро займем делом, Джек. Видимо, хозяин гостиницы был не случайным человеком. Внезапное появление мальчика ни у кого не вызвало вопросов. Нам, как ни в чем не бывало, подали ужин, потом мы разошлись по спальням — Джеки ночевал со мной, а Холмс — в соседнем номере. Утром мы поднялись, оделись, выпили чаю и как раз успели сесть в поезд до Лондона — в купе первого класса, заранее полностью выкупленное ведомством Майкрофта. — Прибудем в Лондон к ланчу, поедим в отеле, — сказал Холмс, — там мы тоже должны создать видимость обычной жизни. Теперь, Джек, начинай вести себя, как полагается по роли. Приезжаем мы скоро, и, как только поезд прибудет на вокзал, мистер Говард отправится нанимать экипаж, займется нашим багажом, потом я выведу тебя из купе. Держи меня за руку, по сторонам не смотри и вообще всячески демонстрируй полное безразличие к окружающему. — Да, папа, — вяло отозвался Джеки. Я бы усмехнулся в усы, только их у меня больше не было. Холмс лишь погладил мальчика по голове. Бедный ребенок, ему пришлось молчать всю дорогу до вокзала, сидеть, смотреть в одну точку и иногда раскачиваться из стороны в сторону. Наконец мы прибыли в Лондон. Я нашел четырехместный экипаж — совершенно случайный, нанял носильщика, потом давал кучеру указания, как разместить багаж. Приготовив все к поездке, я подошел к двери в купе и открыл ее. — Экипаж подан, сэр. — Хорошо, Говард, — ответил Холмс и вывел за руку Джеки. Тот с точностью выполнил все указания — представляю, каких усилий стоило ребенку не крутить головой и не смотреть на пассажиров, на вагоны и паровоз. Но, вполне возможно, что Джек слегка подустал и проголодался, и не мог дождаться, когда мы приедем в отель. В вестибюле сначала я держал мальчика за ощутимо вспотевшую ладонь, пока Холмс расписывался в книге постояльцев, потом передал ребенка на попечение «отца» и тоже расписался. Собственно, нам сняли два номера, совмещенных. Мне пришлось посуетиться, давая указания лакею насчет вещей. Джеки при этом сидел на стуле и не шевелился. Когда мы наконец остались одни, он подошел к кровати и мешком свалился на нее. — Потерпи, малыш, — я ободряюще похлопал его по плечу. — Ты молодец, и скоро ланч. С ним и правда не задержались, слава богу. Разумеется, Джек не умел нормально пользоваться ножом, и за одну совместную трапезу с юным Коллинзом он бы не смог освоить навык. Я заложил Джеку салфетку за ворот курточки, порезал ему куриное филе на кусочки и убрал нож. Мальчик едва заметно вздохнул, взял вилку в правую руку и принялся медленно есть, вяло пережевывая пищу. Лицо его внезапно сморщилось. — Что такое? — встревожился я. — Ну вку-у-усно же! — заныл Джеки. — Успокойся! — твердо сказал Холмс. — Держи лицо. Джеки постарался есть аккуратно и медленно, на лице его застыло выражение полной покорности судьбе. — А можно мне десерт? Ну, пожалуйста! Джек сладкого не ест, но можно сейчас? — После завершения дела я свожу тебя в кондитерскую, и ты сможешь заказать себе все, что захочешь. Но сейчас и затем в пансионе Поунка придется потерпеть. А чтобы тебе было полегче, мы с мистером Говардом обойдемся без десерта. Верно, мистер Говард? — Терпеть не могу пирогов, — кивнул я. — Тем более в отелях. Мы наконец поели, после чего Холмс отправил телеграмму психиатру. Ответ мы получили через полчаса: «Жду вас с мальчиком завтра в одиннадцать утра. Пришлю экипаж в десять. Поунк». Холмс бросил бланк на стол. — Можешь отдыхать, Джеки, но веди себя тихо. — Хорошо. А мы все время будем торчать здесь, сэр? — Понимаю, что ты не привык сидеть в четырех стенах, но потерпи. Тем более мы по легенде три дня ехали в поезде. Джеки, это все не игра, а серьезное дело. Зато ты отоспишься. И перестань говорить «сэр». Мальчики часто так обращаются к отцам, но ты так не делаешь. Ты очень долго жил за границей. Джеки деловито кивнул. Он оказался на редкость покладистым: немного поспал, потом взял несколько листков бумаги, карандаш и долго что-то рисовал у себя в комнате. Какие-то человечки, отдаленно похожие на рыцарей, сражались с чудовищами. Для мальчика это стало способом убить время, и он совершенно спокойно отнесся к тому, что Холмс потом сжег листки в камине. Утром мы позавтракали, причем Джеки вел себя за столом идеально. Наконец мы абсолютно подготовились к первому раунду и отправились к Поунку в его экипаже, прибывшем точно в срок. Странная выдалась поездка: все трое молчали, будто набрали в рот воды. Джек сидел рядом с Холмсом, буравя взглядом пуговицу на моем жилете и моргая изредка. Хорошо еще, что жил Поунк не слишком далеко — дорога заняла около часа. Местечко выглядело живописно, застроенное свободно стоящими виллами и домами буржуа, в окружении садов за высокими изгородями. Дом Поунка стоял особняком — скорее всего, чтобы обеспечить уединение для пациентов. Двухэтажный особнячок окружал уютный (на мой взгляд, до приторности уютный) сад. Само здание делилось на небольшую центральную часть с претенциозным портиком и два крыла. Экипаж обогнул клумбу посреди гравиевой площадки и остановился. Холмс быстро проглотил скопившуюся во рту слюну, поправил языком бинтовые валики — и тут дверь экипажа как раз распахнулась. Холмс вышел первым, затем подал руку, и я мягко подтолкнул Джека в нужном направлении, буквально передав его «отцу». В холле нас встретил дворецкий, и следом за ним мы проследовали вглубь дома, пока не оказались в кабинете Поунка. Собственно, о назначении комнаты свидетельствовал разве что письменный стол и небольшая этажерка с несколькими книгами на верхней полке и непонятным набором предметов на остальных. Комната была обставлена скорее как гостиная — комфортная и демонстрирующая доход хозяина, но больше напоминавшая помещение в дорогом отеле, чем в жилом доме. У нас было несколько мгновений, чтобы осмотреться, прежде чем отворилась дверь поодаль от письменного стола и в кабинет вошел сам Поунк. Его внешность несколько удивила меня. Он не слишком походил на врача: высокий, сутуловатый, с ранними залысинами, да и выглядел старше своих лет. — Мистер Пристли, рад видеть вас, господа, — доктор оказался обладателем красивого, хорошо поставленного баритона. — Доктор Поунк, — отозвался Холмс, — позвольте представить вам моего сына Джека Пристли и его воспитателя мистера Говарда. Говард, это доктор Поунк. — Оставим церемонии, — прервал Поунк. — Проходите, джентльмены, присаживайтесь. Мне показалось не совсем учтивым со стороны доктора не протянуть руки воспитателю мальчика, но, в конце концов, кто я такой, чтобы настаивать? Холмс расположился в кресле, а я подвел Джека за руку к дивану, усадил и сам сел рядом. К чести Джека, надо сказать, он вообще не посмотрел на Поунка, когда тот вошел. — Вы должны понимать, доктор, — начал Холмс, — что мне было крайне нелегко решиться приехать к вам. — Никакая информация о вашей частной жизни никогда не просочится за стены этого особняка, — слегка высокопарно ответил Поунк. — Я понимаю ваше стремление жить замкнуто, хотя должен сразу сказать: детей, подобных Джеку, я видел не единожды, и чаще всего это очень способные и умные дети, которых всего лишь надо сначала понять, а потом помочь им раскрыть свой потенциал. На лице Холмса промелькнуло почти страдальческое выражение, он посмотрел на «сына», чей взгляд в одну точку сейчас меньше всего намекал на любой «потенциал». Поунк же вообще, казалось, не обращал внимания на мальчика, как будто тот был пустым местом. — Джек уж точно не похож на тех дурачков, которые не в состоянии даже ложку до рта донести, — пробормотал Холмс, — но ваши слова кажутся мне фантастичными. — Видите ли, мистер Пристли, я уже несколько лет наблюдаю именно за такими детьми. И заметил некоторые особенности. Часто их поведение зависит от того, что они едят, например, или какие именно физические нагрузки несут. В письме вы высказывали вполне справедливые опасения относительно лекарств, которыми не хотите пичкать ребенка. Я понимаю вас как химика, — Поунк вдруг бросил быстрый взгляд на руки моего друга с непроходящими пятнами от реактивов, — и обещаю, что любые лекарства мальчику я назначу только с вашего личного ведома, а сперва мы обойдемся без препаратов. Начнем с диеты и игр. — Мы стараемся не давать Джеку сладкого, — сказал Холмс. — Я давно заметил, что сладкое действует на него возбуждающе. — Вы абсолютно правы, мистер Пристли, именно так и бывает обычно. Прекрасно, что мы так хорошо понимаем друг друга. Что обычно ест Джек? — вдруг обратился Поунк прямо ко мне, и я едва не вздрогнул от его пронзительного взгляда. — У него нет особых предпочтений в еде, доктор, — ответил я. — Когда Джеку что-то не нравится, он просто оставляет это на тарелке нетронутым — вот и все. Он ест то, что обычно готовят кухарки в Италии, если кратко. Из фруктов предпочитает апельсины. — Большое количество пасты? — поинтересовался Поунк, доставая что-то из ящика стола. Мы с Холмсом одновременно закивали. Внезапно Поунк встал, подошел к дивану и присел на корточки перед мальчиком. — Выбери, что тебе больше нравится, Джек, — сказал он негромко и протянул ладонь. На ней лежали детский игрушечный солдатик и обычный небольшой бисквит. Джек уставился на ладонь Поунка, очевидно не зная, как поступить правильно. У меня сердце ухнуло куда-то вниз. Но мальчик наконец решился, взял бисквит и тут же сунул его в рот. Доктор кивнул, встал и прошел к этажерке в углу. С нижней полки он взял классический такой медный тазик для бритья, наподобие того, что носил на голове Дон-Кихот, и вернулся с ним к дивану. Столешница скрывала нижние полки, и я усмехнулся про себя — нет ли на этажерке еще и двууголки Наполеона? Тазик же почему-то оказался на треть заполненным фасолью. — Смотри, Джек. Я кладу это сюда, — Поунк поместил солдатика в тазик и зарыл в фасоль, водя в ней рукой. — Он там, внутри, достань его, пожалуйста, и тогда возьмешь себе. Джек сунул руку в фасоль и какое-то время копался там, наконец извлек игрушку и протянул доктору. — Возьми себе, — повторил тот, не вставая с корточек. Тогда Джек протянул фигурку мне и сказал: — Еще. Я понял и, забрав у Поунка тазик, «закопал» солдатика еще раз. — Давай поиграем, Джек. Ищи. Поунк улыбнулся, довольно кивнул и встал, возвращаясь к Холмсу. Мы с Джеком продолжили играть, вслушиваясь в их дальнейшую беседу. — И что это означает, доктор? — спросил Холмс. — А что означает, когда мы льем чай в молоко? — Ну, лично я давно уже отвык от чая с молоком. Но вообще это традиция. — А если сироп в воду? — Видимо, получится сладкая вода? Куда вы клоните, доктор? — Вот именно, мистер Пристли, сладкая вода или чай с молоком в первом случае, не так ли? Вы спросили меня, что это означает. Я пытаюсь ответить вам. Чай с молоком означает только чай с молоком. Он не должен и не может означать ничего иного, если вы слили только чай и молоко. Ваш сын отличается от других детей, я знакомлюсь с ним и узнаю, на что и как он реагирует. Это самое начало работы, мистер Пристли, и я уверен, что результат вас порадует. Хотите прогуляться, Говард? — Если мистер Пристли сочтет это приемлемым, доктор, — ответил я спокойно, хотя внутри у меня все кипело. — Пусть учитель погуляет с Джеком в саду, мистер Пристли, — согласился Поунк. — А вы расскажете мне подробно о мальчике. — Джек, пойди погуляй с мистером Говардом, — кивнул Холмс, повернувшись к нам. Джек продолжал рыться в тазике с фасолью. — Мы возьмем это с собой, Джек, — сказал я. Мальчик сделал вид, что не слышит, достал солдатика и снова протянул мне. — Если сейчас сменить игру на прогулку, — вздохнул я, — потом сложно будет успокоить Джека. Поверьте, доктор, мне можно доверять, а Джек точно не из болтливых. Разговаривайте спокойно, мы вас не слушаем. — Если так уж необходимо, мы с вами сами можем куда-то перейти, доктор Поунк, — подхватил Холмс. — Никакой необходимости, — улыбнулся психиатр. — Расскажите обо всех привычках мальчика, сэр. Следующий час мы с Джеком играли в выкапывание солдатика из фасоли, а Холмс рассказывал доктору все о предпочтениях Джека Пристли. — Что ж, — подытожил наконец Поунк, — завтра вы переезжаете сюда, господа. Думаю, нам понадобится около месяца, мистер Пристли, и тогда вы увидите, как меняется ваш мальчик, и если в дальнейшем будете придерживаться моих рекомендаций, все наладится. Сейчас Тоумс покажет ваши комнаты. Учитель, конечно, может остаться с мальчиком, но в доме два лакея и две горничные, так что иная собственная прислуга не нужна. Поунк не спрашивал согласия «Пристли», он все решил за пациента сам, и отчего-то мне, как врачу, это показалось даже правильным. Доктор, надо отдать ему должное, обладал какой-то неуловимой харизмой — думаю, окажись мы на самом деле пациентами, согласились бы без малейших возражений. Впрочем, и сейчас у нас тоже не было особого выбора. Поунк позвонил в колокольчик, и на зов хозяина явился дворецкий. — Тоумс, покажите мистеру Пристли комнаты. Холмс кивком поблагодарил доктора и встал, следом за ним — я, поставил тазик на диван и взял мальчика за руку. — Пойдем, Джек. Тот продолжал сидеть, вцепившись в диван. — Джек, — я наклонился к нему, — мы потом вернемся и поиграем еще. Это совсем ненадолго. Доктор хочет, чтобы ты увидел, где будешь жить. — Может, Говарду с мальчиком остаться тут, сэр? — как бы засомневавшись, спросил Холмс. — До завтра остаться? — одними губами улыбнулся Поунк. — Да, конечно, вы правы, простите, — кажется, я покраснел от досады, что, в принципе, вполне подходило для ситуации. — Джек, пойдем, дружок. Мы вернемся завтра, и ты поиграешь с доктором. Я попробовал взять мальчика за руку, и тут он выкинул такой фортель, которого я никак от него не ожидал. Нет, я помнил о договоренности между ним и Холмсом, что делать в той или иной ситуации, но все же едва не вздрогнул от неожиданности, когда мальчик вдруг раскрыл рот и закричал без всякого выражения, будто просто тянул одну ноту: — А-а-а! Мне стоило немалых усилий, чтобы не выдать растерянности. Я быстро вытащил из кармана ложку и кусочек фланели. — На, Джек, смотри, что у меня есть. Мальчик мгновенно перестал кричать, взял ложку и, согнувшись, принялся натирать ее тряпочкой. Поунк смотрел на эту сцену с интересом исследователя, но молчал. Получив вожделенную ложку, Джек охотно пошел рядом со мной — я направлял его мягкими прикосновениями к плечу. — Прошу сюда, господа, — важно произнес дворецкий. В дверях кабинета Холмс растерянно обернулся. — До завтра, доктор Поунк, — пробормотал он, — спасибо вам. «Светило» только милостиво кивнул в ответ. Дворецкий провел нас на первый этаж левого крыла и показал удобные и отлично обставленные апартаменты. Гостиная — небольшая, но уютная, отличная спальня для «мистера Пристли», спальня для мальчика. — Ну, вам мы поставим дополнительную кровать, мистер Говард, — скривив губы, изрек дворецкий, когда узнал, что учителю необходимо находиться при подопечном. После уверений Холмса, что комнаты отличные и нас все устраивает, просьб передать благодарность доктору Поунку et cetera, мы очутились на свободе и вздохнули полной грудью. В Лондон ехали во все том же экипаже Поунка, поэтому не было речи, чтобы свободно беседовать. Оказавшись в экипаже, Джек молча сунул мне ложку и фланель в руку, свернулся калачиком на сиденье и закрыл глаза. Я ласково похлопал его по плечу. — Вы уж потерпите, Говард, дружище, — только и сказал Холмс, — это ведь ради Джека. — После этих слов он сменил во рту бинтовые валики и поморщился. — Да ничего страшного, Пристли, — отозвался я, подмигнув. И тут экипаж наконец тронулся с места. Обратный путь показался нам более долгим — видимо, из-за усталости. Джек в конце концов уснул на сиденье, я придерживал его за плечо, чтобы он случайно не свалился на пол. Холмс сидел закрыв глаза и скрестив руки на груди. Ко времени ланча мы, конечно, опоздали, но преимущество отелей такого уровня в том, что вам подадут еду по первому требованию. Стоило немного утолить голод, как аппетит у нас с Холмсом пропал, но не пропал у Джека. Что ж, растущий детский организм требовал хорошего питания. Не знаю, как Холмс, а я чувствовал себя донельзя утомленным — мне будто сделали кровопускание. Моего друга же больше раздражало бездействие и ожидание. Но оказалось, он взял с собой книгу, и это — безобразие! — был роман Жюля Верна «Робур-завоеватель» на французском. — Почему он? — удивился я. — Вообще-то я позаимствовал книгу у Пристли, — ответил Холмс и показал мне экслибрис на форзаце. — Надо же, — пробормотал я. Джек молча поглядывал то на Холмса, то на меня. — Говард, хотите я вам почитаю? — усмехнулся мой друг. — Пожалуй, — несколько неуверенно отозвался я. — Уложите Джека отдыхать и сами ложитесь, я скоро приду. Тут я все понял. Холмс решил развлечь (а скорее — усыпить) мальчика, чтобы тот не страдал часами от необходимости придерживаться заданной роли. Мне особо не пришлось уговаривать Джека прилечь — ему явно никто никогда не читал вслух. Когда Холмс вошел с книгой в нашу с мальчиком комнату, мы уже приготовились «внимать». Холмс знал французский в совершенстве, да и читал, пусть с не с такой скоростью, как брат, но достаточно быстро, так что он просто переводил нам с листа. Джек слушал, вытаращив глаза от удивления, хотя книга, конечно, была сложновата для ребенка его возраста. Однако усталость брала свое, и членов Уэлдонского ученого общества еще не успели похитить, как Джек крепко уснул. Да и у меня, признаться, слипались глаза. Холмс закрыл книгу, ласково улыбнулся, кивнул и вышел из спальни. Шерлок Холмс Дневная и вечерняя терапии с помощью Жюля Верна и здоровый сон произвели чудо: утром Уотсон с Джеком выглядели значительно лучше. После завтрака мы собрали все вещи и покинули отель. Экипаж Поунка, как и его жилище, прямо кричал о богатстве владельца: он был совершенно новый, но все же изготовлен не на заказ — во время вчерашней поездки от нечего делать я внимательно осмотрел его изнутри и заметил, что обивку сидений меняли — с синей на бордовую. Дорога уже не показалась нам такой длинной, как накануне. Уотсон сидел нахмурившись, Джек — с закрытыми глазами. Я же размышлял о Поунке. То, что он говорил вчера, показалось мне вполне разумным. Возможно, он и правда занимался изучением детей, вроде младшего Пристли. Пока что я не замечал в его поведении ничего подозрительного — не исключено, что он, в нашем случае, готов был выступить в роли доброго самаритянина — ради сугубо научного интереса. На первый взгляд, нрав Поунка показался мне надменным и бесцеремонным, но вряд ли он вел себя подобным образом с пациентами, раз уж они выкладывали кругленькие суммы за лечение. Другое дело — люди ниже рангом. Однако обращение доктора с «Говардом» намекало, что происхождением он, скорее всего, похвастаться не может — слишком нарочито демонстрировал разницу между собой и простым учителем. Поунк вполне определенно обозначил сроки нашего пребывания в доме. Если планы его далеко не дружелюбные, то что он задумал? Какой интерес может питать психиатр к химику, занимающемуся бездымным порохом? Пока я не мог нащупать ни единой нити. Поунк, несомненно, обожал производить на пациентов и их родственников эффект. То, как он вчера разговаривал со мной, как тщательно выстраивал «мизансцену», как постоянно ставил себя на некий пьедестал, выдавало в нем человека самовлюбленного и жаждущего внимания и признания. Мистеру Грею следовало бы побольше разузнать о нем, о его прошлом, о репутации во врачебной среде. Тех мизерных сведений, которые смог с чужих слов предоставить Уотсон, было недостаточно. Потому что зависть коллег к чужому успеху — это, в общем-то, не криминал. Но я не исключал того, что, пока мы находимся в санатории, люди Майкрофта займутся более тщательным изучением Поунка. Когда мы покидали отель, я, ведя себя естественно, не приглядывался к окружающим, поэтому не мог утверждать, следил ли за нами кто-то, или опекал человек Майкрофта, или то и другое вместе. Что ж, я разложил все, что знал, по полочкам и, когда выглянул наконец в окно экипажа, мы уже въезжали на дорогу, ведущую к дому Поунка. Я кивнул Уотсону, тот осторожно погладил Джеки по плечу и тихо сказал: — Скоро мы будем у доктора, дорогой. Джеки открыл глаза и произнес себе под нос: — Солдатик. — Да, верно, — улыбнулся Уотсон, входя в роль заботливого педагога, — уверен, что доктор придумает много интересных занятий для тебя. Нас встретил дворецкий в сопровождении лакеев, которые тут же занялись нашим багажом. Мы отправились в подготовленные апартаменты. Кровать для Уотсона в комнате Джека уже поставили. — Ланч, сэр, вам подадут в вашей гостиной, — важно вещал дворецкий, — доктор Поунк просил извинить его и уведомить вас, сэр, что он никогда не ест с пациентами и их родственниками. Для вашего сына, сэр, уже назначена особая диета. — Передайте доктору Поунку, что я ему очень благодарен за гостеприимство и помощь, — ответил я, — и вовсе не хочу его стеснять и вынуждать менять привычки. — Рядом с приемной, где вы вчера беседовали с доктором, сэр, находится небольшая библиотека, предназначенная для гостей, там вы можете свободно брать книги. — Тут дворецкий взглянул на Уотсона и, словно вспомнив что-то, добавил: — Разумеется, это касается и вас, мистер Говард. Джеки во время нашего диалога сидел на стуле и безразлично смотрел в одну точку. Какое-то время Уотсон был занят тем, что приглядывал за лакеями, раскладывавшим по шкафам вещи, а я просто сидел у окна и курил. До ланча оставалось, собственно, не так уж много времени.

***

Джеку подали отварную курицу с овощами на пару. При виде такой неаппетитной еды у него слегка дернулась бровь. Он аккуратно выбрал всю морковь, горошек, бесстрастно отодвинул в сторону цветную капусту. Курицу он, разумеется, съел. На наши с Уотсоном тарелки он старался не смотреть. Во время ланча мы находились в комнате одни, решительно отказавшись от обслуживания со стороны лакея, так что, поев, Джек спокойно вышел из-за стола и скрылся у себя в комнате. Минут через тридцать лакей принес записку от доктора, что он ждет Джека у себя в кабинете. Уотсон увел мальчика, но буквально через пять минут вернулся один. — Поунк сказал, что будет работать с мальчиком наедине, — сказал он. — Логично. Будем надеяться, что Джеки справится, — тихо ответил я. — Схожу-ка я в библиотеку, Говард, — прибавил я громче и подмигнул. — А вы позовите лакея — он неправильно разложил мои рубашки в шкафу. Займитесь этим, дружище. — Хорошо, мистер Пристли, — кивнул Уотсон, поняв мой намек. Оставив его выуживать сведения из лакея, я отправился в библиотеку рядом с кабинетом Поунка. В коридоре было пусто, я шел свободно, не стараясь ступать тише. Очутившись в библиотеке, я внимательно изучил книги. Судя по их набору, у Поунка лечились и дамы, и образованные джентльмены, и просто толстосумы. Книги стояли подборками — любовные романы, классические произведения, немного трудов по истории, пара полок книг на французском и немецком языках. Некоторые тома стояли так и не разрезанными — их ни разу не читали. Я также не нашел ни одной книги по медицине — следовательно, Поунк вообще не пользовался содержимым шкафов, а свое собрание хранил в другом крыле. Подумав, я взял томик Марка Твена, чтобы Уотсон почитал Джеку «Тома Сойера». «Говард» сам себе выберет книгу, а у меня в теории в чемодане лежал недочитанный Жюль Верн. Покинув библиотеку, я вернулся в холл. Из хозяйского крыла как раз выходила горничная с ведром и шваброй. При виде меня она отошла в угол, в тень. Я сделал вид, что не заметил девушку. Кажется, я провел в библиотеке достаточно времени, чтобы лакей успел устранить несуществующие недостатки, а Уотсон с ним успел поговорить. Так что я вернулся в наши апартаменты. Уотсон сидел в кресле, положил ногу на ногу и лениво покачивал носком ботинка. — Как успехи? — спросил я. — Что-нибудь удалось узнать? — Не так чтобы много, разумеется. Но удочку я закинул. Браун — неплохой малый, вежливый и дружелюбный. Разумеется, он обращался ко мне как подобает, поначалу расстроился, что как-то не так выполнил ваши распоряжения, сэ-э-эр, — усмехнувшись, протянул Уотсон, — но я уверил его, что вы не сердитесь, просто привыкли к определенной системе. Систему теперь будете осваивать сами — мне пришлось импровизировать. Браун сказал пару слов о том, какой славный у вас мальчуган. Я спросил его, часто ли в доме гостили семьи с такого рода детьми. При Брауне, а он работает на Поунка уже три года, такие дети жили тут пять раз, следовательно, наш эскулап не солгал на этот счет — он действительно изучает подобные отклонения в развитии. Я поинтересовался насчет комнат на втором этаже. Они предназначаются для одиноких пациентов, а эти — для семей. Собственно, Браун прислуживает именно пациентам, когда таковые живут в доме. И без работы не сидит. А второй лакей, Грин, целиком находится в распоряжении Поунка. Поэтому, как выразился, Браун, дворецкий его реже «шпыняет». — Вы спросили что-нибудь о дворецком? — Разумеется. Он у Поунка служит чуть больше года. Прежний внезапно уволился по неизвестной причине. — А вот это интересно, — заметил я. — Дворецкий уволился, а новый оставил прежнюю прислугу? — Я не уточнил, — покачал головой Уотсон, — слишком уж настойчивыми выглядели бы расспросы. Но судя по Брауну, получается, что так. — Хорошо, — ответил я. — Подождем Джека, узнаем, что там с ним проделывал Поунк. Потом погуляем по саду, пожалуй. Мальчик у нас засиделся в четырех стенах. Минут через сорок явился Браун и попросил «Говарда» забрать мальчика из кабинета доктора. — Доктор Поунк просил передать, сэр, — добавил он, обращаясь ко мне, — что второй сеанс состоится за два часа до ужина. А завтра в половине одиннадцатого он ждет вас, сэр, у себя в кабинете, чтобы поделиться… поделиться… чтобы потолковать о вашем сыне, сэр. — Хорошо, Браун, — кивнул я. — Говард, прошу вас, приведите Джека. Когда Уотсон привел мальчика, тот первым делом растер себе лицо ладонями. Разумеется, он устал сохранять одно и то же выражение. — Иди, Джеки, умойся и тебе полегчает, — шепнул Уотсон. Для настоящего младшего Пристли постоянное мытье рук и умывание являлись обычным поведением. Джеки чинно сходил в ванную и вскоре вернулся. — Рассказывай, — тихо сказал я, усадив его в кресло. — Трудно пришлось? — Ой, не знаю. Не смеяться трудно. Я же видел Джека, — шептал мальчик, — он совсем не дурачок. А с ним, со мной то есть, играют так странно. Доктор взял сперва три красных шарика и три синих. И положил так — красный-синий-красный-синий. А потом перемешал и дал мне. Я положил так же, как он. Потом он положил по цветам. Три и три. Я повторил. А он говорит: «А придумай, как еще можно положить?» Ну, я и положил красный, потом все синие, а потом два красных. Он так обрадовался, словно я не человек, а кошка какая-то неразумная — и вдруг сумел. Потом стал шарик класть в разные места. Сказал: «Отвернись, я спрячу, а ты найдешь». Я не стал отворачиваться, просто глаза закрыл. Так он меня стал спрашивать, почему я не отвернулся. Но я не ответил. Молчал и все. Я так-то и не знаю, почему не отвернулся, на самом деле. — Неплохо-неплохо, — потер я руки. — Правильно сделал, что не отвернулся. Настоящий Джек бы не послушался и не ответил. Одно дело — игра, совсем другое — подчиниться постороннему. И что же — весь час играли с шариками? — Нет, папа. Он еще задавал вопросы. Но я ни на один не ответил. Делал вид, что вообще не слышу его. Спрашивал, помню ли я свою маму, люблю ли папу, куда мы с папой ходим, что папа любит делать по вечерам. А, и еще, покупает ли папа мне хорошие подарки. Я в это время взял шарики и стал их раскладывать по-всякому, хоть он и не просил. Я ведь не должен был отвечать? — Разумеется, не должен, сынок, — я потрепал Джека по голове. — Хочешь погулять в саду? — Хотеть-то хочу, но что я там буду делать? — Ну, поначалу ты просто разомнешься, прогуляешься, подышишь свежим воздухом. Мы и сами-то еще не видели сад. Возможно, тут есть что-то подходящее для занятий таких детей, как ты. Будем ориентироваться по обстановке. Надевай кепи и пойдем.

***

Сад Поунка выглядел весьма любопытно. Одну четвертую его часть отвели под хозяйственные постройки и огородили деревянным заборчиком. Остальные три четверти располагались со стороны фасада и огибали хозяйское крыло. Большинство дорожек хорошо просматривалось из окон дома. Поначалу мы просто прогуливались без цели. Джек держал Уотсона за руку и шел равнодушный ко всему. И тут мы набрели на небольшую площадку, засыпанную гравием, окруженную по периметру кустарником и деревьями. Тут стояли две скамьи, а в центре красовались чем-то заполненные вазоны. Нам самим стало любопытно, и мы подвели Джека ближе. Один вазон был заполнен корой — отборной мульчёй, если уж точно, второй — речной галькой, третий — палочками, прутиками, четвертый — спилами, одинаковыми по ширине, но разными по диаметру. Из дома, если постараться, можно было увидеть, что происходит на площадке, так что приходилось проявлять осторожность. — Посмотри, как интересно, — сказал я Джеку, наклонившись к его уху. — Мы сейчас с Говардом сядем на скамью, а ты сначала постой у вазонов. Затем займись чем-то однообразным. Хотя ты можешь и что-то построить из всего этого. — Угу, — тихонько отозвался Джек. Мы с Уотсоном сели на скамью, мальчик остался стоять, разглядывая содержимое вазонов. Наконец он выбрал самый большой спил и уложил его возле вазона на гравий. Сверху поставил второй — поменьше диаметром. Ближайшие полчаса, пока мы с Уотсоном тихо беседовали, Джеки построил целый замок. — Очень талантливый мальчик, — заметил я. — Обратите внимание, его строение симметрично, а камешки по диаметру спилов разложены строго по размеру от большего к меньшему и на равных расстояниях. — Верно, — отозвался Уотсон, — настоящий Джек точно так и строил бы. — Итак, что мы имеем на сегодняшний день, друг мой? — спросил я. — Как вы видите ситуацию? — Ну, пока что никто не вымогает у вас, то есть у Пристли, деньги. Хотя наш приятель-химик, окажись он тут, уже согласился бы сам раскрыть свой кошелек перед Поунком. Но тот все же по-настоящему пытается лечить мальчика. Я вот еще понаблюдаю, какая диета предлагается Джеку. Что касается дома, то прислуга выглядит вполне обычно, на головорезов никто не похож. Единственное, что кажется странным, и то с натяжкой, это смена дворецкого. — Увы, ничего не могу пока добавить к сказанному вами, Уотсон. Рассчитываю на завтрашнюю беседу с Поунком. К чаю Джеки подали запеченные фрукты. Следовательно, Поунк исключал и сахар, и любые мучные изделия. Вечерний сеанс не принес ничего нового — доктор продолжил свои игры и расспросы. Джек охотно перекладывал шарики и кубики, но старательно отмалчивался. Потом мы поужинали, и настал черед «Тома Сойера». Признаться, я вообще его не читал. В двадцать два года меня такие книги не интересовали, разумеется. Так что я тоже с удовольствием слушал Уотсона, а потом и сменил его. Джек, как мог, держался в рамках роли, старательно натирая ложку, чтобы как-то унять эмоции. — Тебе интересно, Джек? — не выдержал и спросил Уотсон. — Очень, мистер Говард. Утренний разговор с Поунком не вылился ни во что путное. Откровенно говоря, я вообще не понял, зачем он меня приглашал для беседы. И у меня сложилось впечатление, что и сам Поунк чувствовал себя не в своей тарелке. Он вдруг принялся любезничать со мной, расписывал, какой у меня замечательный мальчик, говорил, что случай непростой, но мы добьемся успеха. Я растроганно внимал, то и дело принимался благодарить, выдумывая, как любой родитель на моем месте, что чувствую благотворное влияние доктора. Наконец меня отпустили. Потянулся еще один бесконечный день. Во время сеансов мы с Уотсоном, как могли, производили разведку на местности. Прислуга нас мало интересовала — самые обычные лакеи, самые обычные горничные, разве что дворецкий напыщенный, что твой Мальволио. Но мы обнаружили, что в доме живут еще двое, которые попались нам во время прогулки совершенно случайно. Два здоровенных молодых парня внезапно вынырнули из-за поворота дорожки. Поздоровались они с нами вежливо, представились здешними санитарами, сокрушенно покачали головой, видя полное равнодушие Джека, и поспешили в дом. — Должно быть, ходили в деревню по делам, — предположил Уотсон, когда мы расположились на скамейке в облюбованном уголке сада, а Джек принялся достраивать свой замок, к которому со вчерашнего дня никто не прикоснулся. — Работы для них сейчас нет. — Полагаю, вы правы, — кивнул я. — До деревни сколько? Мили четыре, я думаю. Кстати, в деревне уже дежурит человек Макдональда. — Даже так? — Вы думали, нас оставят тут без поддержки? — Но деревенские же сразу опознают чужака, — Уотсон покачал головой. — Там неплохая гостиница, а после того, как пейзажи Гримшоу стали популярны, сюда частенько приезжают художники. Возможно, сам он писал свои бесконечные изгороди и не тут, но они очень похожи. Да и рельеф местности подходящий. — Звучит несколько фантастично. Надо ведь еще найти человека, который сможет хоть что-то намалевать на холсте и сойти за художника. — Да что далеко ходить? — усмехнулся я. — Вы знаете, что Хопкинс обожает писать маслом? — Не может быть! Вы меня разыгрываете! — Уотсон даже поморщился. — Клянусь, я не шучу! Между прочим, как любитель, он весьма неплох. Так что сейчас он, полагаю, тщательно выписывает деревенскую улицу, поглядывая в сторону почты. Потом мы с Джеком сходили посмотреть на «лошадок», к которым мальчик не проявил никакого интереса, да это и понятно — где-где, а в Лондоне полно лошадей. На вопрос конюха, а не хочет ли юный джентльмен угостить яблоком гнедую Рози, как наиболее тихую и послушную, Джек ответил упорным молчанием. Но мы с Уотсоном с удовольствием по очереди погладили лошадей по мордам: один гладил, второй — держал мальчика за руку. Как и вчерашний, нынешний день тоже прошел впустую. К шарикам и кубикам прибавились разноцветные кольца для серсо, в которые нужно было раскладывать остальные фигуры, сообразно форме и цвету. Том уже успел удрать с Геком на остров и даже со славой воскреснуть. Наступило утро третьего дня. Дом жил своей жизнью. Доставили утреннюю почту, нам принесли «Таймс» и «Дейли телеграф». Мы позавтракали, и через полчаса Джека пригласили на сеанс. Уотсон отвел его и вернулся. — Сколько мы тут еще проторчим? — спросил он, хмурясь. — Если в ближайшие двое суток ничего не изменится, поеду в деревню и отправлю телеграмму Майкрофту. Пусть он решает, что нам делать дальше. Что называется, я накаркал. Минут через пятнадцать в дверь постучали. В комнату вошел Браун. — Простите, господа. Мистер Говард, доктор просит вас срочно в кабинет. С ложкой. Не знаю, что это значит. — Хорошо, сейчас, — Уотсон поспешно встал и вышел вслед за лакеем. Я подумал, что Джек побоялся в чем-то ошибиться и решил прекратить сеанс единственным доступным для него способом. Крик мальчика, разумеется, не достиг бы наших комнат. Наконец дверь отворилась. Я, не оборачиваясь, спросил: — Ну что, Говард, Джек успокоился? И тут почувствовал резкий укол в плечо. Я успел вскочить с кресла, успел увидеть перед собой высокую размытую фигуру, но тут же погрузился в беспамятство.

***

Очнулся я в совершенной темноте и не сразу понял, на каком свете нахожусь. Моя рука соскользнула вниз, я тут же нащупал край дивана. В первый момент я испытал прилив паники, когда подумал, а что мне, собственно, вкололи? Постепенно глаза привыкли к темноте, и я определил, в какой стороне окна — ставни закрыли снаружи, но в паре мест сквозь щель еле брезжил свет. Потом я поздравил себя, что валики над деснами мне ничуть не повредили, утер слюну, стекавшую изо рта, нашарил в кармане коробочку со свежими бинтами, заменил, а использованные сунул в щель между сиденьем и спинкой. Потом я попытался сесть. Голова кружилась, болела, меня слегка подташнивало. Не успел я решить, что мне делать, как в двери повернули ключ. Следом выдвинулась чья-то рука, держащая лампу с экраном. Луч тут же направили в мою сторону, и мне пришлось зажмуриться. — Оставайтесь, где вы есть, мистер Пристли, — услышал я голос Поунка. — Что это значит? — пробормотал я. — Где мой сын? Где Говард? — Они уехали. Поунк подошел к столу, поставил на него лампу, продолжая светить мне в лицо. — Что за чушь? Как уехали? — продолжал бормотать я, что получалось у меня более чем достоверно, так как язык с трудом слушался. — Вот так. Сели в экипаж — не без помощи, конечно, — и уехали. Я ничего не ответил, постарался придать лицу обезумевшее выражение, глядя в сторону. — И только я знаю, куда именно, — добавил Поунк. — Это… это же похищение… — выдавил я, чувствуя, как поневоле обливаюсь холодным потом. — Можно и так сказать, мистер Пристли. Скажите: вы человек разумный, правда? Я дернулся, пытаясь встать, но тут же рухнул обратно на диван — в полосе света появилась рука, держащая револьвер. — Тихо-тихо. Резкие движения вам не на пользу. — Рука исчезла в тени. — Но зачем? — почти шепнул я. — Вы же и так получили бы от меня деньги за лечение… вы же… а доктор ли вы вообще? — Доктор. Уверяю вас, самый настоящий. Но и у докторов случаются плохие дни, мистер Пристли. Так бы я взял с вас тысячи три, полагаю, учитывая сроки лечения. Но мне внезапно потребовалась куда большая сумма. Внезапно понадобилась. Что же случилось? Ведь день начинался мирно. Разве что дело в утренней почте… — Как печально, мистер Пристли, что мне внезапно придется сниматься с насиженных мест, — продолжал Поунк, — вы же мне поможете, правда? У вас такой славный мальчуган. Я бы с удовольствием работал с ним и дальше, но увы, не могу. И все же я не хочу, чтобы биография юного Джека Пристли так печально прервалась. — Не трогайте Джека! — крикнул я, насколько хватило сил, и тут же невольно сжал голову руками. — Не трону, если будете вести себя хорошо. Голос Поунка оказывал на мою больную голову странное действие, я почувствовал куда большую заторможенность, чем от побочного действия препарата, который мне вкололи. — Я все сделаю, только скажите, что, — поспешил я ответить, чтобы не растерять способность соображать здраво. — Вот и славно. Помогите мне, мистер Пристли, а я помогу вам. Для начала обговорим сумму. Двадцать тысяч меня устроят. — Сколько?.. Машинальная попытка посмотреть в сторону Поунка — и мне пришлось зажмуриться. Под закрытыми веками загорелись два желтых пятна. — Вам эта сумма по силам. — Да, но ведь… я же… о господи… — Понимаю, вам придется обратиться в банк в Лондоне, чтобы там связались с вашим итальянским банком, а те бы провели операцию по переводу нужной суммы. Кстати, я бы предпочел полторы тысячи в золотых гинеях. Ведь в столичном банке вас в лицо не знают, верно? Отвечайте! — внезапно рявкнул Поунк. — Нет, не знают!.. Не кричите, мне больно… — жалобно всхлипнул я. — Ну вот, а у вас с собой, наверняка, есть все необходимые документы… — Нет! — сжав голову ладонями взвизгнул я. — Нет! Я вам не верю. Я все сделаю сам! — Успокойтесь, мистер Пристли, не нервничайте. Сами — так сами. Разумеется, я буду вас сопровождать. Поверьте, я не злодей. Как только вы получите деньги, мы вернемся сюда, соберем мои вещи и отправимся за вашим мальчиком. В нужном месте я вас высажу, скажу, в каком направлении идти. Вы дойдете до нужного места и получите своего сына целым и невредимым, и даже учителя в придачу. Хочется верить, что он не натворит там глупостей, пока дожидается вас. Я, конечно, позабочусь, чтобы вы вели себя в банке хорошо. Но если вы совершите хоть малейшую глупость, а в нужный день мои люди не получат от меня сигнал, что дела наши пошли на лад, то вам придется распрощаться с мальчишкой. — Я понял, пожалуйста, не причиняйте Джеку вреда, не трогайте моего мальчика! — я сделал движение, будто собирался сползти с дивана и встать на колени. — Фу, — раздалось в ответ. — Сидите спокойно, мистер Пристли! Обойдемся без сцен. Я сейчас покину вас, а вы отдохните. Ведите себя тихо, как мышь. Мне бы не хотелось накачивать вас препаратами или связывать. Давайте вести себя, как цивилизованные люди. Скоро я за вами приду. Он встал и взял со стола лампу. Получается, он хотел оставить меня в темноте. Представляю, что сейчас творилось бы с настоящим Пристли. Но этой паузе я только порадовался — будет хоть какое-то время, чтобы собраться с мыслями. Когда Поунк вышел и запер дверь, я ощупью добрался до ближайшего окна и приподнял раму. Мой перочинный нож лежал в багаже, я бы мог найти его и взломать ставни, но зачем? Или я совершенно не понимаю собственного брата, или с банком у него тоже есть связь. Так что скоро меня там увидят люди Майкрофта. Но зачем Поунк тянет время? Итак, Уотсона и Джека куда-то увезли силой… нет, их, вероятно, тоже усыпили. Все это явно проделали санитары — значит, в доме сейчас их нет. Уотсон — умница, он продолжит играть свою роль. Зачем Поунк тянет время?... Боже мой, никогда еще мой мозг так не походил на проржавленный механизм! Почему Поунк ведет себя так нелогично, как полный идиот? Что случилось утром? Почему вдруг он собирается податься в бега? Лечил бы и дальше мальчика, взял бы честно заработанный гонорар… Мысли не желали выстраиваться в стройную цепочку. Внезапно я сообразил, что экипаж у Поунка один. Вряд ли им правил кучер. Скорее всего, один из санитаров. Времени на то, чтобы раздобыть экипаж на замену, ведь не было. Следовательно, Поунк отправил свой. А значит ему нужно, чтобы кто-то сходил в деревню, нанял бы другой — например, в гостинице. Под благовидным предлогом, вроде внезапно охромевшей лошади. — Где Тоумс? — внезапно донесся до меня со стороны крыльца резкий голос Поунка. — Не знаю, сэр, — это отвечал Браун. — В доме его нет. Вот новость — дворецкий исчез. Ведь не его же отправили в деревню, а личного лакея хозяина, раз Браун тут. — Сэр, а почему ставни... — начал Браун. — Не твоего ума дело! Ступай отсюда, — приказал Поунк. — Займись сюртуком. Мне оставалось только надеяться, что Макдональд не станет спешить, не вздумает арестовать Поунка раньше, чем тот сообщит мне место, где держат Уотсона и мальчика. День в запасе у меня точно есть — ведь никто полторы тысячи золотом не выдаст сразу. Поунк это тоже должен понимать. И все же я никак не мог объяснить его поведение. Никаких намеков на выведывание секретов, ничего похожего — банальное вымогательство. До чего вульгарно! Неужели Майкрофт ошибался на его счет? За окном послышался звук подъезжающего экипажа. — Наконец-то! — вновь раздраженно заговорил Поунк. — Что так долго, Грин? А вы почему здесь оказались? Как это понимать, Тоумс? Ответа дворецкого я не слышал, но услышал окрик Поунка: — Мне сейчас некогда! Кажется, дворецкий что-то быстро говорил хозяину. — Ладно, идемте в приемную, только быстро! Наступила тишина. Итак, сейчас за мной придут. Несколько минут на то, чтобы «Пристли» привел себя в приличный вид, взял документы. Сколько времени я провалялся на этом чертовом диване? Если рассуждать здраво, видимо, приличный джентльмен, потратив на дорогу час, еще может посетить банк. И вдруг я услышал, как возница понукает лошадь, а экипаж трогается с места. Это что за новости? Я добрался до двери и заглянул в замочную скважину. Ключ, к счастью, Поунк забрал с собой, когда уходил. Я разглядел кусочек холла. Вот мелькнул подол горничной и пропал, потом мимо двери прошел Браун. До меня доносились звуки голосов, но слов я разобрать не мог. Голосов становилось все больше. Стали долетать отдельные слова: «хозяину скажите», «сам иди, не хочу, чтобы меня уволили». Такое ощущение, что в холле собралась едва ли не вся прислуга. Они продолжали пререкаться, но, кажется, нашли смельчака, который рискнул пойти в кабинет доктора. Пауза затянулась, и тут — истошный женский крик, топот, вопли. Я выпрямился и принялся барабанить в дверь. — Откройте! Откройте немедленно! — Сэр? — к двери подбежал Браун. — Мистер Пристли, это вы, сэр? — Откройте эту чертову дверь! — Ключа нет, сэр, а хозяин… — Ключ у Поунка! Или высадите ее, она открывается внутрь. — Хозяина убили, сэр! Это Тоумс, точно он! — Что? — я даже сделал шаг назад, услышав такое. Давешний приступ страха вновь накрыл меня. Поунка нет в живых, и некому сообщить мне, где прячут Уотсона с мальчиком. А санитары вовремя не получат от хозяина сигнал, и бог знает, на что решатся. Браун, кажется, опомнился, позвал на помощь Грина, и вдвоем лакеи высадили дверь. Я, шатаясь, вышел в холл. — Сэр, что с вами? — Браун поддержал меня под руку. — А где мистер Говард? Где мальчик? Тут я выплюнул на пол чертовы валики, прямо под ноги лакею. Он осоловело уставился на них. — Слушайте внимательно, Браун! — я схватил его за плечи. — Бегите в деревню за полицией. Немедленно! Скажете, что случилось. И скажете, что в доме Шерлок Холмс. — А?.. — переспросил лакей. Это выглядело бы комично, если бы не катастрофичность положения. — Бегите, Браун! Ради всего святого, бегите! Браун послушался. Остальная прислуга — лакей Поунка, две горничных — одна заплаканная, кухарка, посудомойка, даже кучер, оставшийся не у дел, — все они толпились в холле, как брошенное на произвол судьбы стадо, и смотрели на меня в испуге, будто на Лазаря, вышедшего на свет из пещеры. — Ваше имя Грин, верно? — спросил я у второго лакея. — Да, сэр. — Заприте половину Поунка и принесите мне ключи от всех дверей в доме. — А вы правда Шерлок Холмс? — Да черт бы вас побрал! — заорал я, и меня качнуло. Тут одна из горничных быстро сбегала в комнату и вынесла в холл стул. — Садитесь, сэр. Вам нехорошо? Принести вам воды? — засуетилась она. — Да, спасибо. Грин, действуйте! Остальные разойдитесь по своим комнатам, пожалуйста. И не волнуйтесь. Ничего со стороны закона вам не грозит. Вскоре горничная вернулась со стаканом воды, я с жадностью осушил его. — Как ваше имя, мисс? — Молли, сэр, — ответила девушка, глядя на меня сквозь слезы. — Это вы обнаружили тело? — Да, сэр, — девушка всхлипнула. — Успокойтесь, Молли. Вы такая храбрая. Ступайте к себе. Попозже я побеседую с вами и с вашей подругой, как ее зовут? — Нэлл, сэр. Кухарка — Мардж Стоун, кучер у нас — Заккари Стоун, они муж и жена, — стала перечислять Молли. — Спасибо, милая, ступайте. Что так Грин долго? — пробормотал я себе под нос. — Может, он ключи ищет? — предположила Молли, так и не сдвинувшись с места. — Они ведь хранились у дворецкого. Ну, и у хозяина тоже, сэр, но Грин же туда не пойдет. — Вы думаете, я свалюсь со стула, дорогуша? — Нет, сэр, — девушка слабо улыбнулась. — Просто с вами не так страшно. А вон Грин бежит. — Запер, сэр! — отрапортовал лакей и вручил мне связку. — Простите, пришлось пошарить у гада Тоумса в ящиках. — Отлично, Грин. А сейчас вы пройдете со мной в кабинет хозяина… — Зачем, сэр? Боже упаси, сэр! — Вы просто побудете в дверях — в качестве свидетеля, что я ничего не переставлял в кабинете, понимаете? Я пока что не имел дел с вашей местной полицией, а когда еще приедет инспектор из Лондона! Довольно редкий случай, когда расследовать нечего: убийца всем известен и при всех покинул место преступления. Поунку ничто уже не могло помочь, я больше бы беспокоился о судьбе деревенского кучера. Выстрела никто не слышал, так что, еще не зайдя в кабинет, я полагал, что Поунка зарезали. Тот лежал на спине возле дивана, раскинув руки. Причем головой к двери в коридор. Сначала я даже не заметил никакой крови на бордовом ковре. Перевернув тело на бок, я увидел, что вся кровь впиталась в густой ворс и что я ошибся совсем немного: Поунка не зарезали, а закололи — чем-то длинным, вроде заточки или стилета. Поунк должен был упасть ничком, но убийца, вероятно, удержал его и опустил на спину, тело прикрыло рану, своей тяжестью удерживая ток крови. Я вернул тело в прежнее положение и вышел, уведя за собой лакея. — Грин, позовите ко мне конюха, — попросил я. — И откройте ставни, пожалуйста. Вскоре я сидел в кресле в освещенной солнцем гостиной и беседовал с Заккари Стоуном. — Да если бы я знал, сэр, зачем им экипаж! — говорил конюх, теребя в руках кепи. — Роджерс пришел ко мне… когда ж… да где-то через полчаса после завтрака и сказал, что хозяин поручил ему и остальным важное дело, и что Сандерс сам прекрасно справится с лошадьми. Он и правда мог. Когда работы нет… не было, с больными-то, вечно у меня на конюшне ошивался — лошадей страсть как любит. Ну вот, и Роджерс говорит: «Ступай, Заккари, отдыхай». А куда я пойду-то? Ну, я понял, что у них какие-то секреты и все же ушел на сеновал. Лежу, слышу, как они там возятся. И носятся туда-сюда, туда-сюда. А потом Роджерс и говорит: «Оба готовы. Сандерс, подгоняй экипаж». Ну, а куда подгоняй? Уж наверное, к черному ходу. Думаю, если они оба у конюшни, то зачем к главному входу экипаж-то подавать? Я не знаю, что они там делали, но уехали не сразу. Роджерс открывал деревянные ворота, за которыми старая дорога, потом закрывал. Потом они уехали. — Куда ведет эта старая дорога? — спросил я, думая о том, что дождя не было уже четыре дня и никаких следов я не найду. — На Борхэмвуд, сэр. Я чуть не застонал. Если я правильно помнил карту, а я был уверен, что правильно, дорога там разделялась на три ветки, и пойми, куда увезли Уотсона с Джеком — что на запад, что на восток, что на север — деревни, деревни и еще раз деревни. Отпустив кучера, я взял лист бумаги, перо, достал карманные часы, положил их перед собой и стал просчитывать время, которое занял мой разговор с Поунком и дальнейшие события, учитывая, что сейчас было четверть пятого. Получается, я проспал целых четыре часа. За четыре часа, если Уотсону тоже вкололи снотворное, похитители могли уехать далеко, но вряд ли все же. Наверняка, Поунк давно знал о месте, где сейчас укрывались санитары — разумеется, до поры до времени знал только в теории, не планируя похищения заранее. Ему пришлось действовать быстро (знать бы еще, по какой причине), и что он мог предпринять? Это или его собственность, или собственность одного из санитаров. Стоило подробнее расспросить хотя бы лакеев, но что-то подсказывало мне, что санитары прекрасно довольствовались обществом друг друга и не якшались с прислугой. Я еще раз взглянул на часы. Браун — крепкий парень, но все же не марафонец, а бежать ему в гору, да еще с полицией разбираться. Прошло не так много времени, на самом деле, но мне казалось, что уже миновали часы. Я взял связку ключей и пошел искать комнаты прислуги. Грин опять составил мне компанию в качестве свидетеля. Мы отперли хозяйское крыло, и первым делом я прошелся по анфиладе комнат. Личная гостиная, большой кабинет с библиотекой — в глаза сразу бросился вместительный сейф в углу у письменного стола, спальня, ванная комната. — Где хозяин хранил ключи от сейфа? — спросил я Грина. — Не знаю, сэр. Один ключ он все время носил на цепочке от часов, но вряд ли он к сейфу-то подойдет. — Возможно, от ящика стола. Пойдете со мной в приемную или тут покараулите? — Можно, я тут, сэр? Я даже лучше в гостиную выйду. — Ладно, ждите. Для начала я все же сходил в хозяйскую спальню и позаимствовал из комода простыню, потом прошел через холл в приемную, снял с цепочки Поунка ключ и прикрыл тело. Когда я подошел ближе к столу в кабинете, то увидел скрытую до поры роскошным письменным прибором пепельницу с пеплом от сожженного листа бумаги. — Здесь часто наводили порядок? — спросил я Грина. — На столе у хозяина никогда не лежали бумаги, он их прятал, и девушки прибирались тут каждый день. — Итак… — я сел на стул и посмотрел на ящики стола. Два из них оказались незапертыми, но там ничего важного не хранилось: бумага для писем, конверты, бумага для рукописей, тетради — Поунк явно любил добротную и дорогую канцелярщину и покупал ее в Лондоне. Я отпер третий ящик и обнаружил там потайное отделение с ключами от сейфа, а так же записную книжку Поунка, которую быстро пролистал. На последних страницах шли заметки о сеансах с Джеки. Мальчик отлично справлялся, судя по ним — Поунк ни разу не заподозрил симуляцию, но, кажется, у него складывалось впечатление, что никаких скрытых талантов у мальчика нет. «Запущенный случай», — значилось во вчерашней записи. Взяв ключи от сейфа, я задумался: ждать полицию или вскрыть его сейчас? Уже совсем скоро должен был приехать местный сержант, но каждая минута ценилась на вес золота. Я отпер дверь сейфа и выругался. За ней шла вторая, с кодовым замком. — Грин, у Поунка был стетоскоп? — А? — Ну, такая штука, которой доктора выслушивают больных? — Не знаю, сэр. Но всякие врачебные штуки хозяин хранил вон в том шкафу. Определенно я действовал слишком заторможено, или мне так казалось. Стетоскоп нашелся на удивление быстро — старенький, правда, но ничего… Я занялся сейфом. — Ой, сэр, а вы что же… вы взломщик? — усмехнулся лакей. — А говорили, что сыщик. — Заткнитесь, Грин! — гаркнул я. — Сыщик должен уметь то же, что и преступник. Стойте молча, а еще лучше сядьте вон… в кресло. Первая цифра оказалась двойкой, я записал ее карандашом на клочке бумаги, не слишком полагаясь сейчас на память. Дальше, как ни странно, последовала четверка. Тут я подумал, что Поунк вряд ли мог так сглупить, но проверить стоило. — Грин, когда у Поунка день рождения? — Пятнадцатого марта, сэр. — Мда… ну, что ж, значит, он не совсем идиот… Ладно. Но мне пришлось еще раз в этом удостовериться, когда комбинация 246810 не подошла. Прошло еще пять минут, прежде чем нутро сейфа отозвалось на ноль. Два четыре ноль один — мимо. Два четыре ноль два — есть! И все же это подозрительно напоминало дату. Что случилось двадцать четвертого февраля, или кто мог родиться в этот день? Да кто угодно! Какой-нибудь троюродный дядюшка Поунка. — И как это понимать? — раздался вдруг зычный голос с порога кабинета. Полиция вечно является не вовремя. Я вынул оливы стетоскопа из ушей и повесил его на шею. Потом спокойно достал из кармана портсигар, спички и закурил папиросу. — А вы не спешили прибыть на место убийства, сержант, — сказал я, глядя на нашивки лысого детины с пышными усами. — Как ваша фамилия? — Бронкс, мистер. А вы, как мне сказали, Шерлок Холмс? Да неужели? А где же тогда доктор Уотсон? — Его похитили, так же как и мальчика, который с нами выполнял важное правительственное поручение, — ответил я, выпуская дым. — Так почему вы не поторопились? — Допустим, я вам поверю, сэр. Мы торопились, но по дороге обнаружили труп кучера из гостиницы. Его закололи, сэр. — Следовало думать, что Тоумс, если это вообще настоящая фамилия, не оставит свидетеля. У тела вы, надо полагать, оставили констебля? — Да, сэр. Еще один со мной. — Хорошо. Пошлите его в деревню… — Что?! — Пошлите его в деревню, в гостинице должен остановиться художник из Лондона — это сержант Хопкинс из Скотланд-Ярда. Возможно, он уже в курсе случившегося, но все же предупредите его. Он вызовет из Лондона инспектора Макдональда и его людей. Сержанту потребовалось несколько секунд, чтобы обдумать мои слова, но он кивнул и вышел из кабинета. Я не успел вернуться к прерванному занятию. Сержант вновь появился на пороге. — Бронкс, в чем дело? — Там из деревни джентльмен прискакал, говорит, что он сержант Хопкинс из Лондона. — Зовите его! — воскликнул я. — Чего вы ждете? — Я тут, мистер Холмс. Стэнли Хопкинс ловко обогнул Бронса и поспешил ко мне. — Здравствуйте, сэр. Я с чувством тряхнул его руку. — Слава богу, Хопкинс. Телеграмму дали? — Конечно. Я как раз рисовал очередной этюд и видел лакея, бегущего к участку. Я сразу понял, что в доме неладно. Кинулся на почту, и пока писал телеграмму, туда дошли вести, потому что лакей уже на пороге участка принялся орать про убийство. — Надеюсь, Мак сразу отправит сообщение моему брату. — Наверняка, сэр. А где доктор Уотсон? — спросил Хопкинс. Конечно, он слышал об убийстве, но никак не о похищении. Я кратко ввел его в курс дела и особо подчеркнул, что времени в запасе осталось мало. Молодое лицо Хопкинса выразило живейшее участие. — Чем я могу помочь, сэр? — Опросите прислугу. Не слышал ли кто из них, как один из санитаров упоминал о родственниках в деревне, или о недвижимости, о чем-то подобном. А я пока вскрою сейф Поунка. Осталось две цифры. — Есть, сэр! — ответил Хопкинс и отправился выполнять мое распоряжение. — А с телами что делать? — спросил Бронкс. — Тела никуда не денутся. Подождем Скотланд-Ярд. Пошлите вашего второго констебля к телу кучера — как бы деревенские не набежали. Отпустив Грина, я окинул взглядом кабинет. Ряды книжных шкафов закрывали собой практически все стены. Только над камином висели гравюры, да еще на стене над сейфом одна, практически скрытая развесистой пальмой в кадке. На столе не было фотографий — вообще ни одной. Я встал и прошелся по комнате. Посмотрел на гравюры над камином — кажется, у Поунка наблюдалась слабость к семнадцатому столетию. Гравюра с уголком Версаля, портрет Декарта… вроде бы в феврале умер, но какого числа? Я бросился к книжным полкам, нашел энциклопедический словарь. Декарт… Декарт… нет, умер одиннадцатого февраля. Кто тут у Поунка еще? Паскаль. Нет, июнь и август, это я помнил. Репродукция с картины Пуссена. Ну, у него дата рождения не известна вообще, умер в ноябре. Не найдя ничего подходящего над камином, я перешел к пальме. Сквозь ее листья проглядывало лицо молодого Людовика XIV. Нет, не он — сентябрь. И это было бы слишком даже для идиота — повесить такую явную подсказку прямо над сейфом. Пришлось бросить энциклопедию на стол и вернуться к обычному способу взлома. Итак, 24 02. К несчастью, у меня опять разболелась голова и слегка шумело в ушах. Может, Хопкинса попросить? А я бы поговорил с прислугой. Подойдя к звонку, я дернул шнур. Мне пришлось повторить это трижды, прежде чем на мой зов прибежал Грин. — Будьте добры, позовите сюда сержанта Хопкинса, — попросил я. — Сию минуту, сэр, — и лакей умчался. — Что-то случилось, мистер Холмс? — встревоженный Хопкинс вскоре появился в кабинете. — Да вот… — указал я на сейф, — в ушах шумит после той гадости, что мне вкололи. Четыре цифры у меня уже есть, осталось две. Попробуете себя в роли взломщика, дружище? — Попробую, конечно, вы только скажите, что делать. Я уступил место Хопкинсу и передал ему стетоскоп. — Я нашел 24 02. Пытался было отыскать подсказку во всех этих гравюрах. Обычно люди все же подбирают код, который для них что-то значит. Скорее видят нечто перед глазами, нечто памятное. Фотографию родственника, к примеру. Но тут нет никого и ничего, что как-то было связано с двадцать четвертым февраля. Тем более он, — я указал на Людовика. — Это может быть дата, связанная с ним, конечно, — задумчиво произнес Хопкинс, глядя на гравюру. — Но вообще, это Лебрен. — То есть? Это Людовик. — Ну, это гравюра со знаменитого портрета кисти Лебрена. — О боже! — я схватил энциклопедию и принялся судорожно листать страницы. — Вот… Шарль Лебрен, двадцать четвертое февраля тысяча шестьсот девятнадцатого года. Вы умница, Хопкинс! — Спасибо, сэр, — улыбнулся тот и набрал код 240219. — Есть, сэр! Подошло! Он открыл дверь сейфа и присвистнул. Я заглянул через его плечо. Господи, сколько же тут было бумаг! Сейф был набит ими под завязку. — Ну, большинство бумаг тут — истории болезней, наверное, — предположил Хопкинс. — Возможно, — согласился я, увидев аккуратные папки. — А что мы хотим найти? — Купчую на какой-нибудь коттедж или дом, но и то вряд ли. Однако потом все эти бумаги потребуют тщательного изучения. Мак должен их вывезти. Заперев сейф, шифр от которого разгадали, мы прошли в общую комнату прислуги, где все сидели за овальным столом и терпеливо ждали возвращения Хопкинса. При моем появлении тревога среди лакеев и горничных слегка усилилась. Полчаса мы с сержантом убили на то, чтобы попытаться расшевелить их память, но все, как один уверяли, что почти не общались с санитарами Поунка, а если и случалось поговорить, то чаще всего, что называется, «ни о чем». Потом мы прошли на кухню, где вовсю работала кухарка — ведь ей предстояло кормить куда больше народа, чем обычно. Ей уже сообщили, что вскоре из Лондона прибудет большой наряд полиции. — Уж чай-то я подам, хоть и поздно для него. Да и господ сержантов надо накормить, и инспектора этого, который приедет. Уж скоро смеркаться начнет, — ворчала миссис Стоун. — А уж про вас я вообще молчу, сэр. В чем душа держится. Сооружая горы сэндвичей, она, тем не менее, сообщила хоть какие-то сведения. Оказывается, санитар по фамилии Роджерс перед отъездом, сославшись на распоряжение доктора, совершил набег на кладовую, взял окорок, сыр, корзину яиц, картошку, коробку с чаем и хлеб. Значит, санитары обеспечили себя провизией на первые сутки и что-нибудь наверняка дадут от щедрот Уотсону и мальчику. Запасы, сделанные ими, немного успокоили меня и по другому поводу: санитары собирались сторожить пленников, а Поунк, видимо, говорил правду, когда выдвигал мне условия по освобождению Уотсона и Джека. Затем мы с Хопкинсом отправились в комнату дворецкого, чтобы произвести обыск, и были озадачены, потому что не нашли ничего, что как-то характеризовало Тоумса, как человека. Более того — мы не нашли ни единого клочка бумаги, относящегося к нему лично. Только амбарные книги, счета, и прочее в таком духе. Мы выпотрошили шкаф, комод, изучили эти предметы мебели в поисках тайников — той же участи подвергся письменный стол; мы перевернули матрас, прощупали его — каждый дюйм, осмотрели все швы, чтобы проверить, нет ли следов вспарывания и сшивания. Пусто. Это комната была девственно чиста в смысле улик. Мне даже пришла в голову мысль, что, возможно, Тоумс — шпион, агент враждебной разведки, а Поунк был завербован, его держали под колпаком, но я тут же отмел ее — ведь Пристли спокойно жил и работал в Италии, а до того — во Франции, и зачем, спрашивается, заманивать его в Англию, если те же немцы могли спокойно провернуть свои дела на континенте? В комнате Тоумса нас и нашел Макдональд, молча, но сердечно пожал мне руку — вот ему я мог не объяснять, куда делись Уотсон и мальчик. Мак подвел меня к окну и указал на гравиевую площадку внизу: с ним приехал практически небольшой взвод, полицейские экипажи сгрудились перед домом Поунка, констебли и агенты в штатском выстроились в ожидании приказов. — Мы в вашем распоряжении, мистер Холмс, — сказал Мак. — Мне нужна карта местности, — ответил я, чувствуя странную слабость, — составим словесный портрет санитаров Поунка и дворецкого, часть людей отправите… Не знаю, почему, но мне пришлось вцепиться в подоконник — я почувствовал, как пол уходит у меня из-под ног.