Охотник на оленей

Алан Грей Ноябрь перевалил через половину. В наших делах наступило затишье. На письмо Пристли и чек на сто фунтов Мориарти ответил короткой телеграммой: «Очень жаль». Телеграмму он послал мистеру Холмсу, но больше никак не давал о себе знать, даже косвенно. В доме шефа сменили замки, поставили засов на входную дверь и прибегли к прочим ухищрениям, которые рекомендовал его брат. Не скажу, что я на сто процентов разделял его беспокойство, но, должен признать, что когда думал обо всех этих мерах безопасности, то почти с легким сердцем провожал мистера Холмса, когда тот шел домой. Макдональд с Шерлоком Холмсом продолжали изучать бумаги, вывезенные из дома Поунка и, кажется, нашли следы влияния Мориарти на жизнь покойного. Моя помощь там пока что не требовалась. Политическая обстановка была стабильной, хотя это вовсе не означало, что у мистера Холмса стало меньше работы. Но все же он отдохнул летом и, несмотря на то что отдых вышел несколько бурным, физически чувствовал себя хорошо. Переживания, связанные с похищением доктора Уотсона и явлением профессора Мориарти, тоже понемногу поутихли. Поэтому и моя жизнь вошла в привычную колею. Пользуясь относительным спокойствием, я свел многообещающе близкое знакомство с миссис Элизабет Рэндел. Ее муж, двадцатью годами старше, получив за невестой четыре года назад огромное приданое, посвящал крайне много времени службе в министерстве иностранных дел и крайне мало — своей очаровательной супруге. К тому же он имел на протяжении последних минимум двадцати лет постоянную любовницу, о которой знала как Элизабет, так и все коллеги мистера Рэндела в министерстве. Так что не в его интересах было обвинять жену в чем-то вроде невинного флирта, особенно с секретарем самого мистера Холмса. Он и не обвинял. Впрочем, Элизабет и не давала повода для мужниных упреков, была умна и очень мила со всеми. Я несколько раз танцевал с ней на приемах в министерстве, куда она ездила с супругом, и вот в прошлом месяце она попросила меня сопроводить ее в театр. После этого наши отношения стали достаточно доверительными. У дамы было лишь два крошечных недостатка — она слишком, на мой взгляд, опасалась за свою репутацию, и еще очень любила рассказы о вампирах и все, что могло быть с ними связано. Меня слегка удивлял этот интерес, сам я не знал о вампирах практически ничего. Такого рода чтение лежало вне сферы моих интересов. Но, чтобы произвести впечатление на даму, пришлось проштудировать пару-тройку произведений классики, вроде Кольриджа и Гете. В среду днем, как обычно, приехал доктор, и к чаю они с мистером Холмсом ушли на квартиру. Прощаясь, шеф отпустил меня, настоятельно посоветовав отдохнуть получше. Так что я поехал к Элизабет, зная, что ее супруг два дня назад уехал по делам на континент и вернется не ранее понедельника. Два дня очаровательная миссис Рэндел провела в одиночестве, так что я рассчитывал на теплый прием. Если бы я помчался к ней сразу, то успел бы к четверти шестого, и чай принесли бы при мне, но я не знал точно, каковы планы шефа и доктора, поэтому и не стал заказывать цветы заранее. Пришлось заезжать за букетом, и я отдал горничной головной убор и перчатки с тростью уже в половине шестого. Другая горничная повела меня наверх. Господи, в этом доме толпы лишней прислуги... — Миссис Рэндел, вы очаровательны, как всегда! — сказал я, протягивая букет. Некоторые дамы любили, когда при этом я становился на одно колено, но Элизабет все-таки не отличалась подобной экзальтированностью. Она приняла букет, протянула мне руку для поцелуя, спрятав очаровательный носик в соцветия роз. — Господи, Алан, опять вы с цветами?.. — упрекнула она, но тут же позвонила: — Джонсон, возьмите букет и поставьте в мой будуар. Когда горничная вышла, Элизабет пояснила: — Может быть, у Джонсон получится сделать так, чтобы розы не завяли уже послезавтра. У Смит не получается. Не знаю, в чем тут дело. Может, в воде. Или цветы, почувствовав мое настроение, сохнут сразу же. Садитесь пить чай, Алан. Ваш патрон наверняка оставил вас без сладкого. — Он не оставил бы, — я покосился на дверь, но горничная уже вышла, — просто я так стремился приехать к вам как можно быстрее, дорогая, что действительно не успел выпить чаю. А в воду к розам нужно добавить пару кусочков сахара и жаропонижающую пилюлю и, конечно, обрезать концы стеблей — тогда цветы простоят долго. — Правда? — удивилась Элизабет, но сразу позвонила и передала уже с другой горничной распоряжение. Наконец мы остались одни, и за мной принялись ухаживать по всем правилам. Чай Элизабет всегда пила долго и с удовольствием, у нее на столе стояла бульотка, не давая воде остывать. — У меня сегодня отличные эклеры, Алан. Попробуйте. Вас, правда, сложно удивить — с вашими-то клубными изысками. Но эклеры очень вкусные. Про изыски она знала, потому что уже успела попробовать и оценить произведения кондитера из «Диогена». Я откусил пирожное. — Очень хороший крем, просто прекрасный, мои поздравления вашему повару. Такие эклеры я пробовал только один раз в Париже. Разве ваш повар — француз? В прошлом году ваш супруг хвастался поваром из Флоренции, я не мог перепутать. — У нас все тот же повар. Но он очень талантлив. А завтра? Завтра вы уже не сможете прийти? Я бы попросила приготовить тирамису. — Моя дорогая, я не знаю, мне сложно заранее обещать такие вещи. Пока я могу точно сказать, что совершенно свободен до завтрашнего утра. С моей стороны, конечно, это был откровенный намек. Единственным, к чему я успел пока что склонить миссис Рэндел, были поцелуи, которые от невинных стали уже вполне страстными. Она как-то спросила меня о моем жилище и очень удивилась, когда узнала, что я снимаю скромную квартиру, совершенно неприспособленную — это я подчеркнул — для того, чтобы устраивать там тайные свидания. — Понимаю, к чему вы клоните, Алан, но разве я могу себе такое позволить? — слегка нахмурилась Элизабет. — А почему нет, дорогая? Мы, разумеется, можем остаться тут или поехать ужинать в ресторан при отеле «Савой», как вам больше хочется. Впрочем, Элизабет, дорогая, неужели прислуга вламывается к вам в будуар без вызова? — Нет, не вламывается. — Она покраснела. — Элизабет, как давно у вас служит личная горничная? — Давно, с самой свадьбы. — Тогда пусть остается, а остальных отпустите до утра, вручив им по несколько монет, которые, конечно, дам вам я. Такой незапланированный выходной, никто ведь не откажется. Половина прислуги ведь точно приходящая? Мы просто поедем ужинать, а когда вернемся, то ваша горничная причешет вас на ночь — и все. Не о чем переживать, поверьте. В семь утра все они смогут спокойно вернуться на службу. — О боже, я попробую, — пролепетала моя леди. — Не волнуйтесь, Бетти, давайте допьем чай. Все будет в порядке, не сомневайтесь, я за это отвечаю. Какой красивый сервиз, я не видел его у вас раньше. Элизабет удивилась — и внезапному изменению в обращении, и тому, что я вдруг стал обсуждать чашки. — Ах да, он новый. Я еще месяц назад на него глаз положила — такой нежный рисунок. — Могу я попросить вас об одной вещи, дорогая? — Да, конечно. — В следующий раз, когда «положите глаз» на что-то подобное, скажите мне об этом? Мне хотелось бы порадовать вас подобным подарком, раз уж я не могу дарить вам украшения. Кстати! Я достал из-под пиджака припрятанный журнал. — У меня для вас небольшой презент. «The New Monthly Magazine» за апрель девятнадцатого года. Тот самый. — Боже, Алан! — Элизабет схватила журнал. — Какие украшения, о чем вы? Спасибо! Она подбежала к мне и поцеловала. «Надеюсь, она не кусается», — промелькнуло в голове. Через несколько минут, в течение которых я уже ни о чем не думал, мы наконец чинно возобновили чаепитие. — А что если мужчина-вампир укусит даму, — спросил я, — она станет вампиром? Или мужчина должен кусать мужчину, а женщина — женщину? — Если укусить один раз, никто вампиром не станет, — рассмеялась Бетти. — На самом деле, вера в вампиров — это очень занятная вещь. Вот романтики до Байрона обязательно делали вампиром женщину. Что Гёте, что Саути, что Кольридж. У Шеридана ле Фаню вампир тоже женщина — и женщину вожделеет. Полидори в этом ряду исключение. Как вы думаете, Байрон в самом деле сочинил эту историю, или все же Полидори всех мистифицировал? — Почему? Байрон мог ее и придумать, и рассказать своему доктору. А тот уже записал, и все такое. Он ведь был врачом Байрона, если мне не изменяет память? Врачи иногда становятся хорошими писателями, но их фантазии обычно нужен толчок. — Как вы думаете, Полидори втайне был влюблен в Байрона? — спросила Бетти. Мало кто из женщин решится задать такой вопрос — да просто подумать о таком. — Разве втайне? — удивился я. — Компания же у них там подобралась такая... странная несколько, не так ли? Две дамы на трех кавалеров... опять же, все эти страшные истории... — Люди издревле любили сочинять страшные истории. Не вампиры — так привидения, не привидения — так колдуны и ведьмы. — Ну, привидения — это не страшно. Иногда печально, иногда весело, но уж точно не страшно. А вампиры... нет, я бы не хотел, чтобы из меня выпили кровь до капли, лучше уж пусть сделают тоже вампиром! Буду прилетать к вашим окнам и вздыхать, сидя на карнизе под светом луны! Но не посмею укусить вас и сделать себе подобной... если вы сами того не пожелаете, конечно! Вампиры ведь бессмертны? Бетти рассмеялась: — Бессмертны. Из вас бы получился не просто вампир, а инкуб. Нет уж, не становитесь, пожалуйста, вампиром, Алан. — Она полистала журнал. — Говорят, у русских есть целый роман о вампирах. Жаль, что не переведен — кажется, даже на французский перевода нет. Написал некто Толстой, но почему-то поэт. — Да? Не читал. Если узнаете, как точно называется, я закажу его в Петербурге и переведу вам вслух, дорогая. А кто такой инкуб? — Это такой демон, который по ночам прилетает к женщинам и соблазняет их. — Она подошла и села ко мне на колени. — Неужели не знаете? А роман называется странно, и боюсь, я это не выговорю — «Up'ir». — Название понял, — сказал я, обменявшись с Бетти долгим поцелуем. — Найду обязательно. И да, по ночам я обычно свободен! Попрошу шефа, чтобы обеспечил вашему супругу дела на континенте хотя бы на пару недель в месяц! Так и скажу — дал слово даме почитать ей спокойно роман на русском языке! Надеюсь, он длинный! — Не очень, — вздохнула Бетти, обнимая меня за шею. — Тогда мы будем читать его понемногу, чтобы растянуть удовольствие, да? Мой шеф всегда говорит, что никогда не следует торопиться там, где торопиться не следует! — Ваш шеф — мудрый человек, — заметила Бетти, пропуская мои волосы между пальцами. — Несомненно, самый мудрый из всех, — ответил я со всей серьезностью. — А я его видела, между прочим. В театре. И с дамой. Очень красивая женщина. — Это миссис Форестер, вдова. Подруга жены доктора Уотсона. Красивая, да, почти такая же красавица, как вы, хотя, конечно, старше вас. А с кем вы были в театре, дорогая? В тот раз точно не со мной! — С мужем. Иногда он соблюдает видимость брака. Да к тому же в театре находилась миссис Саунтон с супругом. — Ну, с мужем — ладно, — улыбнулся я, — а то уже приготовился ревновать вас. А ваш муж мне не соперник, пусть о нем Саунтон переживает. — Саунтон, возможно, и переживает. Не понимаю, зачем мистер Рэндел вообще делал мне предложение? Не мог подождать, пока миссис Саунтон овдовеет? Говорят, ее муж болен и ему становится хуже. Внешне это не очень заметно, но он все реже бывает на людях. — Ну, дорогая, я скорее уж не понимаю, отчего ваши родители дали согласие на этот брак. А мистер Рэндел... ну, вероятно, не смог устоять перед вашей молодостью и красотой. Подумал, что забудет миссис Саунтон. — Скажите уже лучше — не смог устоять перед приданым, — мрачно ответила Бетти. — Если бы я знала, что у него есть любовница, то устроила бы бунт. У меня не было иллюзий насчет того, любит он меня или нет, да я сама не была в него влюблена. Но миссис Саунтон — это чересчур. — Я согласен, дорогая. Это противно, и я бы сказал гораздо грубее, если бы не два обстоятельства — ваши нежные дамские уши и, что важнее, уверенность в том, что если бы не это — я бы никогда не мог и надеяться быть там, где сейчас нахожусь. — Это, конечно, компенсирует многое (я едва не рассмеялся, услышав такое слово в устах молодой женщины — набралась от мужа канцелярщины), но далеко не все, милый Алан. Но, как говорится, надо жить сегодняшним днем. — И сегодняшний день прекрасен, дорогая Бетти. Так, вот деньги, — я достал из кармана монеты, — возьмите, чтобы подарить прислуге, а с дворецким я сам поговорю, с вашего разрешения. И поедем в ресторан при «Савойе»... но потом вернемся сюда. По крайней мере, их дворецкий не являлся образцом совершенной преданности хозяину, он был просто наемным служащим, хорошо исполняющим свои обязанности. Бетти отпустила девушек и угостила свою личную горничную эклерами. Мы немного посидели в гостиной, побеседовали о том о сем, чуть позже Бетти переоделась к ужину, и мы отправились в ресторан.

***

— Выбирайте, дорогая, — я передал даме меню, которое знал уже наизусть. Официант вежливо отошел в сторону. Бетти выбрала белый суп, суфле из лангустинов и перепелиное филе с пюре из цветной капусты. Кажется, она решила этим вечером соблюдать умеренность в еде — хороший знак. К ее заказу я прибавил угря для себя и заказал вино. — И все же, — улыбнулся я, — вернемся к моему вопросу: неужели, если с первого укуса нельзя стать вампиром, человек добровольно подставляет горло второй раз? — Вы так спрашиваете, как будто я лично знакома с лордом Рутвеном, — Бетти сморщила носик. — Легенды гласят, — прибавила она важно, — что вампиры обращают двумя способами: они или сразу выпивают человека, а потом дают ему попробовать своей крови, или несколько раз посещают жертву, дают ей умереть, потом человека хоронят, и он встает из могилы вампиром. По народным преданиям вампиры предпочитают начинать с родственников. Это ведь средневековые поверья, Алан, да что там — даже античные. Пожалуй, у всех народов есть подобное. Вполне естественно — люди боятся смерти и мечтают о вечной жизни. А писателей, сочиняющих истории о вампирах, уж точно интересует совсем другое. — Что-то я не понял... дают попробовать своей крови уже мертвому? Да как же они это делают? И что интересует писателей? — Ну не совсем мертвому — умирающему. Боже, Алан, ну и разговоры за столом. Вампир выпивает ровно столько, чтобы человек, если его оставить как есть, умер бы, а вампирская кровь заставляет сердце снова работать. Мне кажется, что, если представить, что вампиры существуют, у них в крови живут какие-то — даже не знаю, как это назвать — микроскопические существа. Это что-то вроде... как это называется, когда два животных существуют только вместе? А писателей интересует те стороны плотских отношений, которые считаются неприличными. А с нечисти что взять? На то она и нечисть. — Такое сосуществование в природе называется симбиоз. Хм... а жертва кусает вампира, чтобы попить его крови? — Нет, вампир сам себя кусает. Ну, в запястье, например. Пожалуй, следовало заказать мясо с кровью. — Будь я писателем... а нет романа про вампира, который влюбился бы в женщину, хотел сделать ее вампиром, а она сказала бы, что любит другого и умерла, отказавшись от его крови? — Романа такого нет, увы. Я бы почитала. — Надо подкинуть сюжет какому-нибудь писателю, — заметил я. — Правда, лучше всего из писателей я знаю доктора Уотсона, а он точно откажется от подобного сюжета. Совсем не романтичен, знаете ли. — Разве? — удивилась Бетти. — Он же пишет детективы. В первой его повести была романтическая история с мормонами. И про сокровища тоже очень романтично — к тому же он потом женился. Тут явились официанты и принялись накрывать на стол. Следовало сменить «кровавую» тему на более невинную. — Кстати, дорогая, — сказал я, принимаясь за суп, — хочу сказать: если вам вдруг захочется написать мне, но так, чтобы никто не мог этого отследить... ну, мало ли, из чисто романтических соображений... вы можете послать письмо в двойном конверте на имя миссис Уотсон, а она обязательно сразу передаст его мне. Жена доктора очень романтична и покровительствует влюбленным. А доктор, несомненно, прекрасно пишет детективы, но мистер Шерлок Холмс поднимет его на смех, если он станет писать любовные романы с трагическим концом. К тому же доктор пишет практически только то, что может понравиться моему шефу. А мой шеф вряд ли стал бы читать про несчастного вампира, даже если бы это написал лично я. — Где бы найти такого автора, который напишет новый интересный роман. Чтобы и страшно, и романтично, и более умно, чем обычно пишут о вампирах, — размечталась Бетти. — В любом университете, я думаю, можно найти многообещающего филолога, заплатить ему и заказать роман, — хмыкнул я. — Можно рассказать свой сюжет. В юности я бы точно не отказался от такого заработка. — Или написать самой, — фыркнула Бетти. — Или самой, конечно. Но тогда читать его вам будет уже неинтересно? Нет в мире совершенства. — Зато я могу придумать тот сюжет, который нравится мне. Но полно, Алан, вы настоящий рыцарь и уже столько времени поощряете мои причуды. Однако я услышала кое-что любопытное — вы, получается, дружите с миссис Уотсон? — Мы относимся друг к другу как брат с сестрой. — Хм... В дружбу я еще могу поверить, но отношения брата и сестры все же более тесные, а вы не так давно знаете эту даму. — Отчего вы думаете, что недавно? Мы знакомы несколько лет. На самом деле бывает по-разному, Элизабет. Ее муж — близкий друг моего шефа, и мы постоянно видимся, а миссис Уотсон очень любит своего мужа, — прибавил я на всякий случай. — Два года — это несколько? Разве доктор женился не в восемьдесят восьмом году? — Ну, он же не сразу женился. А что не так, дорогая? Миссис Уотсон — прекрасная женщина в счастливом браке. Я льщу себя надеждой, что правильно понимаю причину вашего интереса к теме... но поверьте, я, кроме всего прочего, никогда не мог бы отнестись к жене друга, как к женщине. — Занятно, — произнесла Бетти тоном, предвещающим новые вопросы. — Относиться к женщине, как женщине — это, получается, питать к ней определенный интерес? И только? Но разве это не более широкое понятие? — Ну, скажем так, — я потер переносицу, — мне все равно, какого пола миссис Уотсон, для меня это не имеет значения. Уважать и любить можно человека любого пола, разумеется. Но влюбляться в женщину — это совсем другое, Элизабет! — С этим не поспоришь,— кивнула та. — И все же я ни за что не поверю, что вы можете обсуждать с миссис Уотсон абсолютно все темы, не делая скидку на ее пол. — Абсолютно все. Даже не могу придумать, что, к примеру, я не мог бы обсудить с ней. Впрочем, я вообще не очень стеснительный... — улыбнулся я. — В таком случае я бы предпочла быть вашей сестрой, а не любовницей. Вот это выпад. Воображаемая шпага едва не выпала из моих рук. — О, надеюсь, утром вы скажете мне, что берете свои слова назад! — применил я обходной маневр. — Сестра — это сестра. А возлюбленная... это плюс еще и все остальное! — Есть одна большая разница, дорогой, — серьезно возразила Бетти. — К возлюбленной можно охладеть, а к сестре — нет. Если она, конечно, не стерва и не бессовестная женщина. — Вы удивительная женщина, Элизабет. Вы уже планируете охлаждение? Голову даю на отсечение, что если оно произойдет когда-нибудь, то инициатива будет с вашей стороны. Я всего лишь приму это и останусь вашим преданным другом. Но надеюсь, вы охладеете ко мне не так скоро, Бетти, потому что ваш взгляд буквально разжигает у меня внутри огонь, а в черепной коробке вместо мозга летают птички колибри... или это милые пушистые летучие мышки? Она весело рассмеялась: — Боюсь, они не очень-то милые. Я ничего не планирую, Алан, а всего лишь реалистично смотрю на вещи. Однако, если мы останемся друзьями, меня это только порадует. Настоящими друзьями, я имею в виду, а не вежливо раскланивающимися друг с другом знакомыми. — Значит, так и будет, Элизабет. А вы видели вблизи летучих мышей? У нас в школе они жили в сарае и вылетали в лунные ночи. Помню, я ужасно надеялся, что дочь нашего учителя математики выйдет на балкон и начнет там расчесывать свои длинные тонкие волосы, а мышка не заметит и запутается в них. Девушка упадет в обморок прямо с балкона вниз, и тут я подбегу и подхвачу ее на руки, пока она еще не коснулась земли и не запачкала свои прекрасные волосы... в какой-нибудь луже. Одним из признаков, по которым я выбирал своих дам, была способность приятно смеяться. Порой я очаровывался каким-нибудь прелестным личиком и думал: «Она следующая». Но стоило даме засмеяться, и очарование тут же исчезало. Они или жеманно хихикали, или взвизгивали, или издавали какое-то непонятное сипение. Мало кто умел смеяться открыто, искренне и весело. Ну, и мелодично, само собой. Помню, сначала я услышал смех Элизабет на каком-то приеме, и подумал: «Ах, если бы она оказалась еще и красавицей!» И ожидания меня не обманули: роскошные темно-русые волосы, свои, без шиньонов, карие глаза, очаровательное лицо. А уж когда я узнал подробности семейной жизни миссис Рэндел, я тут же начал осаду. Разумеется, Элизабет оценила мою историю по достоинству, а я был рад еще раз послушать ее смех. — Я видела летучих мышей, — отсмеявшись, сказала она. — В загородном доме родителей. Когда мне было лет десять, ко мне в комнату залетела мышь и села на обои в углу. Мне пришлось ловить ее шляпкой, чтобы выпустить в окно. — Вы САМАЯ исключительная женщина на свете. — Я вдруг представил себе шефа, к которому в комнату влетела бы летучая мышь... — В детстве мне довелось ловить только разбежавшихся из клетки кроликов. Правда не очень активно — больше половины ускакали в лес. — Вы самый исключительный льстец, милый Алан, — улыбнулась Бетти. — Я? Да что вы, я всегда говорю правду! — Мое заявление вызвало ироничный взгляд. — Ну, а как можно вести себя иначе с женщиной, в которую влюблен? А кроликов я спас... ну, тогда считал, что спас, по крайней мере. Я подслушал разговор повара с горничной — их собирались пустить на рагу. Это было выше моего понимания — съесть таких милых созданий! Несколько лет потом в рот не брал крольчатины. — Бедный мальчик, — вдруг расчувствовалась Бетти. О, нет, я не хотел бы оставить ее с разбитым сердцем. Женщина не должна жалеть мужчину, пусть даже речь идет о невзгодах прошлого. Жалость привязывает женщину намертво. Я поспешил сгладить впечатление шуткой, посмотрел на стол и заявил с серьезным видом: — А вот перепелов я ем спокойно, они крикливые и суетливые! — Они те же курицы, — согласилась Бетти, — хотя и симпатичнее. Сложно испытывать угрызения совести по отношению к курице. — Да, жалей мы куриц — вымерли бы всей нацией. Ведь мы отнимаем у них детей и каждое утро поедаем их, внутренне урча от удовольствия. Закажем десерт? — Закажем, почему бы нет. На ваш выбор, Алан. — Что-нибудь без яиц? В результате к кофе нам подали фрукты, украшенные взбитыми сливками. — А теперь мы едем домой, — сказал я, расплатившись, не в силах больше смотреть, как губы Бетти касаются кусочков дыни. — Надеюсь, дворецкий выполнил все мои распоряжения, и если кто-то и остался дома, то спит — окнами в сад.

***

Все мои надежды оказались с лихвой вознаграждены. Бетти поначалу стеснялась — многие замужние дамы стесняются, так или иначе. Редко кто из них точно знает, чего хочет, но все точно уверены, чего делать нельзя. Я обычно не спешу демонстрировать им сразу все навыки, не хочу шокировать, приучаю постепенно. Роман с Бетти обещал принести нам обоим море наслаждения — новые ощущения ее радовали. Обычно, ночуя в клубе, я автоматически просыпаюсь около четырех утра, когда ночую дома, то сплю до шести, а вот если провожу ночь с женщиной, то просыпаюсь, как только она просыпается. Вероятно, я сплю чутко в таких случаях, поскольку подсознательно подозреваю, что может вернуться муж, хотя обычно никакой муж вернуться не может — я очень осторожно выбираю ночи для таких встреч. В общем, я проснулся, когда Элизабет вышла, и некоторое время представлял себе, как она, стоя в ванной перед зеркалом, уронила на пол пеньюар (хотя, возможно, она ничего подобного и не делала, но в моем воображении это выглядело очень красиво). Впрочем, все мы люди, все мы человеки, и куда от бренного организма деваться? Из ванной комнаты раздался звук сливного бачка. Потом послышался шум воды и плеск. Потом наступила тишина — Бетти не спешила возвращаться в спальню. Я немного встревожился, но вот она появилась, заметила, что я не сплю, скинула пеньюар за три шага от кровати, но, увы, поспешила нырнуть под одеяло. — Я вас разбудила? — шепнула она. — И спасибо за это! Иначе я не увидел бы вас в лунном свете. Вы прекрасны! Абсолютно совершенная красота! — Перестаньте, вы меня смущаете, — пробормотала Бетти и почти спряталась под одеяло. Я, напротив, откинул одеяло со своей стороны (мне тоже скрывать нечего, у меня с телом все в порядке). — Чем же я вас смущаю, дорогая? Я просто констатирую факт. Какое счастье, что ваш муж такой идиот! Свет из окна осветил ровно половину меня. Бетти забыла о смущении, приподнялась и провела ладонью вдоль границы, но, дойдя до живота, нерешительно скользнула ладонью по бедру в тени. Стоит ли говорить, что даже такое небольшое проявление смелости с ее стороны потребовало немедленного поощрения. — Я, наверное, кажусь вам ужасной неумехой, — произнесла Бетти, когда мы оба наконец перевели дух. — Вот меньше всего сейчас я думаю об этом, — пробормотал я, зарываясь лицом в ложбинку между ее грудей. — Но в общем-то, ничего ужасного в неопытности нет, дорогая. Я, напротив, эгоистично рад этому, ведь я сам смогу вас всему научить. И когда лет через сорок у вас появится юный, неискушенный возлюбленный, вы станете учить его всему, вспоминая меня. — Через сорок лет? — возмутилась Бетти. — Я уже буду старухой. Через двадцать — еще куда ни шло. — Старухой? Господи, что вы! Вы всегда будете молоды и желанны. Знаете леди Промвент? — спросил я, приподнявшись. — Ей уже 64, и пару лет назад я очутился с ней рядом за столом. Поверьте, только то, что сердце мое было на тот момент прочно занято, удержало меня от... словом, мой знакомый, который стал ее возлюбленным через месяц, не пожалел об этом ни на минуту. — Вероятно, ему все же что-то от нее нужно, помимо постели. Алан, при всем уважении к леди Промвент, должна сказать, что, хотя она и выглядит неплохо, но все же не на сорок. — Ну, ему самому всего двадцать восемь, но что еще ему может быть нужно, скажите? Денег у него достаточно, во всяком случае больше, чем у нее. Титул от нее он не получит. Какая корысть, кроме любви и опыта? Я лег на подушку повыше, чтобы Бетти смогла меня обнять. Моя рука, которой я обхватил ее плечи, оказалась полностью погребенной под роскошной гривой волос. Однажды я заехал перед театром к Бетти намного раньше и застал тот момент, когда она в будуаре расчесывала их по прядям. Боже, что это было за зрелище. А когда Бетти встала, оказалось, что волосы достигают талии. К счастью, они тонкие и легкие, хотя и очень густые, иначе моя дама постоянно страдала бы головными болями. — Может, ваш знакомый принадлежит к тому роду людей, которым в принципе нравятся любовники намного старше, чем они сами? — предположила Бетти. — Может быть. Он не рассказывал мне таких подробностей. Знаю только, что несколько лет назад у него была недолгая и чисто деловая связь с прислугой, он достаточно поздно потерял девственность, если можно так выразиться... Знаете, предпочтения у людей могут быть самыми странными, не мне осуждать кого бы то ни было в этом смысле. Но таких, что любят партнеров постарше, тоже довольно много, как среди мужчин, так и среди дам. Брак двадцатилетней красавицы и шестидесятичетырехлетнего джентльмена вообще никого не удивил бы, правда? — Не удивил бы, конечно, но лично я такие браки не одобряю. Бетти тихонько зевнула. Бедняжка, она устала. Я надеялся, что шеф проявит ко мне милосердие, и мистер Рэндел задержится за границей, а я вскоре получу очередной выходной. Или хотя бы буду иметь возможность провести с Бетти вечер. Определенно, оно того стоило.

***

В четверг я приехал в клуб к восьми утра, проведя половину ночи в разговорах и не только. В десять, как всегда в таких случаях, пришел шеф, мы работали до ланча, а после мистер Холмс пожелал отдохнуть дома и очень настойчиво отправил меня отсыпаться. Ехать домой спать? Но тогда вечер упущен, а наш муж ведь все еще не вернулся. Где провести время джентльмену, у которого нет своего клуба? Я поехал к Мэри. Уже давно мне не приходило в голову посылать карточку, приезжая в этот дом, так что я просто отдал прислуге шляпу и трость и пошел наверх. В это время суток доктор Уотсон обычно разъезжал по пациентам. Мэри я застал в комнате, которую она в шутку называла будуаром, за странным занятием. Она сидела за секретером и подсчитывала расходы и доходы. Перед ней лежала толстая тетрадь и счёты. Щелкнув костяшками, Мэри вписала очередную цифру. — Здравствуйте, друг мой, — обрадовалась она при виде меня. — Как хорошо, что вы пришли, теперь я с чистой совестью могу побездельничать! — Счета? — удивился я. — А что с Бертой? Вы перестали ей доверять? Здравствуйте, дорогая Мэри. Я бездомен на два-три ближайших часа, не выгоните? — Нет, прямо сейчас укажу вам на дверь, — рассмеялась Мэри. — Берте я доверяю, просто хочу научиться сама. Мисс Морстен тоже смеялась очень приятно, но все же между ее смехом и смехом Бетти имелась разница. Бетти смеялась как уверенная в себе женщина, выросшая в довольстве и достатке. В смехе Мэри слышалась нотка робости, но при этом он казался более сердечным. — Вы сегодня так рано, Алан, — заметила она, убирая тетрадь и счеты в ящик. — Это, конечно, нелогичный вопрос, но с мистером Холмсом все в порядке? — Конечно, нелогичный, — ответил я, — будь с ним что-то не в порядке, я находился бы с ним, а не где угодно еще. Я рано, потому что он меня прогнал отдыхать, решив, что я не выспался. Даже пожертвовал половиной рабочего дня и сам отправился домой, сказав, что тоже хочет отдохнуть. На самом деле, он просто решил проявить заботу обо мне. Однако у меня свидание в пять, я обещал миссис Рэндел, что, если смогу, то приеду к чаю. — Ну вот, значит, на чай вы не останетесь, — вздохнула Мэри. — Что ж, я понимаю, у вас да-а-ама, — протянула она. — За это вы мне расскажете о своей новой пассии. Посплетничаем. — Посплетничаем, дорогая! И, кстати, я готов выпить чай в половине пятого, если что, у вас, а к пяти-пятнадцати успею к миссис Рэндел, она живет в десяти минутах медленным шагом отсюда, я даже кэб брать не стану. Почему бы не выпить чай два раза? Я отдал на входе Берте коробочку пирожных из «Диогена», там дюжина, так что даже если доктор вдруг вернется, ему тоже хватит. — Замечательно! — Мэри села на кушетку и указала мне на место рядом с собой. — Садитесь и рассказывайте. Она красивая? Брюнетка, блондинка? Ох, простите, Алан. Вы знаете, где у нас погребец и где бокалы и прочее. — У нее темно-русые волосы, — сказал я, — одну минуту. Я сходил в гостиную взял вишневый ликер для Мэри и шерри для себя, вернулся в будуар и наполнил рюмки. — Миссис Рэндел очень красивая, волосы, грудь... очень красивая грудь, такая, знаете, хочется взять ее целиком в руку... — я протянул Мэри ее рюмку и сел рядом. — Очень умна, кстати. Но очень... осторожна. Сейчас ее супруг уехал на континент и точно вернется только после выходных, прислуга вчера ночевала не дома, но все равно Бетти очень волновалась... — Ну что ж, осторожность миссис Рэндел вполне понятна. Она заботится о репутации. — Да, я понимаю. Ее супруг намного старше нее, но это полбеды, он еще и использует этот брак как прикрытие своего давнего и прочного романа. У него на протяжении многих лет одна и та же возлюбленная, тоже замужняя дама... В какой-то мере я мог бы даже посочувствовать ему, если бы он не женился на молодой девушке с приданым. Элизабет все же достойна лучшего. А не встреться ей я... Ну почему вы смеетесь? — Лучший-то вы лучший, но если бы она встретилась вам до замужества, вы бы на нее даже не посмотрели, разве не так? — ответила Мэри, отпивая маленький глоточек ликера. — Тут вы правы, конечно. Ну, вы ведь знаете, дорогая, что обычно я выбираю дам, не особо обращая внимание на интеллект, а Элизабет умна. Я всегда сочувствую умным женщинам, им и так-то нелегко встретить достойного мужчину, а уж когда муж любит другую... Поневоле увлечешься какими-нибудь вампирами. Вы что-нибудь знаете о вампирах, Мэри? — Господи… О веталах в Индии я слышала — тех, что входят в свиту бога Шивы. Кольриджа читала, конечно. У Поля Феваля же — чушь несусветная. — Бетти увлечена вампирами, так что я наслушался о них за последний месяц. Вчера, кстати, она рассказала мне про русскую книгу — называется "Упырь", сегодня с утра я час потратил на то, чтобы заказать два экземпляра в Петербурге. Обещал перевести для нее. Если захотите — потом и вам с Айрин почитаю. Она на русском языке, даже на французский не переводилась. Впрочем, может быть мистер Холмс захочет сам ее почитать вслух Айрин? — Насчет мистера Холмса не знаю — вполне возможно, что захочет, если Айрин его попросит. Но захочет ли она слушать о вампирах? Не помню, чтобы она увлекалась историями ужасов. Хотя По она любит. Но там такой великолепный язык. — Ну, тут уж будет зависеть от меня, как я переведу. Судя по автору, язык и там должен быть неплохим, но то ведь родной, а в переводах всегда теряется многое. Впрочем, настаивать я точно не стану. Мы уж с вами, дорогая, точно найдем о чем поговорить и без вампиров. Хотя я проникся идеей бессмертия. Вот смотрите: был бы я вампиром, укусил бы вас, а потом дал выпить вам моей крови. И вы бы тоже стали вампиром. Вампиршей! — Ну какая из меня вампирша? — фыркнула Мэри. — Вампирши должны быть роковыми красавицами. А я смогу только в доверие к почтенным старушкам втираться. Придется сидеть на диете из крови не первой свежести. Боже, какой кошмар лезет в голову, — рассмеялась она. — Вот из вас получится настоящий лорд Рутвен. — Но вампиры же бессмертны, я заскучаю один, соглашайтесь, Мэри! Будем летать вместе и кусать друг друга, чтобы пообедать! — Вряд ли вампиры могут прожить, кусая друг друга. И потом — а как же Айрин? Придется мне ее укусить, а нельзя — как же Сесил? Да и меня нельзя кусать по той же причине. — Ну вот, так всегда, — вздохнул я. — Ладно, стану вампиром — перекусаю всех, кроме Шерлока Холмса. Он и так уже бессмертен, благодаря рассказам доктора. — Что ж вы так с Шерлоком-то? — спросила Мэри, отставив рюмку. — Хотя его обязательно укусит Джон. — Я же говорю — его кусать не надо, он и так уже бессмертный. Впрочем, его будет готов укусить любой из вас, если ему захочется. — Ваша шатенка, кажется, заразила вас вампиризмом. Кстати, а кто укусит Майкрофта? — Доктор, конечно. Разве он позволит кому-то иному кусать себя? Если уж не брат, то только доктор. И если вы намекаете на Айрин, то нет, он сочтет это совершенно неприличным! — Это очень смешно, если Джону придется кусать Майкрофта. Совершенно неромантично. Но придется — тогда в Британии будет вечное теневое правительство. — Разумеется. Да, тогда мне действительно не придется скучать. Но без вас я все равно не согласен! Долой романтику, вперед к... к чему, Мэри? Она потянулась за корзиночкой, стоящей рядом на столике. Она совершенно не могла сидеть без дела, ей обязательно нужно было чем-то занять руки. Я думал, что в корзинке окажется клубок и спицы, но там лежала начатая вышивка. — Почему долой романтику и почему вперед? — спросила Мэри. — Скорее уж назад, вы отвлеклись на вампиров и почти не рассказали мне о вашей даме. Подробности о груди опустим. — Так грудь — это самое привлекательное. Впрочем, спрашивайте, что вы хотите узнать? — Вы сказали, что она умная, но не только же о вампирах вы с ней говорите? — Мэри взялась за вышивку. Это был кусок тонкой белой ткани, на которой был намечен будущий квадрат платка. Мэри вышивала монограмму. — Это кому? Сесилу? — спросил я. — Нет, Джону. Хочу научиться вышивать, вот — пытаюсь освоить для начала простейшую гладь. Так о чем вы говорили с миссис Рэндел? — О многом. Даже о вас. — Хм, вот как? И как она к этому отнеслась? — Ну, я сказал ей, что отношусь к вам как к сестре, она слегка удивилась, потом слегка позавидовала вам. Во всяком случае, она так сказала. — Что ж, она правда умная женщина. Жаль, что ей так не повезло с мужем. — Жаль. И я обычно всегда на стороне женщин... но скажу вам уже совсем серьезно, Мэри: ее мужа мне тоже жаль. Конечно, лучше бы ему было не жениться вовсе, но он хочет наследника... — Ох, я ей сочувствую вдвойне, — Мэри покачала головой, втыкая иголку в перекладину буквы «Н». — Но она получила меня, так что ей все-таки повезло! — пошутил я, но прибавил серьезно: — Мэри... он ее муж, и они все равно живут вместе, в конечном счете они смогут родить ребенка, я думаю. А наличие ребенка... разве не главное само по себе, пусть не от страстно любимого мужчины, но все равно ведь это счастье — иметь ребенка, разве нет? — Ну, Алан, смотрите сами, — Мэри опустила руки на колени, не выпуская вышивку, — он женился ради денег, теперь ему потребовался наследник. Вряд ли он станет считаться с женой после рождения ребенка. Если ему повезет, и мальчик родится сразу, он сможет окончательно переключиться на свою любовницу. Пока мальчик мал, мать еще как-то будет участвовать в его жизни, а потом ребенка отправят в школу — и все. Что ей останется? — Ну, он женился не только ради денег, скорее именно ради наследника. Любовница ведь не может родить ему сына. Он женился бы на ней в свое время, он любил ее еще до ее замужества, но там родители были против и не позволили ей выйти за него двадцать лет назад. Она стала женой другого, тоже нелюбимого, продолжала любить своего несостоявшегося жениха, как и он ее, и эти отношения длятся уже почти два десятка лет. Так что окончательно переключиться на любовницу в данном случае не получится, он и так с ней. Но если жена родит ему сына, да или дочь, все равно, я думаю, он будет уважать ее. Он ее в общем-то и сейчас не обижает. Просто ей хочется любви... — Еще бы ей не хотелось любви. — Мэри вернулась к прерванному занятию. — У нее есть братья или сестры? — Есть младшая сестра, — кивнул я, — но очень большая разница в возрасте: насколько я понимаю, той еще нет восьми лет, а Элизабет уже двадцать четыре. — Что там вампиры — тут романы пиши про драмы благородных семейств. — Не хотите попробовать? Писать романы в смысле. Доктор пишет, и вы могли бы... От неожиданности Мэри едва не уколола палец. — Хотите сделать из меня вторую мисс Бронте? Которую из? — Шарлотту, конечно. Ее роман нравится моему шефу. — Тут больше бы подошла Эмилия. — Ну, вы можете переплюнуть обеих, — заявил я. — Под какой фамилией будете издаваться? Мэри весело засмеялась: — Придумаю себе псевдоним. Под фамилией Джона как-то неудобно, а девичья моя слишком проста для романтистки. — Тогда миссис Сесил, — предложил я. — Романистки же все были мисс, — покосилась на меня Мэри, все еще надеясь, что я шучу. — Ну, это когда романтическая влюбленность и все такое. Героиня — юная девушка... а о семейных делах должны писать взрослые женщины! — Господи, что я понимаю в семейных делах! — Мэри критически осмотрела получившиеся стежки. — Скорее уж я бы написала что-то мистическое или около мистическое. Чтобы казалось, что там «ужасы-ужасы», а потом все объяснилось бы рационально. — Так это же еще интересней. Или можно написать детектив. Написать, а потом показать доктору... и Шерлоку Холмсу. И пусть только попробуют не оценить по достоинству! — Не знаю, Алан, не знаю. Если начну, то, пожалуй, с новеллы. Перережьте мне нитку. — Могу надеяться стать ее вторым читателем? — я галантно щелкнул ножничками. — Почему вторым? — удивилась Мэри. — Первым. — Ну... а Айрин как же? — я удивился не меньше. — Читать Айрин — это как читать самой себе. Изумительное заявление. Вот почему я был совершенно спокоен за Мэри и Айрин как за пару. Несмотря на их душевные волнения последних месяцев, несмотря на нешуточное чувство, которое вспыхнуло между Айрин и шефом, никто, кроме Мэри не мог дать ей этого чувства единения, когда два человека становятся одним. При всей моей привязанности к шефу, при всем моем уважении к нему, я прекрасно знал, что он не может дать любимой женщине то, что ей необходимо. Умные женщины способны с уважением относиться к работе своего мужчины, к делу всей его жизни, особенно когда мужчина достигает высот мастерства — даже не успеха и положения, вовсе нет. Но любой женщине крайне сложно смириться, что она станет занимать в сердце мужчины даже не второе, и даже не третье место. Сам я не могу считаться гуру в области брака, но насмотрелся всякого. Даже если предположить уникальную ситуацию, что шеф познакомился бы с миссис Форестер, когда та только овдовела или чуть позже, но до появления в ее жизни Мэри, боюсь, между ними мог бы вспыхнуть роман, но вот стал бы счастливым гипотетический брак? Я не был уверен. Эти двое, на мой взгляд, мало подходили друг другу по характеру. Шефа я всегда считал исключительным и лучшим из людей, но ему бы подошла такая женщина, как Мэри, с более податливым нравом, способная полностью раствориться в его жизни. Айрин бы следовало понять и принять свою роль в союзе с Мэри, но у всех нас есть свои заблуждения. Возможно, стоит потерпеть неудачу, чтобы окончательно расстаться с ними. Джон Уотсон За все время моего брака Холмс был у меня всего один раз, насколько я знаю, но дальше гостиной не пошел. Визит этот случился, когда я отсутствовал, а разговор с Мэри у Холмса вышел странный. Потом он виделся с ней у Айрин, на вечерах у Майкрофта, мы вместе провели отдых во Франции. Но наш семейный дом, при всей фиктивности брака, стал для Холмса каким-то табу. Вот почему я крайне удивился, когда он вдруг явился ко мне однажды в октябре за полтора часа до чая. Разумеется, сперва мелькнула мысль: «Чая мне не видать, мы едем в провинцию расследовать какое-то загадочное убийство». Про то, что, боже упаси, могла случиться неприятность с Майкрофтом, я даже и не подумал — мне бы раньше просто пришла телеграмма от Грея. Что забавно, на сей раз не было дома Мэри: они с Айрин поехали по магазинам и к портнихе — любимый дамский вид спорта. Холмс как будто подгадал время. Но я обрадовался ему, пусть даже и подозревал в его приходе какое-то коварство. — Господи! — воскликнул я, обнимая его. — В таких случаях говорят «какими судьбами?» — Держу пари, вы уже готовы собирать саквояж? — Холмс крепко прижал меня к себе. — Напрасно, друг мой. Никаких новых дел. Просто решил выпить у вас чаю. Мэри же не будет против? — Нет, конечно. Но она еще не вернулась. Айрин почти насильно увезла ее заказывать новые платья. Что-то там поменялось в фасоне юбок в новом сезоне. Впрочем, вы лучше разбираетесь в дамской моде. — Я не удержался и поцеловал его. — Садитесь, дорогой мой. Что вам предложить? — Пепельницу, — ответил Холмс, располагаясь на диване. — Или у вас не курят в гостиной? — Почему же? Курят. Правда, сам я больше дымлю в кабинете. В том, который наверху, разумеется, — прибавил я, — но в гостиной тоже иногда выкуриваю пару папирос. Я поставил на стол фаянсовую пепельницу и, на всякий случай, графин и два бокала. — Ну, папиросы так папиросы, — Холмс достал портсигар, протянул мне и сам закурил, не затягиваясь, а просто выпустив дым. — Что там, портвейн? Наливайте уж. Что у вас слышно, дорогой? Я смотрю — пациентов немного, несмотря на осень? — Только постоянные, по большей мере. — Увидев, как странно он курит, я забеспокоился. — Что с вами? — А что со мной? А, нет, ничего. Расследовал небольшое дело, так, пустячок, курил все утро, пока ждал известий от мальчишек, начал покашливать, решил было, что простудился, а потом понял, что просто пора проветрить комнату. И самому проветриться не мешает. Кстати, вам привет от Джеки. Хоть он и получил солидный куш, но заверил меня, что остается верным «нерегулярным частям с Бейкер-стрит». — Я думал, родители отправят его в школу, — заметил я, наполняя бокалы. — Куш более чем солидный. Хватило бы и половины. Но тем более странно, что родители до сих пор не озаботились достойным образованием для сына. — Отправят со следующего семестра, после Рождества. Пока что мальчик занимается с учителем, хочет выглядеть в школе не хуже остальных. Учителя нашел ему Майкрофт. Точнее, Грей по его распоряжению. Джек намерен добиться успеха, признался мне, что хочет стать врачом. Его очень впечатлило, что вы задержались, несмотря на опасность, чтобы перевязать сломанную ногу вашему «тюремщику». Теперь вы его герой. — Ну что ж… хотя, конечно, из мальчика вышел бы гениальный актер, но врач — это прекрасно. Готов оказать ему всяческое содействие. — Я тоже, еще бы, — горячо подержал Холмс. — Так значит, Мэри уехала с Айрин? А Грей не с ними случайно? Он сегодня выходной. — Насколько я знаю, у него в разгаре роман, так что вряд ли он с нашими дамами. К тому же он слегка побаивается Айрин, — усмехнулся я. — Да полно, как можно побаиваться Айрин? — удивился Холмс. — Или... она же не ревнует? Я уверен, что Грей не волочится за вашей женой. — Ну, ревнует Айрин или нет, — пожал я плечами, — она бы скорее поделилась с вами. Но вряд ли ревнует. Грей с Мэри ведь — то ли «подружки», то ли «два приятеля» — кто их разберет. — Да это, в общем-то, в их случае одно и то же, вы не находите? — хмыкнул Холмс. — У Грея всегда в разгаре очередной роман. Иногда мне кажется, что он коллекционирует дам, подбирая по принципу «такой у меня еще не было». Если бы мне в юности сказали, что Майкрофт станет так благодушно воспринимать подобное поведение, я не поверил бы. — Майкрофт бы скорее переживал, окажись секретарь серьезным малым по части женского пола. А поведение Грея кажется мне совершенно естественным — он несколько задержался в юношеском возрасте. А в юности мало кто влюбляется по-настоящему. Сейчас у него дама, обожающая истории о вампирах, представляете? — Романтизировать мертвечину... — поморщился Холмс, — фу, гадость какая. Надеюсь, он не рассказывает об этом Майкрофту. — Наверное, нет, да и вряд ли Грей так уж подробно рассказывает Майкрофту о своих пассиях. Ну, полно вам, дорогой, что уж вы сразу — «мертвечина». Просто страшные истории. Вполне невинное увлечение. Уж лучше слащавых женских романов. Холмс был настроен сегодня как-то мрачновато, или же обстановка моего дома так на него действовала. — А вы бы могли написать такое? — последовал неожиданный вопрос. — Не дамское, избави бог, а мистику всякую? Вампиры, духи, загробная жизнь... Могли бы, Уотсон? — В принципе, почему нет? Но если бы жил исключительно писательством и хотел побыстрее подзаработать. С другой стороны, живи мы с вами в начале века, во времена романтиков, то никуда не спрятались бы от мистики. Я вот не могу навскидку вспомнить ни одного тогдашнего автора, который бы хоть раз да не написал что-нибудь мистическое. Или бы не использовал мистические мотивы для сюжета, пусть даже сама книга совершенно о другом. — Мотивы? — приподнял брови Холмс. — А любопытно. Придумайте что-нибудь мистическое с вашим любимым героем в главной роли? — С вами? — я немного опешил. — Ну, про дело Баскервиля я пока не писал. А что там придумывать? Там и так все было замешано на семейном предании. — Ну, если вспомнить Баскервиля, то написать, что собака на самом деле оказалась исчадием ада и покарала своего же хозяина, который тоже Баскервиль, так что и на него, по идее, должно распространяться проклятие... не знаю, не я же писатель. — Но вы же символизируете собой торжество рационального мышления, Холмс! Какое исчадие ада? — Мало ли что я там в ваших рассказах символизирую, дорогой мой, чего в помине нет! И я же не говорю, чтобы вы так писали! Придумать-то можно? Без мистики ту историю и не описать, там единственный забавный момент, когда доктор рассказал, что джентльмены оплатили даме — как там ее звали? — обучение машинописи, а мы с вами не могли понять, кто над кем издевался — он над нами или они над ней. Все остальное скучно. — Это вам было скучно сидеть на пустошах, — проворчал я. — А мне скучать в Баскервиль-холле не довелось. Вы-то уже с самого начала предполагали, кто убийца. — И вы смогли бы описать всю историю без мистики, но не скучно? — сыронизировал Холмс. — Не думаю. Там главного героя-то почти не будет, о чем же писать? — Зато я подробно пропишу второго главного героя, — спокойно ответил я. — А читатель обычно сопоставляет себя именно со мной, а не с вами. Так что он не соскучится. — Пари? Если когда-нибудь вы напишете о Собаке без всякой мистики и читатели... нет, я признаю, что рассказ удался, то... что бы вам такое пообещать? Забавный, кажется, разговор. Дружеская болтовня ни о чем за рюмкой и папиросами, но я встревожился. Холмс явно нервничал, для чего я совершенно не видел причины. Он слишком напоминал мне себя прежнего, годичной давности. Я был уверен, что он держит обет, но сам понемногу заразился нервозностью. — Что за странный спор? — не выдержал я. — Вы же знаете, что я пока не могу писать о Собаке, а если напишу, то положу в стол еще лет на двадцать, как минимум. Если бы Майкрофт уговаривал меня написать это, я бы еще понял. — Ну, двадцать — вряд ли. Но лет пять форы я могу вам дать. — Да напишу я «Собаку»! — То есть, не хотите пари? — насупился Холмс. — Ну, вот. Как скучно мы живем, дорогой мой. Никаких неожиданностей... кроме моего визита, да? — Просто вы проиграете пари, — усмехнулся я во вновь отросшие усы. — А визиту я рад — ну, хоть раз должны же вы посмотреть дом преуспевающего врача. — Пока что меня дальше гостиной не приглашают, — Холмс затушил папиросу и рассмеялся. — Словно я какой-то посторонний визитер. Между тем, я никогда не видел вашего гнездышка, Уотсон. Показывайте! Мы спустились вниз, чтобы осмотреть приемную и врачебный кабинет. Мой предшественник, доктор Фаркер, по молодости лет был процветающим врачом, но с годами сильно сдал, поэтому практика досталась мне за совершенно смешную цену, учитывая и размеры самого дома, и число пациентов. Мой сосед-врач тоже обосновался в Паддингтоне совсем недавно, но был моложе меня, обладал меньшим опытом, да и денег не успел поднакопить, так что не смог выкупить у Фаркера практику, а ограничился соседним участком. Правда, уезжая, я оставлял своих пациентов на его попечение, что немало его радовало, поэтому мы не только не конкурировали, а даже приятельствовали. Перепланировку дома произвел еще Фаркер. На первом этаже располагались удобная приемная, врачебный кабинет и небольшая комната, где можно было производить несложные хирургические манипуляции, вроде обработки ран и накладывания швов. Правая часть первого этажа была отведена под прислугу, кухню и хозяйственные помещения. Берта поселилась в уютной комнате бывшей экономки доктора Фаркера. — Кстати, у вас ведь есть приходящая уборщица? — спросил Холмс, оглядывая приемную. — Разумеется. Мэри-Джейн не справилась бы одна со всем домом. Но тут я разрешаю наводить порядок только Берте. На кухне ей помогает посудомойка — тоже приходящая. Мы прошли в кабинет. Основную массу книг я держал наверху, а тут — самые необходимые медицинские справочники. Да и письменный стол имел только одну тумбу. За ним я разве что писал рекомендации для пациентов и рецепты. Холмс прошелся по помещениям, внимательно все осматривая. Наконец он кивнул: — Тут все внушает уважение к вам, как врачу. Пойдемте наверх, я хочу посмотреть ваш личный кабинет. — Ну, пойдемте, — улыбнулся я, вдохновленный его энтузиазмом. Разумеется, на втором этаже пришлось сделать ремонт, прежде чем мы с Мэри могли въехать в дом. Интерьер пятидесятых внушал опасения за состояние нашего здоровья в будущем. Вредные обои были безжалостно содраны, стены заново оштукатурены, до половины декорированы деревянными панелями, а выше — линкрустом. Да, выбор странный, стены не выглядели «шикарно», но нам тут предстояло жить и дышать. Разве что в гостиной красовались серебристо-голубоватые обои. Второй этаж ощутимо делился на мужскую и женскую половины. Гостиная и маленькая столовая выходили окнами на улицу, а дальше шли наши личные комнаты: мои кабинет, спальня и ванная комната, гостевая спальня, ванная Мэри, ее спальня и маленький будуар. Что скрывать, свой кабинет я любил — тут я мог уединиться и, как не громко звучит, творить. Да и потом — я принимался дымить, лишь только садился за сочинение очередного рассказа. Я все еще предпочитал писать сперва от руки, а только потом перепечатывать. Если требовалось подумать, я усаживался с трубкой в кресло-качалку. Все это немного отдавало сибаритством, ну и что? Холмс, оказавшись в кабинете, первым делом уселся именно в качалку и рассмеялся: — Вы становитесь почтенным обывателем, дорогой. Но полно, я шучу, — прибавил он, увидев упрек в моем взгляде. — Интересно, а Майкрофт хоть раз навестил вас? — Нет, но тут я не удивлен. — А я удивлен, что он не захотел увидеть место, где рождаются его любимые рассказы, — с этими словами он указал на каминную полку, где красовалась наша совместная фотография: Майкрофт сидел в кресле, а мы с Холмсом стояли рядом. Стоит ли говорить, скольких усилий нам стоило уговорить Майкрофта посетить фотоателье. Рядом стоял портрет Мэри и Айрин с Сесилом. Все вместе фотографии производили вполне невинное впечатление и составляли что-то вроде композиции. Холмс вскочил на ноги и продолжил осмотр: заглянул в мою спальню, хмыкнул, увидев, что кровать уже, чем на Бейкер-стрит, одобрительно покивал, глядя на современно обставленную ванную комнату. Потом мы вышли в коридор. На гостевую спальню Холмс даже не обратил внимания. Оставались еще комнаты Мэри, но, на мой взгляд, там Холмсу нечего было делать. — В гостиной я видел две картины Питерса, — заметил он. — Но Айрин говорила, что у Мэри есть еще одна. — Да, она в будуаре. Холмс иронично приподнял брови. — Ну а как еще назвать эту комнату? — пожал я плечами. — Не кабинет же? Идемте, я вам покажу картину. Комната и правда была маленькая. Здесь стояла этажерка с любимыми книгами Мэри, удобное кресло, пуфик для ног, рекамье, китайская ширма, изящный секретер у окна со стулом рядом, несколько домашних растений. Пейзаж Питерса висел над креслом — так, чтобы его не повредили прямые солнечные лучи. Холмс встал напротив картины, внимательно ее рассматривая. — Я помню этот пейзаж, — сказал он. — А вы еще не взяли себе ничего из полотен Питерса на память? — осторожно спросил я. — Все никак не соберусь, хотя надо бы. Но для этого придется идти на поклон к Грею. — Да полно, дорогой, год уже прошел. И мне казалось, что вы наладили отношения. — Ну да. Были ужасные — стали никакие. — «Никакие» — означает равнодушные, дорогой, — мягко возразил я, — а вы с Греем точно с равнодушием друг к другу не относитесь. Ну хотите, я попрошу у него ключ от мастерской? — И он подумает, что я или струсил, или уж совсем демонстративно его игнорирую, — проворчал Холмс. С этими словами он направился в спальню Мэри. Делать ему замечание или пытаться остановить было уже поздно. Я вошел следом. Разумеется, кровать тут стояла широкая, «супружеская». Большой платяной шкаф, комод, небольшой камин напротив кровати — Мэри плохо переносила холод. На резной прикроватной тумбе с «моей» стороны стояла керосиновая лампа под изящным абажуром. С другой — наша с Мэри парная фотография, сделанная перед свадьбой. — Почему с той стороны лампа? — резко спросил Холмс. — Потому что иногда я читаю Мэри рукописи, — спокойно ответил я. — Нам же следует создавать хоть какую-то видимость супружеских отношений. — С этим не поспоришь. Так же резко, как только что вошел в спальню, Холмс ее покинул, и мне пришлось быстрым шагом догонять его. Я думал, он вернется ко мне в кабинет, но он выбрал гостиную. — Да что с вами такое? — задал я уже сакраментальный вопрос. — Нет, ничего. У вас очаровательный дом, Уотсон. Очень уютный. Боюсь, вам не захочется продавать его, когда вы фиктивно овдовеете. — Вряд ли я оставлю себе эту практику, когда дамы уедут, — спокойно ответил я. — Мне хватает пациентов, которых рекомендует Майкрофт. Да и сам он сорит деньгами, оплачивая мои скромные услуги личного врача. Холмс прошелся по гостиной, засунув руки в карманы сюртука, уселся в эркере и вытянул длинные ноги. — Хорошо, если так, — сказал он. — Вы будто пришли не навестить меня, а провести расследование, — саркастично усмехнулся я, скрестив руки и глядя на него. — Не буду скрывать, что ревную вас, дорогой. — К кому?! — К вашей жене. — Вы рех… вы с ума сошли? — мое терпение заканчивалось. — Какой у вас повод ревновать меня к ней? — Уж не физический точно, — усмехнулся Холмс. — Ах, не физический?! Ну, давайте я вас стану к Майкрофту ревновать! У меня есть весомый повод. — К Майкрофту? — Холмс даже рассмеялся от неожиданности. — Это какой же весомый повод? — Вы его любите. А какой у вас повод ревновать меня к Мэри? — Вы тоже любите Майкрофта. И он такой же ваш брат, как и мой. А Мэри… о, поводов более чем достаточно. Может, я ревную не к самой Мэри, а к ситуации. — Да каких поводов, помилуйте? В данном случае разницы между Майкрофтом и Мэри почти нет. Она мне тоже почти сестра. Нас с Майкрофтом при этом вы уже давно друг к другу не ревнуете. А ситуацию вообще-то предложили именно вы с Майкрофтом, если вы не забыли. В общем, у вас нет ни единого повода ревновать меня к Мэри. Я раздраженно пожал плечами и уселся в кресло. — Вы приходите домой. К себе домой, — заговорил Холмс через некоторое время, — она встречает вас, спрашивает, как прошел ваш день, вы ужинаете вместе, обсуждаете планы на завтрашний день, вы читаете ей ваши рассказы, желаете ей доброй ночи. «Да, дорогой, спокойной ночи, дорогой Джон». А это мое! — Холмс сгорбился, и казалось, что он сейчас кинется ко мне. — Понимаете? Это мое! — Ваше. Вы думаете, ноги не несут меня при этом каждый день по другому адресу? Думаете, я не хочу слышать это все от вас, а не от кого угодно другого? Да и Мэри с большей охотой говорила бы все то же самое Айрин, а не мне. И знаете что, Холмс, я намерен прожить еще лет сорок хотя бы, и надеюсь прожить их вместе с вами и от вас слышать «спокойной ночи» каждый вечер. Ради этого я терплю, и все мы терпим ради этого. — Ну, полно, — Холмс подошел ко мне, присел на корточки и положил ладонь мне на колено. — Я, конечно, перегнул палку. — Понимаю: вы один, и Айрин теперь тоже одна, — сказал я, глядя ему в глаза. — Но это не значит, что нам с Мэри намного легче, поверьте. Может быть даже тяжелее. Вы всегда можете пойти к брату... а я даже деться от всего этого никуда не могу. Если бы вы знали, как непросто при этом не возненавидеть женщину, которая все время рядом, которая сама по себе — ангел, и которая не виновата, что нужна не она... — Простите, любовь моя, — пробормотал Холмс. Я потянул его за плечи, заставив подняться и сесть ко мне на колени. Какое-то время мы тихо целовались, стараясь не слишком распаляться. Холмс в шутку жаловался, что мои усы все еще колются. — Терпите — сами велели их заново отпустить. Он покосился в сторону кабинета и спальни. — А если дамы вернутся раньше? — спросил я, шлепком по ягодице сгоняя его прочь. — Завтра мы и так гостим у Майкрофта. — И все же… — Холмс взял меня за руку и увел в мою спальню. — Просто полежим немного, хорошо? Я поворчал для вида, но мне тоже хотелось обнять его, а это всегда удобнее делать в горизонтальном положении, если разница в росте мешает. Уткнувшись носом в грудь Холмса, я не почувствовал запаха табака — значит, собираясь ко мне, он переменил сорочку. Приятная мелочь. — Когда всё закончится, совсем всё, — шепнул Холмс, поглаживая меня по волосам, — я увезу вас за границу, к морю. На месяц уж точно — и хорошо бы летом. Нет, сначала мы вместе увезем куда-нибудь Майкрофта, побудем втроем, а потом уедем, например, в Монпелье. Или вообще снимем домик где-нибудь в Италии, у живописной бухточки. — Бухточка лучше, — отозвался я, — в Монпелье было ужасно жарко. — Хорошо. Выберем уголок где-нибудь на Адриатике. А потом совершим набег на Венецию. — Почему набег? — переспросил я. — Потому что мы к тому времени станем смуглыми, как два турка. Холмс принялся расписывать наше воображаемое путешествие — будто сказку рассказывал. Я слушал, слушал… — … кажется, вернулись дамы. Проснитесь, дорогой. — Ох! Я резко открыл глаза и чуть не свалился с кровати. — По нам видно, что мы спали, — сказал я, выбираясь из объятий Холмса. — А мы сейчас применим конспирацию, — тихо засмеялся он. — Живо за стол! Растерявшись, я проскользнул в кабинет и уселся, а Холмс сразу устроился в качалке и прикрылся пледом. — Ну же, Уотсон! — он быстро взглянул на меня. — Достаньте рукопись и уроните живописно голову на руку. Вы мне читали рассказ, и я уснул, потом и вы не выдержали. — Вот я вам припомню! — погрозил я, но Холмс уже закрыл глаза. Мне стало смешно, но я включился в игру и принял нужную позу. — Наверное, они в кабинете, — послышался голос Мэри. — Ой… — Что? — сонно промычал я, поднимая голову. — Вы уже вернулись, а мы тут… — О, вот и вы, — Холмс тоже сделал вид, что проснулся. — Мальчики! — с упреком воскликнула Айрин. — Уж нас могли бы не стесняться! Холмс обернулся, увидел, что дверь в спальню приоткрылась, а примятая кровать хорошо видна, и расхохотался. Айрин шутливо надавила ему пальцами на лоб, заставив качнуться в кресле. — Дверь надо плотнее закрывать, — упрекнула она, — если хотите устроить розыгрыш. Холмс поймал ее руку и поцеловал. Я подумал, что Мэри вот спокойно относится к подобным отношениям, а Майкрофту бы не следовало такое видеть. Моя жена меж тем подошла ко мне, и я тоже приложился к ручке. Холмс никак не отреагировал, даже взглядом — кажется, он успокоился — хотя бы на сегодня. — Как съездили? — спросил я. — Хорошо, — скромно отозвалась Мэри. — Замечательно, — поправила Айрин. — И вы сможете лицезреть нас за чаем во всем блеске красоты.