Охотник на оленей

Джон Уотсон Февраль и март Холмс провел в разъездах. Он вплотную приступил к сбору сведений о Мориарти и его подручных, тщательно создавая свою собственную сеть, в которую собирался поймать «Паука». Он скрывал свои планы, оставался в тени ничуть не хуже нашего коварного противника. Чем именно занимался Холмс на континенте, он мне не сообщал, а я не спрашивал, понимая стремление друга держать меня в стороне. К тому же я ничем не мог помочь Холмсу и меньше всего хотел бы случайно помешать ему и спутать планы. Слишком уж велика была ставка. Правда, я знал, что Майкрофт не только в курсе всего происходящего, но и оказывает брату содействие. Грей тоже был как-то косвенно вовлечен, ну и, само собой, — Макдональд и его люди. А еще у Холмса появился осведомитель, каким-то образом тесно связанный с Мориарти — не член преступной организации, но лицо «приближенное», так сказать. Холмс называл этого человека Порлоком — видимо, тот сам придумал себе псевдоним. С подачи этого самого Порлока Холмс и отправился во Францию. Возвращение Холмса вышло немного забавным. Приехав в Лондон, он отправил мне с Бейкер-стрит телеграмму, что был бы рад меня видеть, я поспешил проводить Мэри к Айрин и отправился на старую квартиру. Когда первая радость от встречи улеглась и мы разжали объятия, я прибавил света, чтобы наконец посмотреть Холмсу в лицо. — Вы так меня внимательно разглядываете, — рассмеялся тот, — будто со мной за два месяца во Франции могло что-то случиться. — Во всяком случае, вы не похудели, — констатировал я. — Но много времени проводили на воздухе и регулярно пользовались гримом. — Прекрасная дедукция, дорогой. Вы правы. И вон там, под диваном, плоды моих трудов. Я наклонился и увидел жестяной сундучок с кольцом на крышке. Я взялся за него и попытался вытащить сундучок из-под дивана. — Ох, тяжелый какой! Вы что, откопали клад? — усмехнулся я. — Как вы вообще его довезли? Им же убить можно! — Для этого его надо сперва приподнять на нужную высоту, что непросто. Вот вам ключик, Уотсон, открывайте. Когда я откинул крышку, глаза у меня поневоле расширились. Сундучок был заполнен столбиками монет, завернутыми в бумагу. — В основном там сантимы, конечно, — пояснил Холмс, — но есть и франки. Я их отсортировал и собирался обменять в банке по курсу, но решил, что могу это сделать и в Лондоне — очень уж хотелось удивить вас. Собственно, это все накопилось у меня не за два месяца, а за три недели в Париже. Если перевести по нынешнему курсу, то там примерно тридцать фунтов. — Господи, это же сплошная мелочь. Вы что, драли сдачу с официантов и извозчиков до последнего сантима? — рассмеялся я. — А потом копили? Ну, не побирались же вы, в самом деле? — Вообще-то, да, — с невинным видом ответил Холмс. — То есть?.. — у меня сам собой приоткрылся рот от удивления. — Я изображал старого уличного скрипача и играл по вечерам в нужных местах, внимательно наблюдая за некоторыми домами и определенными людьми. А поскольку играю я более чем неплохо, то мне хорошо подавали. Это, кстати, далеко не все, что я заработал. Часть денег ушла на взятки. — Кому? Полиции? — И не только. Полицию я прикормил, разумеется. Но ведь нищие — это же целая корпорация, Уотсон. Мне пришлось найти «покровителей», которым я каждый день отдавал некий процент от заработанного. — Боже мой… — пробормотал я. — И, тем не менее, у меня осталась «кругленькая» сумма, — Холмс потер ладони. — Поневоле подумаешь, а стоит ли работать в поте лица? — Да уж… Но наверняка же не всякий нищий может заработать столько? — Конечно. Я наблюдал между делом за некоторыми. Народ нынче пошел черствый, одним лишь отсутствием конечностей и намалеванными шрамами мало кого можно разжалобить… — Холмс, — перебил тут я, — вы же не Страдивари с собой брали? — Нет, конечно, успокойтесь, — Холмс налил нам обоим шерри. — У меня на этот случай есть приличный, но совершенно лишенный всяких регалий инструмент — он неплохо звучит, но на него никто не позарится. Так вот, насчет нищих… Публика любит, чтобы ее развлекали. К примеру, я видел довольно занятного типа, который тоже пользовался повышенным вниманием прохожих. Он на ходу сочинял анекдоты или смешно рассуждал о чем-нибудь — ему задавали слово или ситуацию, а он буквально спустя пару мгновений начинал импровизировать. Он всегда занимал определенное место на улице, и находились люди, которые специально проходили этим маршрутом, чтобы послушать его шутки. Полагаю, в свободное от работы время он живет вполне неплохо. — Знаете, на этой основе можно было бы сочинить занятный рассказ о наших с вами приключениях, если бы подходящий случай подвернулся в реальности, — заметил я. — Можно подумать, вы в первый раз придумываете историю от начала до конца, дорогой, — ответил Холмс. — А вот и сочиню!* — заявил я. — И там будет целых… ну, процентов пять правды. Все равно издатели требуют от меня поскорее три рассказа для будущего сборника, а у меня под рукой нет подходящего реального расследования. Возможно, кому-то мое замечание показалось бы странным. Но выбор стоящего сюжета для рассказа зачастую становился проблемой. У некоторых дел не истек срок, необходимый для того, чтобы публикация не нанесла никому вреда. Некоторые расследования представляли исключительно научный и криминальный интерес. Иные бы только шокировали публику — или скандальностью, или жестокостью. У меня, как и у Холмса, накапливались бумаги с заметками, отчетами и готовыми рассказами, созданными исключительно для одного единственного читателя. — Пишите, Уотсон, с удовольствием прочитаю, — кивнул Холмс.

***

Мой дорогой друг пробыл в Лондоне совсем недолго — чуть больше двух недель, и виделись мы не так чтобы очень часто. Я не беру в расчет традиционные встречи у Майкрофта или у Айрин, которой Холмс привез из Франции ноты странных пьес какого-то новомодного композитора Сати. Пьесы назывались «Гимнопедии», но вряд ли эти монотонные и тягучие мелодии могли бы иметь хоть какое-то отношение к воинственным спартанцам. Кажется, ни у кого из нашей компании, кроме самого Холмса и Айрин, эти пьесы отклика не нашли. Майкрофт по секрету сказал мне, что ими можно вызвать стойкую мигрень. Помимо «главной проблемы», как мы все называли дело Мориарти, за время, проведенное в Лондоне, Холмс дважды оказывал услуги полиции и еще помог четверым клиентам (загадки троих из них были решены им прямо в гостиной на Бейкер-стрит и явились «зарядкой для ума»). Дело полковника Баркли стояло в этом ряду особняком. Мне удалось поучаствовать в расследовании, хотя я и присоединился к нему примерно с середины. Но случай выдался интересным, это признавал и сам Холмс. Правда, он относился как раз к числу скандальных дел, так что, увы, мне бы пришлось ждать, чтобы опубликовать отчет о расследовании — пока полковник или выйдет в отставку, или отправится в мир иной. Я очень подробно записал все, что рассказал мне Холмс о начале работы, и потом, как обычно, фиксировал в записной книжке каждый шаг моего друга и стенографировал показания свидетелей и участников дела. Когда Холмс вновь уехал в неизвестном направлении, я выбрал свободный вечер после ужина, чтобы заняться расшифровкой своих записей и приведением их в удобочитаемый вид. Поскольку я не писал рассказ, то и желания курить без остановки у меня не возникало, так что я расположился в гостиной, чтобы Мэри не скучала в одиночестве. Мы придвинули стол к дивану и занимались каждый своим делом, изредка перекидываясь репликами. Мэри с завидным терпением и упорством осваивала новый для себя вид рукоделия — решив, что одной вышивальщицы гладью в семье достаточно, она училась итальянской вышивке — той, что с дырочками на ткани. Я же как раз исписал очередной лист и перечитывал его — черт возьми, история так и просилась стать рассказом! — Как жаль, — не выдержал я. — О чем вы, Джон? — поинтересовалась Мэри. — Жаль, что все это останется только в заметках. — А что не так, дорогой? Если дело интересное, отчего бы его не описать? Или там замешан кто-то очень высокопоставленный? — Да не сказать, чтобы уж такой высокопоставленный. Командир полка «Роял Мэллоуз». Но все же это армейские круги. — Назовите полк иначе — вообще придумайте название, например. Имена измените, — предложила Мэри. — Да что я вас учу? Вы много раз так делали. Ведь сам случай интересный? — Он интересный. Не сказать что сложный, но драматичный. — Я посмотрел на жену вопросительно. Обычно она сама намекала, чтобы я рассказал ей об очередном нашем с Холмсом приключении. — Так что вас останавливает? — жена ответила мне таким же вопросительным взглядом. — Напишите, друг мой, и мы с удовольствием почитаем. Наш Сесил давно ждет новых рассказов, кстати. — Сесилу это точно рано читать, — покачал я головой. — Вам рассказать, дорогая? — Конечно! — миниатюрные ножнички в пальцах Мэри воинственно блеснули. — Я жду начала истории уже минут десять! И мое терпение начинает иссякать! — Не гневайтесь! — засмеялся я. — А вам как рассказывать — с процессом расследования или просто историю, как она есть? — Просто историю, Джон. То есть как вы обычно пишете, иначе мне будет неинтересно. Но, пожалуй, без излишнего углубления в криминалистику. — Хорошо, дорогая. Вот это «не углубляйтесь в криминалистику» и являлось всегда камнем преткновения между мной и Холмсом. Он желал бы видеть в моих рассказах больше науки, но я прекрасно понимал, что простому обывателю намного интереснее прочитать занимательную и даже, в каком-то роде, поучительную историю. Я разложил бумаги веером на столе, откинулся на спинку дивана и приступил к рассказу: — Началось все с одного совестливого сержанта полиции из Олдершота. Даже не с него, а с убийства, которое случилось в марте. Олдершот, дорогая, как вы, возможно, знаете, стал полноценным городом благодаря армии. И вот в одном из пабов, куда ходят солдаты, появился необычный тип: калека самого ужасного вида — горбун с кривыми ногами. Ходил он еле-еле, опираясь на толстую палку. Горбун этот приехал из Индии, но по происхождению был англичанином. Зарабатывал себе на жизнь тем, что показывал фокусы и развлекал посетителей паба. С собой он носил дрессированного мангуста, что тоже добавляло интереса к его персоне. Иногда мангуст служил не только живым реквизитом, но и ловил змею — не кобру, а капюшонного древесного ужа, который тоже умеет раздувать шею. Выступал горбун далеко не каждый вечер, все зависело от погоды, а после перемены климата чувствовал себя бедняга худо. Но, как сообщил хозяин паба, мистер Саймон Булл, в разговоре с ним горбун обмолвился, что вернулся на родину, чтобы спокойно умереть. Представления калеки неизменно пользовались успехом — он имел в запасе немало фокусов, и, хотя спина и ноги его были изувечены, но руки ничуть не пострадали, так что их ловкость он блестяще демонстрировал. Мистер Булл его всячески привечал — и когда барометр показывал «ясно», в пабе яблоку негде было упасть. Мистер Булл хвалился, что к нему даже заглядывали офицеры, чтобы взглянуть на представление. Горбуна все называли просто Джеком, никто из завсегдатаев паба не знал его настоящего имени. Зарабатывал он вполне сносно и снимал маленькую комнатку — с отдельным входом, потому что по лестницам ему было тяжело ходить. Но на себя калека, кажется, махнул рукой — носил все те же лохмотья, в которых приплыл на родину, разве что на благотворительной раздаче одежды для бедных отыскал пальто, вместо драного пледа, в который прежде кутался. Однако он предпочитал каждое утро, как мог, соскребать щетину, уродливо выступавшую на лице между шрамами. Поэтому и тело его нашла именно служанка, принесшая кувшин с горячей водой. Несчастного кто-то до смерти забил его же собственной палкой. Она так и осталась лежать рядом с телом. — И бедняга не кричал? — удивилась Мэри. — Полиция решила, что первый удар пришелся по голове и оглушил калеку, а потом убийца наносил новые в припадке гнева. Тем не менее, дело открыли, но, разумеется, лишь для порядка. Инспектор выяснил, что накануне вечером этот самый «Джек», как обычно, показывал фокусы в пабе, потом там же выпил полпинты пива, съел немудреный ужин и отправился домой. Ни с кем в пабе он не ссорился, никто его не задирал и не насмехался над ним — посетители давно к нему привыкли. Полиция предположила, что позже к нему кто-то пришел, и возникла ссора, приведшая к убийству. — Его, выходит, не ограбили? — Прекрасно, дорогая, — улыбнулся я. — Очень разумное замечание. Когда калека уходил из паба, при нем были деньги. Также при обыске комнатки полиция нашла тайник, где накопилась сумма, которая, вполне возможно, могла бы соблазнить простого грабителя, но тайник никто не пытался искать, а в лохмотьях калеки сохранилась вся его вечерняя выручка. — Значит, это что-то личное, — Мэри отложила вышивку в сторону. — Полиция тоже пришла к этому выводу, но дело прикрыли очень быстро. Инспектор не хотел возиться с убийством бедолаги. — А фамилию несчастного так и не узнали? — Увы, — я развел руками. — Врач в морге был так поражен его увечьями, что договорился с кем следует, и вскоре забальзамированный труп оказался в анатомическом театре Винчестера, где молодые медики, изучая его, могли видеть последствия неправильно сросшихся костей и травм позвоночника. — Но вы упоминали некоего сержанта, Джон. — Этот сержант по фамилии Одуэн и обратился к Холмсу, сам приехал в Лондон и рассказал о нераскрытом убийстве. Мэри, я раскурю трубку? — Могли бы и не спрашивать, — жена встала и взяла коробку с рукоделием. — Я только отнесу это к себе и быстро вернусь. Пока Мэри отсутствовала, я успел набить трубку и немного приоткрыл окно. Когда жена вернулась, мы решили устроиться поудобнее. Отодвинули на место стол и стулья, я уселся в кресло, положив записки на маленький столик подле, а Мэри прилегла на диване, устроив себе гнездышко из подушек. — Я готова внимать, — рассмеялась она. — Итак, — я закурил трубку. — Холмс посетил Винчестер и осмотрел тело. Исключительно ради любопытства — причина смерти-то сомнений не вызывала. Правду сказать, я тоже потом ездил смотреть на тело и могу сказать, что впечатление оно производит страшное. Беднягу еще в молодости изувечили самым зверским образом. Дальше вы узнаете, кто и при каких обстоятельствах. Конечно, Холмс оказался в очень сложном положении, ведь сержант обратился к нему неофициально. Но в полицейском управлении Олдершота он, представьте себе, сослался на меня. Будто я рассказал ему о странном теле в морге Винчестера. — А, понимаю! — кивнула Мэри. — И что же инспектор? — Не то чтобы он не хотел раскрыть преступление, но совершенно не знал, за что уцепиться. — Хм… — Мэри шутливо приложила палец ко лбу. — Полиция ограничилась только посетителями паба, а еще хозяином дома? — Верно. А что бы вы предприняли? Нужную деталь я вам уже сообщил. — Вы упоминали, что бедняга ходил на благотворительную раздачу одежды. А кто этим занимается в Олдершоте? Там есть миссия или что? Я зажал мундштук трубки зубами и поаплодировал Мэри. — Умница. Холмс тоже указал инспектору именно на эту его ошибку. Тем более, что по датам получалось, будто Джек спокойно прожил четыре месяца, никто его не трогал, а потом он решил разжиться пальто, и через две недели его убили. — За две недели могло произойти что угодно, разве нет? — Конечно, но жизнь Джека ничуть, казалось бы, не изменилась. Днем он сидел в своей комнате и никуда не выходил, а вечером шел в паб, устраивал представление и возвращался домой. Что касается инспектора, то он не особо рвался в бой, но сказал, что полиция не станет чинить препятствий нашему расследованию. — И что же сделал Холмс? — Для начала он еще раз опросил завсегдатаев паба, а заодно мистера Булла. Вытаскивал из них все, что те могли сообщить о горбуне. Хотя четыре месяца — срок немалый, но выходил на люди горбун не так часто, и всякий раз его появление вызывало всплеск эмоций, посетители паба что-то да должны были запомнить, какие-то детали, ускользнувшие от полиции. И Холмс узнал следующие факты: во-первых, горбун однажды разговорился с одним пожилым капралом из армейских конюшен. Тот первым начал разговор, и вот по какой причине… так, сейчас… — я стал перебирать листки. — Вот. Холмс с ним беседовал. Томас Хармон, пятьдесят семь лет. «Я подумал, сэр, что горбуну этому или столько же, сколько мне, или даже побольше лет. А ведь он приехал из Индии, да еще покалеченным. Когда я только начинал службу, то застал сипайское восстание, желторотым юнцом попал в самое пекло, сэр. И чего я только не насмотрелся! Я вот и подумал, глядя на Джека, а где же его так изувечили? И предположил: вдруг он когда-то был нашим братом, солдатом? Пригласил выпить по стаканчику. Начал разговор издалека — мол, хорошо на родине-то, среди белых? Потом сам пустился в воспоминания и только заговорил о восстании — Джек аж зубами заскрежетал, глаза загорелись, и давай сыпать ругательствами на хинди и костерить мятежников. Ну, думаю, угадал я. Но имени своего он мне так и не сказал, извинился, пожаловался, что нездоровится, и ушел». — То есть получается, что калека — возможно, бывший солдат, пострадавший во время восстания? — спросила Мэри. — Холмс решил выдвинуть эту гипотезу в качестве ведущей, — кивнул я. — Кроме того, он узнал имена офицеров, которые заглядывали в паб. И выяснил еще одно обстоятельство: до приснопамятной благотворительной раздачи в пабе побывал только один офицер — майор Мерфи, а после того, как горбун нашел себе пальто, приходило целых трое. А вот имен пока не скажу… — Джон, так нечестно! — воскликнула Мэри и запустила в меня диванной подушкой. Я ловко поймал ее на лету и бросил обратно. — Честно, ведь на сцене сейчас появлюсь я! — Тогда молчу, — Мэри сунула подушку в общую гору. — Мое участие в деле началось в ту ночь, когда Холмс неожиданно заехал к нам. — Это когда вы рано утром заглянули ко мне и сказали, что срочно уезжаете и позавтракаете в поезде? — Совершенно верно, — кивнул я. — Прежде чем лечь спать, Холмс тогда вкратце ввел меня в курс дела, но основные подробности сообщил уже в поезде. Так вот, вернемся к офицерам. Двое из них пришли в паб с подачи майора Мерфи — это его приятели. Полюбопытствовали, хорошо заплатили горбуну. А третьим оказался лейтенант Толмен, ординарец полковника Баркли, командира полка. И вот тут начинается самое интересное, дорогая. Как выяснил Холмс, полковник давно и вроде бы благополучно женат. Женился он еще в Индии, сразу после сипайского восстания. Тогда он был простым сержантом, да и женился на дочери сержанта-знаменщика своего полка, мисс Элеоноре Дэвидсон. Шотландец-знаменщик исповедовал католичество, и его дочь, выходя замуж, не стала переходить в англиканство. Брак только зарегистрировали. После восстания карьера Баркли пошла в гору, и, несмотря на незнатное происхождение, он постепенно дослужился до высокого звания. Миссис Баркли в молодости слыла первой красавицей полка, быстро освоилась в обществе офицерских жен, хорошо изучила их характеры, а так же — характеры их мужей. Она умело пользовалась чужими слабостями, оборачивая их себе на пользу, сглаживала конфликты, радушно принимала гостей. Словом, она задалась целью помочь мужу ковать карьеру, в чем и преуспела. — Но я пока что не вижу никакой связи с убитым беднягой, — заметила Мэри. — Погодите, сейчас будет и связь. Как я уже сказал, миссис Баркли — католичка, и в Олдершоте она присоединилась к благотворительному обществу при церкви. Именно это общество как раз и устраивало раздачу одежды для бедных. — Как говорится, уже «теплее», но и только. Ведь чтобы связать горбуна и жену полковника, не хватает промежуточных звеньев цепи, как иногда выражается Шерлок в ваших рассказах, — хитро улыбнулась Мэри. — За звеньями дело не станет. Когда мы приехали в Олдершот, то как раз отправились их добывать, а именно: беседовать с миссис Спунер, женой капитана полка, которым командовал полковник. Любопытной во всех отношениях дамой оказалась эта Марджори Спунер. Просто бесценным кладезем информации о полковнике и его жене. Казалось, она только и ждала момента, чтобы высказать все, что у нее накипело на душе. Не нужно быть особым знатоком человеческой психологии, чтобы понять, что миссис Спунер при внешней демонстрации дружбы в отношении миссис Баркли, на самом деле питает к ней совсем иные чувства. Тут и зависть, потому что ее муж не добился такого высокого положения, и некая слабость к полковнику, бравому и видному мужчине, и, если хотите, праведное негодование. — По поводу чего? — удивилась Мэри. — По словам миссис Спунер, полковник любит жену, а вот любит ли она его — большой вопрос. И любила ли вообще кого-то по-настоящему. Даже если бы мы поделили все сказанное «капитаншей» надвое, все равно выходило, что миссис Баркли нравилось ее положение, нравилось, что она может вслед за супругом подниматься все выше и выше, но только это и скрепляло брак. Миссис Спунер даже утверждала, что ходили слухи, будто в молодости Элеонора Баркли переспала с кем-то очень нужным, и ее мужу дали очередное звание в обход другого кандидата. — Ого! — не удержалась от восклицания Мэри. — А благотворительностью миссис Баркли тоже занималась ради своей репутации? — По словам миссис Спунер, Элеонора Баркли с годами, конечно, поутихла, кое в чем изменила взгляды на жизнь, так что в благотворительном обществе работала на совесть. Сейчас, где тут дословная запись показаний, минуту… — Я нашел нужные листы. — «Как вы уже поняли, джентльмены, я не очень люблю Элеонору Баркли, но благотворительностью я занимаюсь по зову сердца, а Элеонора всегда замечательно может организовать любое мероприятие, поэтому я охотно присоединилась к ней, когда пришла ее очередь дежурить на раздаче одежды. Да и в приходском зале для собраний все было устроено под ее руководством. Мы разложили одежду так, чтобы бедняки не толпились, не мешали друг другу»… — ну, тут я пропущу небольшой кусок, он не имеет отношения к делу. Вот, слушайте дальше: «В зале неожиданно появился странный человек — горбатый, на кривых ногах, с ужасными шрамами. Он подошел ко мне и попросил помочь найти ему подходящее пальто. А я даже растерялась поначалу. Не то чтобы я испугалась его внешности, просто я не знала, какая одежда вообще подойдет для такого изувеченного тела. И я позвала на помощь Элеонору. Как только горбун увидел ее, с ним сделалось что-то вроде припадка. Двое мужчин отнесли его в комнатку, примыкающую к залу, мы попытались привести беднягу в чувство. Наконец он пришел в себя, посмотрел на Элеонору, разрыдался и сказал: «Нора, это я, Гарри». Тут Элеонора побледнела и попросила меня выйти. Прошло минут двадцать, прежде чем она вышла в зал вместе с калекой. Лицо ее было расстроенным, но она держала себя в руках и не забыла, зачем калека вообще сюда пришел: мы подобрали ему пальто — пошире, но покороче, чтобы горб помещался, но полы не волочились по земле. Бедняга все говорил: «Забудь, забудь, Нора, что ты меня видела». А потом ушел. Я спросила у Элеоноры, кто это был, а она сказала, что это бывший рядовой Гарри Вуд, он когда-то служил в нашем полку, а во время восстания пропал, и его все считали погибшим. Но, оказывается, он угодил в плен к сипаям, они его допрашивали, страшно пытали, а потом увели за собой в горы. Испытав ужасные мучения, несчастный в конце концов оказался на свободе, но решил не возвращаться к нормальной жизни цивилизованного человека, а влачил жалкое существование среди местных, побирался, потом научился фокусам, кое-как зарабатывал на жизнь. Наконец, спустя много лет, скопил денег, сел на корабль и приплыл на родину, чтобы тут спокойно умереть». — Так-так, что же это получается? — Мэри поднялась с дивана, взяла с этажерки коробку с шахматными фигурами и села напротив меня. — Вот это у нас будет горбун. — Она достала из коробки черного коня. — Это — полковник, а это — его жена… — таким образом следом на доске оказались черные король и королева, «белый епископ» майор Мерфи и его приятели — две белые башни. — Горбун побывал на благотворительной раздаче, там он встретился с женой полковника, которую знал еще в молодости; затем в пабе, где горбун выступал, побывал ординарец полковника, — Мэри прибавила черного епископа. — Вот бы еще знать, сколько времени прошло между первым и вторым событием. Шерлоку удалось это выяснить? — Удалось, потому что мы знали дату встречи вот этих двух, — я поставил рядом коня и королеву, — а хозяин паба регулярно записывал выручку, и в дни, когда горбун показывал фокусы, она выходила больше, чем обычно. Получается, что лейтенант Толмен побывал в пабе спустя два дня после встречи миссис Баркли и Вуда. К тому же мистер Булл упомянул, что в течение этих двух дней к нему приходил один и тот же солдат и спрашивал, будет ли сегодня выступать фокусник. — Выходит, что лейтенанта Толмена отправил посмотреть на представление полковник Баркли? — спросила Мэри. — Мы можем выдвинуть такую гипотезу? — Вполне, тем более что Холмс именно о том же и подумал. В принципе, ничего криминального пока что мы с ним не увидели. Полковник вряд ли бы сам отправился в паб, чтобы взглянуть на бывшего однополчанина. Он послал ординарца — видимо, тот должен был удостовериться, что увечья Вуда настолько ужасны, как это описывает миссис Баркли. — И что предпринял Шерлок дальше? Поговорил с полковником или его женой? — Нет. Холмс решил найти кого-то, кто бы знал этих двоих в молодости, а, возможно, и Вуда. С помощью Мерфи нам удалось отыскать отставного штабс-сержанта Джозефа Редфорда. В те далекие годы, когда миссис Баркли была еще мисс Дэвидсон, дочерью знаменщика, а Баркли — сержантом, Редфорд, как и Вуд, только начинал службу рядовым. Его карьера со временем достигла потолка, а тут как раз подвернулось нежданное наследство на родине, так что Редфорд вышел в отставку и вернулся в Англию. Жил он не в Олдершоте, и нам пришлось съездить в Портсмут. Редфорд держит там гостиницу для моряков. Это очень бодрый, крепкий пожилой господин — в этом он схож с полковником Баркли. Холмс не стал ходить вокруг да около и сразу сообщил, что мы расследуем убийство бывшего рядового Гарри Вуда. Разумеется, Редфорд был крайне озадачен и не сразу поверил, что речь идет о его бывшем однополчанине. Он хорошо помнил Вуда, ведь его все считали в полку героем, погибшим при отчаянной вылазке через позиции мятежников. Сипаи окружили полк, положение сложилось отчаянное, и тогдашний командир полка искал добровольца, чтобы отправить того с донесением. Вуд был отчаянным малым и сам вызвался. — А почему все решили, что он погиб? — спросила Мэри. — Ой, то есть я понимаю, конечно… — Нет-нет, вопрос резонный, — заверил я. — Случалось, что и в рядах наших войск находились предатели, которые переходили на сторону сипаев. С одной стороны, все понимали, что до своих Вуд не добрался, ведь помощь все не шла, с другой — мятежникам не удавалось прорваться сквозь наши позиции. Следовательно, они не располагали никакими сведениями, которые могли бы им помочь. Поэтому в полку все решили, что Вуд или погиб сразу, или был схвачен и умер под пытками. И кроме того, когда он решил рискнуть жизнью и отправиться за подмогой, им двигали не только чувство долга и мужество, но и страх за жизнь любимой девушки — Элеоноры Дэвидсон. — Боже мой! — Мэри всплеснула руками. — Какой поворот! — Редфорд помнил Вуда не только благодаря его героическому поступку. «Эта троица» — так называли в полку Вуда, Баркли и мисс Дэвидсон. — Любовный треугольник? — Да, только Баркли и Вуд вроде бы тоже дружили. И оба ухаживали за Элеонорой. По словам Редфорда, она оказывала предпочтение Вуду — тот был писаным красавцем, на его фоне Баркли выглядел бледновато. Однако, отец Элеоноры склонял ее к тому, чтобы она остановила свой выбор именно на сержанте, как на более перспективном женихе. — Ох, что-то мне с трудом верится в такую идиллию между Баркли и Вудом, — Мэри покачала головой. — Всякое случается, — я улыбнулся себе в усы. — А что же Баркли не откликнулся на призыв командира и не отправился за помощью? — Даже если бы и откликнулся, сержанта в пекло бы никто не отправил. Но под командованием Баркли солдаты провели разведку местности и, как было сказано в рапорте, нашли безопасный проход через позиции сипаев. — Ох, не нравится мне это. — Вы готовы обвинить Баркли, что тот отправил Вуда не той дорогой, дорогая? — я с интересом посмотрел на жену. — У меня нет никаких доказательств. Да и в полку вряд ли кто-то рискнул бы такое утверждать, полагаю. — Совершенно верно. — А как полк вообще спасся? — Генерал Нилл пришел на помощь сам, когда понял, получив все необходимые донесения, что в Бхарти застрял полк в окружении мятежников. Он ударил в ряды сипаев с тыла, а командир полка приказал прорываться навстречу нашим войскам. Баркли в том сражении отличился, кстати. — А что Элеонора? Долго горевала о бедном Гарри? — спросила Мэри с некоторой иронией. — Ну, какое-то время, по словам Редфорда, горевала. Но рядом находился верный Баркли — к тому же герой, обласканный начальством. Вскоре Элеонора вышла за него замуж, а дальнейшую их судьбу мы с вами знаем. — И что же предпринял Шерлок потом? — Настало время побеседовать с женой полковника. Мы встретились с ней в благотворительной миссии. Миссис Баркли выглядит просто как образец благопристойности, а тень былой красоты еще не покинула ее лицо. — Ох, как поэтично! — съязвила Мэри. — Это заготовка, — я показал ей со смехом фразу в блокноте. — Да у вас в напечатанных рассказах две трети женщин — красавицы, — Мэри рассмеялась следом за мной. — И всякий раз вы пишете, что никогда раньше не видели такой красоты. — Чего не сделаешь, чтобы привлечь публику, — вздохнул я. — Итак, после первой же фразы Холмса неожиданно выяснилось, что миссис Баркли даже не знала, что Вуд недавно был убит. — Как так? — поразилась моя жена. — Ну, она не читает газет, как многие дамы ее возраста и положения,— пояснил я. — И уж тем более ей не могла попасть в руки та бульварная газетенка из Олдершота, куда попала единственная заметка об убийстве бедолаги. После встречи с Вудом, она, конечно, рассказала мужу о том, в каком ужасном положении находится его бывший однополчанин. Полковник обещал разобраться и оказать помощь. Через некоторое время миссис Баркли напомнила мужу о его обещании. По ее словам, муж был и раздосадован, и расстроен, сослался на занятость и «почти поклялся», что на этот раз не забудет о Вуде. — И миссис Баркли больше не спрашивала о нем? — Представьте себе, нет, — я пожал плечами. — По ее словам, она была совершенно уверена, что на сей раз муж выполнил свое обещание и позаботился о Вуде. — Звучит как-то зловеще, — заметила Мэри. — Еще как зловеще. Пришлось еще раз прибегнуть к помощи майора Мерфи. К счастью для полковника Баркли, Вуда убили в обычный будний день. Полковник весь день провел на службе, а вечером посетил офицерский клуб и постоянно находился на людях. Причем он даже задержался, потому что жена его как раз вечером находилась в миссии. Эти наши попытки выяснить подробности перемещений полковника привлекли внимание последнего. — И вы наконец-то с ним встретились? — Мэри задумчиво повертела в пальцах черного короля. — Совершенно верно. Встреча проходила в его кабинете. Полковник оказался крепким стариком, в отличной форме и с безупречной осанкой. Но на его лице, кроме раздражения, читалось и нечто, похожее на постоянную затаенную думу. Надо сказать, нам не пришлось прилагать особые усилия, чтобы докопаться до истины. Как только мы увидели полковника, а еще раньше — его ординарца, и заметили, какая напряженность царит между ними, стало, по вашему давешнему замечанию, уже не тепло, а горячо. Баркли старался вообще не смотреть на лейтенанта, а тот, вводя нас в кабинет, так стискивал челюсти, что аж зубы поскрипывали. Так что Холмс, когда лейтенант вышел, сразу сделал «ход конем», заявив, что ему все известно об убийстве Вуда и что только полная откровенность полковника может спасти его карьеру. — Спасти карьеру?! — возмутилась Мэри. — Ну, алиби у Баркли ведь оказалось безупречным. Другое дело, что если бы Холмс наконец выложил инспектору все имеющиеся у нас сведения, в любом случае — разразился бы скандал. Полковник заметно побледнел и заверил, что ничего не утаит. Конечно, для человека его положения куда привычнее отдавать приказы, чем попросить даже о чем-то незначительном. Так что, можно сказать, он нас умолял сначала выслушать его, а уж потом решать, что делать, а главное — ничего не рассказывать его жене. Кажется, он больше боялся пасть низко в ее глазах, чем утратить офицерскую честь. Словом, дорогая, вы оказались правы, подозревая, что Баркли отправил Вуда не той дорогой. — Какой ужас… — пробормотала Мэри. — Баркли, по его словам, совершенно потерял голову от страсти, — продолжал я, — и с трудом сдерживал ненависть к сопернику. А Вуд, наивный малый, полагал, что, получив в жены Элеонору, сохранит еще и друга, ведь сам он готов был отойти в сторону, предпочти девушка Баркли. Решение отправить Вуда на верную смерть не было у того спонтанным, он заранее приготовил ловушку, договорившись с сипаями через своего слугу-индуса. — Боже, какой мерзавец! — В общем-то… но он себя не оправдывал. Говорил, что жизнь его сполна наказала, и, хотя он завладел любимой женщиной, но счастья ему это не принесло. — То есть он не питает иллюзий насчет жены? — Нет, но любит ее. — Однако, — глаза Мэри мстительно сверкнули, — он сделал блестящую карьеру, тогда как Вуд в то время страдал. — Баркли считал, что Вуд мертв. Мэри, вскочив с кресла, заходила по комнате — я совершенно не узнавал свою кроткую женушку. — Можно подумать, — грудь ее бурно вздымалась, — посылая Вуда на смерть, Баркли договорился с сипаями: мол, тут пробежит солдатик, вы убейте его поскорее, чтобы не мучился! Мерзавец! — Дорогая, я полностью разделяю ваше негодование, сядьте, пожалуйста, — попросил я. — Если бы я знал, что эта история так взволнует вас, то не стал бы рассказывать. — Ох… в самом деле, — моя жена вернулась в кресло, вид у нее был расстроенный, — что зря возмущаться, ведь Шерлок все равно решил пощадить полковника. — Ну, а что оставалось делать? — я встал и подошел к погребцу. — К тому же, у нас на руках даже не оказалось признания настоящего убийцы. А «со слов» никакой суд во внимание не примет. — Налив в рюмки немного отличного португальского вина, я вернулся к камину. — Вот, выпейте немного. — Что значит, «со слов»? — переспросила Мэри, беря рюмку. — А вот слушайте дальше, дорогая. В тот день, когда миссис Баркли встретила Вуда в миссии, она, как и собиралась, рассказала об этом мужу. Так… — я нашел нужный листок. — «Можете себе представить, господа, что я испытал, услышав, что Вуд жив. С одной стороны, у меня с души упала часть груза, хотя совесть подсказывала мне, что такая жизнь, возможно, хуже могилы. С другой — меня охватил страх, что жена узнает правду. Она вернулась, конечно, расстроенная, но только лишь судьбой бывшего жениха. Значит, Вуд ничего ей не рассказывал. Поразмыслив, я подумал, что, возможно, он так и не узнал, кому обязан своими увечьями, и мне нечего опасаться. Но, разумеется, я сперва отправил в паб ординарца, чтобы тот взглянул на горбуна-фокусника. Мол, о том ходят слухи, что раньше он служил в нашем полку. Так ли нуждается бедняга? Возможно, мы могли бы что-то сделать для него. Но я запретил Толмену заговаривать с ним. Когда тот вернулся, он в красках описал мне страшные увечья Вуда, и совесть опять принялась терзать меня». — Надо же, ну совершенно растерзала! — фыркнула Мэри. — Вот-вот, — я промочил горло портвейном и продолжил читать показания полковника: — «Я боялся встретиться с ним, даже если он ни в чем меня и не подозревал, но ведь, узнав, что я женат на Элеоноре, он мог бы сразу заподозрить меня в том, давнем, предательстве. На его месте я точно бы заподозрил». — А что, миссис Баркли не говорила Вуду, за кем она замужем? — перебила Мэри, нервно вертя в пальцах наполовину опустевшую рюмку. — Да в том-то и дело, что говорила, но вы забегаете вперед, дорогая. Итак, дальше: «Прошло полторы недели, я понемногу стал успокаиваться, склоняясь к мысли, что надо просто передать деньги Вуду анонимно, но все не решаясь, и вдруг жена опять напомнила мне о нем. И даже взяла обещание, что я не стану откладывать решение этого вопроса». — Полторы недели?! — Ну, милая моя, вы же сами понимаете, что полковник — самый настоящий трус. — Понимаю. Простите, Джон, я опять перебила вас. — Ну, полно, дорогая. Итак, терзаемый страхом полковник стал задерживаться на службе, и даже, чего за ним никогда раньше не водилось, вечером, вместо того, чтобы ехать в клуб, опустошал запасы коньяка прямо в кабинете. «Это стало роковой ошибкой, джентльмены. Дело в том, что спиртное превращает меня в размазню, поэтому, никто не даст соврать, в клубе я обычно цежу за вечер пару бокалов — и все. А на банкетах пью только за Ее Величество. А тут меня и развезло, и на меня накатила слезливость. Толмен застал меня не в лучшем состоянии. Видите ли, он очень предан мне, а я доверяю ему. И я не выдержал, рассказал ему все — ведь он единственный, кто, возможно, мог бы мне посочувствовать. Лейтенант выслушал меня и попросил разрешение самому съездить к Вуду и осторожно разведать обстановку. Ну, я и согласился. Будь я трезвым, ни за что бы не послал Толмена туда. Мой ординарец уехал, а я остался ждать его. Он вернулся через час — бледный, с трясущимися руками; стоял, не в силах вымолвить ни слова, его буквально качало из стороны в сторону. Я прибавил света, и с ужасом увидел на его одежде капли крови. Слава богу, что никто не заметил их — ни на тускло освещенной улице рядом с домом, где жил Вуд, ни в полутемных в этот час коридорах здания. Я усадил Толмена в кресло, налил коньяку, он выпил, немного успокоился и рассказал мне, что случилось. Сначала все шло хорошо. Толмен сказал Вуду, что пришел как представитель полка, где, как стало известно, тот когда-то служил. И спросил, не нужна ли помощь. Вуд поблагодарил и сказал, что ни в чем не нуждается. Толмен стал уговаривать, предлагал устроить Вуда в какой-нибудь приличный пансионат для ветеранов, сказал, что в полку готовы скинуться и оплатить все расходы. Эта настойчивость, видимо, насторожила Вуда, и он, в свою очередь, стал наседать с вопросами. Толмен плохо помнил, каким образом в разговоре промелькнула моя фамилия, только Вуд рассвирепел и стал поносить меня на чем свет стоит. Толмен пытался успокоить его, объяснить, что никому не станет лучше, если правда выплывет наружу, и уж тем более эта правда не принесет счастья Элеоноре. Буйство Вуда вдруг сменилось холодной яростью. Он заявил, что давно знает о моем предательстве от самих же сипаев, но ничего не сказал Элеоноре при встрече. Он, мол, не хотел вообще ворошить прошлое. «Но раз Баркли потерял остатки совести и пытается через вас купить мое молчание, пусть пеняет на себя», — пригрозил Вуд. Он заявил, что теперь-то он всем расскажет о «подвигах» славного сержанта Баркли. И Толмен не выдержал: схватил палку и ударил Вуда по голове. Я вовсе не пытаюсь оправдать своего ординарца, господа, но он действовал в состоянии аффекта, я уверен. Он все бил Вуда и бил, пока кровь не брызнула ему на лицо — тогда он очнулся, осознал, что наделал, и кинулся ко мне с признанием. Он сказал, что готов понести наказание, но не знает, как сделать так, чтобы мое имя не пострадало. Что мне оставалось делать? Ведь в случившемся была доля и моей вины. Я приказал Толмену молчать. Господа, мы в вашей власти, но, прошу вас, пощадите Толмена: он не убийца по натуре, он незлой человек. Уже готов его перевод в другой полк, который базируется в Африке, в Мафикенге». Ну, дальше лирика. — Да… — задумчиво произнесла Мэри, — эту историю точно нельзя публиковать. И не только потому, что разразится скандал, но, как я понимаю, Шерлок оставил все, как есть? — Толмен бы не признался, доказательств и улик у нас не было, а Мафикенг — место неспокойное. Что касается полковника, то он подал в отставку, сославшись на проблемы со здоровьем. — Жена его запилит, — усмехнулась Мэри. — Нет, правда, даже если вы бы описали эту историю без купюр, она бы не понравилась читателям — тут ведь особо некому сочувствовать. Разве что бедняге Вуду. Но читатели вряд ли станут отождествлять себя с ним — простой солдат да еще калека. Женские персонажи выглядят весьма непривлекательно. Словом, ничего путного не выйдет… Придется, сочинять все заново, по мотивам. — А как бы вы изменили сюжет, дорогая? — поинтересовался я. — Пока не знаю, но, ради интереса, я бы подумала над этим. — А почему бы вам не взяться за рассказ самой? — предложил я. — Грей уговаривал вас написать готическую новеллу, но уж лучше рассказ о Шерлоке Холмсе, чем о вампирах. Кстати, как поживает их поклонница? Я знал о странностях пассии Грея, потому что однажды обнаружил в нашей гостиной русский роман со странным, непроизносимым названием. По словам Мэри, Грей и ей перевел с листа историю, написанную графом Толстым (не тем, знаменитым, а каким-то другим — господи, сколько же их в России?). — Не знаю, — ответила Мэри, — Алан с ней расстался месяца два или три назад. Слышала лишь, что у нее не так давно внезапно умер муж. — Надо же. И все же, дорогая, попробуйте написать рассказ сами. Если получится, мы его опубликуем. — Да что вы, Джон! — Мэри замахала руками. — Куда мне до вас? — Вот уже не скромничайте, не надо. Вы прочли достаточно моих рассказов, и сами знаете, что стиль у меня не бог весть… не сверкайте так глазами, стиль вполне простой, вряд ли кто-то заметит разницу, ну и при необходимости мы потом подправим текст вместе. А я пока начну совершенно выдуманную историю о профессиональном нищем. — Это о каком же нищем? — полюбопытствовала Мэри. — Давайте так: вы мне показываете фабулу рассказа о горбуне**, а я вам — о нищем. Договорились? — я протянул Мэри руку. — Договорились! — она тряхнула мне ладонь. — Приступим к работе завтра, дорогой коллега. Майкрофт Холмс Я хотел провести вечер в «Диогене» и завершить работу над отчетом по Адмиралтейству. Собственно, мы начали заниматься им сразу после чая. Но в восемь вечера Грея вызвал лакей — видимо, принес телеграмму или записку. Я решил сделать паузу минут на пять, встал с кресла, чтобы достать из бара коньяк, и вдруг подумал, что телеграмма, возможно, не мне, а самому Грею и что его наверняка кто-то ждет сегодня, а я, старый дурень, держу его тут. Почему я так решил — бог знает, может потому, что Грей отсутствовал в кабинете уже две с половиной минуты. Телеграмму, адресованную мне, он мог принести быстрее. Не успел я подумать об этом, как Грей вошел в кабинет, и, действительно, с пустыми руками. Значит, я понял правильно. — Мы закончили на сегодня, Алан. Пойду, пожалуй, домой. И вы ступайте, уже поздно. — Всегда поражался вашей интуиции, сэр. — Что-то новенькое, — удивился я. — Обычно вы не льстите мне так впрямую. Кто она? — Сэр? — переспросил Грей. — Ну, кто вас ждет? — О... она очень милая дама. Но, думаю, вас тоже ждут сегодня, сэр. Выходит, я не угадал. — Вряд ли ждут, Алан. Айрин и Мэри уехали навестить Сесила. И Джон с ними. Меня некому ждать. — Принесли телеграмму, сэр, — Грей бесстрастно кивнул. — От Джека Крейта. Ваш брат вернулся почти три часа назад. — Ах, вот оно что. Очень вовремя, на самом деле. Прикажите там... — Ужин уже пакуют, сэр, — улыбнулся Грей, — а экипаж подадут через десять минут.

***

Через полчаса я вошел в комнату Шерлока на Бейкер-стрит, недоумевая, почему он сам не сообщил о приезде. Брат сидел в кресле у нерастопленного камина с самым благодушным видом и, когда я вошел, полусонно улыбнулся мне: — О, Майкрофт! Здравствуй, дорогой, какими судьбами? — Если я скажу, что регулярно заходил сюда, пока тебя не было, покормить канарейку, ты поверишь? Шерлок вдруг покрутил головой в поисках птичьей клетки, и я понял, что с ним что-то не так. Почти успев умереть от ужаса, я заметил наполовину опустевший графин и один стакан. Тьфу ты! Но от сердца у меня отлегло. — Не ищи, канарейка, наверное, сдохла в этом дыму, — сказал я, скинув пальто на диван и подходя к брату. — Откуда дым? О, и правда, дым. Странно, меня же тут почти месяц не было... Тебе доложили, что я приехал? — Твоя так называемая дедукция тебя не подвела, — вздохнул я, потрепав брата по волосам. — Доложили, да, через три часа после твоего приезда, и ты уже успел надымить. Так что, живи тут канарейка, точно сдохла бы. Шерлок явно подумал, что надо бы встать, но лень пересилила, и он просто взял мою ладонь в свои. — Выпьешь со мной, дорогой? — спросил он. — Вот правда с едой у меня проблемы. — Ты всегда меня недооценивал. Еда уже у миссис Хадсон — наверное, она скоро подаст. Что ты пьешь? — я взглянул на графин, одновременно принюхиваясь. — Виски? Хм. Я как раз собирался выпить коньяку, но не успел — доложили, что ты дома. Налей и мне, мой мальчик. — Виски? — изумился Шерлок, и тоже понюхал свой стакан, — черт, правда виски. Так что тебе налить? Виски или коньяк? — Ты пил, не замечая, что пьешь? Молодец. Наливай, помогу тебе его уничтожить. Нет, я сам возьму бокал, ты лучше кресло... А по какому поводу мы пьем? — Просто так, — Шерлок на удивление легко встал, чтобы пододвинуть второе кресло к камину, пока я доставал стакан и наливал в него виски, — пьем без всякого повода. Потому что за окном противная погода и я устал. Я уселся в кресло и поднял стакан. — Твое здоровье. Утром доставили твой отчет, отправленный позавчера, и там не было ни намека на твое возвращение сегодня. Что случилось? — как бы между прочим поинтересовался я, осушая налитое в один глоток. Брат посмотрел на меня с некоторым удивлением. — Ничего, — ответил он. — Все идет по плану. Мориарти не подозревает о масштабах наших действий. Пока. Ну, весной даже гении плохо соображают. Чем ты обеспокоен, что пьешь залпом? — Я просто испугался, не случилось ли чего, поэтому... выпил так быстро. Налей еще. Что? — ответил я на озадаченный взгляд Шерлока. — Сам уже выпил вон сколько! Лей, лей. — Это чтобы мне меньше досталось? Я не пьяница! И да, это всего лишь старый добрый виски, — усмехнулся брат, наполняя мой стакан. — Эх, почему это кресло не кресло-качалка? Досадно. Не обращай внимания, я мелю вздор. — Ну, я не думаю, что это последний виски в доме. Я хочу, чтобы по-братски... сейчас я тебя догоню и тоже буду молоть вздор. Я рад тебя видеть, дорогой. Качалка... ты спать хочешь? — Нет пока. Качалка — это уютно. В кабинете Уотсона такая стоит. Что тебе сегодня снилось? — Сегодня... — вчера я не ложился, но решил не уточнять, — ...мне снилось, что я собираю яблоки в саду. На нижних ветках. А ты залез наверх и собираешь там, а я все волнуюсь, чтобы ты не упал. Тебе при этом лет десять, а я взрослый — как сейчас. — То есть тебе снился я. Ну, я не удивлен. А мне снилось, что я куда-то плыву, а потом куда-то падаю. Ненавижу спать в поездах. Прости, у меня отвратительное настроение, Майки. Уотсон, наверняка, когда будет писать о Мориарти, изобразит наше противостояние, как борьбу титанов. А это такая рутина, на самом деле. Рутина... как же я скучал по рутине, которой занимался в юности... Только я собрался ответить брату — вошла миссис Хадсон с подносом. Мы забрали ужин, и я велел ей отпустить моего кучера, потому что решил остаться на ночь тут. Столик у камина был слишком мал, и мы перебрались за обеденный. К слову, за время отсутствия Шерлока, миссис Хадсон успела навести в гостиной идеальный порядок, и лишь трубочный дым портил впечатление. Прежде чем сесть за стол, я приподнял створку окна. — Ты же меня не прогонишь, мой мальчик? — спросил я. — Поешь-ка — и настроение станет получше. — Ты так говоришь, словно я когда-то прогонял тебя. — Шерлок отправил в рот кусочек жаркого, без особого, впрочем, энтузиазма, — расскажи лучше, что тут у вас случилось нового за месяц, пока меня не было? — Нового? Да что у нас нового может быть? Я работаю. Джон заходил перед отъездом... они вернутся послезавтра. Айрин увезла его и Мэри навестить малыша в школе. Твое здоровье. — Остается только смотреть сны, — проворчал брат,— и стараться найти в них смысл. — Ну, если не дать телеграмму заранее... А ты веришь в то, что сны снятся не просто так и имеют смысл? — Наверное, сны — все-таки то, что у нас скрыто в голове. Иногда это просто дневные впечатления, слепленные непонятно как— вроде чудовищ у Босха. Но бывает и нечто более глубокое. Мне нравятся сны, в которых можно попасть в странные места, которых нет на самом деле. — Надо же. А мне нравится видеть знакомые и понятные места во сне. Вот сад и яблоня были очень уютными, несмотря на то, что я боялся, как бы ты не упал, но это — мое нормальное состояние, как ты говоришь: то, что у меня в голове. Не люблю ничего странного... твое здоровье. А ты часто видишь сны? Я помню, как в детстве ты мне рассказывал сны о купаниях в горячих источниках с другими мальчиками из школы... я еще тогда подумал, что мне в жизни не снилось ничего подобного. И, кстати, если бы Джон был в Лондоне, я бы за ним заехал. Помнишь, как мы пили русскую водку со «счукой»***? Надо будет как-нибудь повторить. — Как-нибудь повторим… Я вижу сны постоянно. Не всегда помню детали, правда. Мне не нравятся сны с Уотсоном. Это всегда или хуже, чем в реальности, или лучше, особенно сейчас. Так что я предпочитаю в снах путешествовать по местам, которых не существует. — Шерлок, это ненадолго, дорогой. Скоро все это закончится и дамы уедут, а вы снова будете вместе. Выпьем за это. — Неужели тебе не снятся путешествия? — Шерлок сделал глоток и поставил стакан на стол. — Иногда, но для меня это кошмары. В них я всегда один и вечно попадаю в какие-то ужасные ситуации: тону или где-то блуждаю, кто-то стреляет в меня, или я не могу найти, где позавтракать, потому что все рестораны закрыты... честно, мне один раз такое снилось, что я пытаюсь войти в кафе — дверь закрыта, в другое — то же самое... так и бегал по городу, и нигде не покормили... — закончил я удрученно, надеясь, впрочем, развеселить брата. — Бедняжка, — посочувствовал он мне без всякой иронии, — ты поди заработался и забыл поесть перед тем, как лечь спать? — Если честно, я тогда за столом в кабинете заснул. Так что, скорее всего, я тогда забыл не поесть, а поспать... Мы все-таки справились с ужином, умудрившись утопить его в том изрядном уже количестве виски, которое плескалось в наших желудках, и вернулись в кресла у камина. — А мне один раз снился совершенно потрясающий город, — мечтательно произнес Шерлок. — На берегу широкой и очень спокойной реки. Я помню, это был заход солнца. Я смотрел на город с какой-то возвышенности, и он спускался ровными террасами к берегу. Сплошной белый мрамор, башенки всякие, статуи — что-то наподобие сфинксов. Во всяком случае, крылья у них были. Вообще занятно, что если я вижу во сне статуи, то они всегда с крыльями. Или грифоны, или сфинксы. — Интересно, почему? Может, ты сочувствуешь им? С одной стороны, тебе они нравятся, эстетически ты бы хотел сравняться с ними... но они вынуждены вечно сидеть на своей террасе и смотреть на город с высоты... а вот если у них есть крылья... они смогут полететь туда вниз... и куда захотят... А где еще виски? Я хочу выпить за крылья! — Давай выпьем за крылья, — кивнул Шерлок, — но вопрос заключается в том, не почему статуи с крыльями, а почему это всегда бестиарий? Ангелы вон тоже изображаются с крыльями, но такие статуи мне никогда не снятся. — Ангелы скучны для тебя. И завидовать им нет смысла. Нет? А я бы посмотрел на ангела... можно даже без крыльев... но мне даже статуи не снятся. Черт знает что — графин пустой. Позвать миссис Хадсон? — и, не дожидаясь ответа, я громко крикнул: — Миссис Хадсон! У нас закончился виски! — Ми...! — заорал было и Шерлок, но за дверью уже послышались шаги. — Джентльмены! — хозяйка напоминала фурию. — Мистер Холмс-старший, я от вас такого не ожидала! — Она открыла погребец и, не доставая бутылки, ткнула туда пальцем. — Это что, по-вашему? Не виски? Кажется, она сказала еще что-то наподобие того, что если бы некоторые могли оторвать... или мне это померещилось — как-то уж слишком не похоже на почтенную миссис Хадсон. Я моргнул и потряс головой. Хозяйка за это время исчезла. Вот ведь... — Э... она приходила? Нам не померещилось? — очевидно, Шерлок тоже был не вполне уверен в том, что увидел и услышал. — Надо же, и посуда со стола исчезла. — Тебе надо завести секретаря. Он, по крайней мере... Не могла же она сказать то, что мне показалось? Хотя... ты что, всегда сам себе берешь виски? Тебе точно нужен секретарь! — Я виски уже не могу сам себе налить? Брат встал, дополз до погребца и вынул бутылку. — Надо же... правда виски. Не иначе, остался от Уотсона. Запас сделал. А вот мы его сейчас выпьем. Нечего... разъезжать, когда я тут... Он плюхнулся в кресло и налил нам обоим. — Мой мальчик, раз мис…сис… в курсе, что виски тут есть, значит, это она пополняет запасы. И не надо нападать на Джона, он там дописывает рассказ. Обещал приехать с готовым. Сказал, что за две ночи напишет точно. Хороший виски. Или мне уже все равно. Я не пил виски лет... сто. Сколько мне лет? — Сейчас... погоди... а мне сколько? — уставился на меня брат. — Тебе тридцать шесть. — Значит, тебе сорок три? — Логично. Какой кошмар. Я впервые попробовал виски ровно сорок лет назад. Мама тогда ужасно ругала отца, который не закрыл дверь в их спальню на засов. — В три года?! — воскликнул Шерлок. — И это мой брат! Чего я еще про тебя не знаю, признавайся! — Я... не специально же! Откуда я знал, что это виски? Я вообще не помнил про этот случай, сейчас только вспомнил... оу... мама сердилась не из-за виски... я только сейчас понял. Господи... вот я дурак был в три года! — Ты что, ночью что ли пошел за виски, — поперхнулся Шерлок, — в самом деле? — Да я ж не за виски пошел... проснулся, захотел пить... пошел искать маму... понятия не имею, в котором часу, но я точно спал до этого. Я... увидел стакан, думал — с чаем... н-да... я потом... уронил его, от неожиданности, когда увидел маму и отца... и... оу... н-да... я еще думал потом, что мама рассердилась, потому что я уронил стакан на ковер... а «чай» был такой невкусный, потому что я взял его без спроса... а отец стал рассказывать мне про виски, и как его делают, и для чего... вот это-то я и запомнил. К концу моего удрученного рассказа брат уже хохотал во весь голос. — Господи, — произнес он, когда наконец успокоился, — Ну, отец — молодец, сумел замудрить тебе голову. Я не иронизирую. Но ты мне тоже «мудришь голову». Не хочешь рассказывать, что я еще про тебя не знаю! — Да, я думаю, ты все про меня знаешь. Впрочем, если мне не изменяет память, мы с тобой вот вдвоем впервые напива... в таком состоянии находимся. Так что если у тебя есть какие-то вопросы — задавай. Но сначала я тебе немного подниму настроение, хочешь? Через четыре дня я уеду в Шотландию, как тогда, на целую неделю. А ты останешься в Лондоне и будешь вместо Грея составлять обзор столичной прессы. Ничего писать не надо, просто отчеркнешь главное, и... ну, ты в курсе же? Не хочу возиться там с лондонскими газетами. Что ты смотришь с таким удивлением? Я беру Грея с собой. А для конспирации еще Айрин и Мэри. На неделю. Буду по тебе скучать. И поскольку Шерлок все еще смотрел на меня с явным недоумением, я добавил: — И по Джону тоже. Рот у брата все-таки захлопнулся. — А зачем тебе там Грей? — Не могу же я один ехать с двумя дамами. — Так ты исключительно о своей репутации печешься, значит. Ну что ж, у меня есть четыре дня, чтобы успеть пообщаться с одной из них. — Конечно, о своей репутации. Именно поэтому тащу с собой в отпуск секретаря вместо врача. А ты пьян, мой мальчик, — констатировал я. — Мы же уже так ездили, разве ты не помнишь? И у тебя два дня. Они вернутся послезавтра, а через четыре дня мы уедем. Налей еще. — Ты там веди себя хорошо. Но вообще-то, с одной стороны, ты оставляешь мне Уотсона, а с другой — лишаешь меня своего общества. А по тебе я тоже, между прочим, соскучился. — Соскучился? Ладно-ладно, притворимся, что ты дал телеграмму и я тут по твоему приглашению. И не делай вид, что твое настроение не улучшилось по той причине, что твой зануда-братец увозит твою подругу, а тебя с собой не приглашает. Но вообще-то я тоже что-то странно себя чувствую... видимо, это и есть опьянение. Я подарю тебе на Рождество кресло-качалку... двухместную. А пока, ради бога, пойдем сядем на диван. — Пойдем. Только не засни. Иначе как я тебя поволоку наверх? — ухмыльнулся брат. Настроение у него явно улучшилось. — Не засну. У меня еще и дело к тебе есть. Напомни мне завтра с утра об этом... на трезвую голову. О, а виски-то снова кончился. Второй раз звать миссис Хадсон я боюсь. — В такой час лучше не надо, — мы перешли на диван и наконец сели рядом. — Ладно, дело на трезвую голову, а пока расскажи все-таки, что нового? Хотя бы как Львенок? Как Айрин? Как Мэри? Я даже готов спросить о ней. — Ну, о Мэри лучше у Грея спрашивать. Он на прошлой неделе приглашал ее в театр, пока мы с Джоном пили вино у меня. Львенок пишет, что хочет научиться фехтовать. Жду, что потом он попросит боксерские перчатки. — Бокс? Нет, это не для него. Фехтование — возможно. Стрельба — вероятно. — Айрин считает, — пояснил я, — что раз ты это умеешь, то ее сыну тоже не грех научиться. Ты же ее идеал мужчины. — С каких это пор я ее идеал мужчины? — возмутился вдруг Шерлок. — У нее в идеалах ты! — Про идеал она мне сама говорила. А что тут такого, вы же друзья? Если я скажу, что Джон в моем представлении — идеал мужчины, ты разве сочтешь это неуместным? — Ну, Уотсон, как ты понимаешь, тоже мой... один из двух моих идеалов. Так что ничего неуместного. — Тогда что тебя удивляет во вкусах Айрин? Она имеет полное право считать тебя идеалом. Кстати, ты спрашивал про сны. Мне недавно снился очень странный — мы там с Айрин кормили кур вдвоем — в каком-то поместье, видимо. А Мэри и Алан учили Сесила неподалеку играть в крикет. Джон что-то писал за деревянным столом под деревьями, а ты окуривал пчел, но не в улье, а прямо в дупле. Такая.... идиллия. — Да, идиллия, — Шерлок нахмурился. — Увы, неосуществимая. Знаешь, когда я вижу тебя с Сесилом, я иногда думаю, что пусть все остается, как есть. Только Уотсону не говори... — Еще не хватало, — я едва не протрезвел. — Даже сложись все изначально иначе — это, возможно, было бы идеальным вариантом для нас с Львенком, и в какой-то степени — для Грея, как ни странно. Но думаю, что вас, оставшихся четверых, это не устроило бы. — Ну, кто знает. Уотсон бы имел возможность отдыхать от меня иногда... не хмурься. А раз уж ты упомянул Грея, то и дамы не остались бы в накладе. — Мэри испытывает к Грею исключительно дружеские чувства, — уточнил я осторожно, — и даже если бы не наш уговор с дамами, думаю, он ничего иного не добился бы от нее. Мэри очень предана Айрин. — Грей-то? — усмехнулся Шерлок. — Добился бы, если бы захотел. А поскольку Мэри известны метания Айрин, то она не испытывала бы излишних угрызений совести, поддавшись интересу к мужчине. Я так полагаю. Но это все гипотезы. Я был поражен и списал все на виски — ведь не мог же Шерлок на самом деле так думать? Но на всякий случай решил уточнить: — Можно гипотетический вопрос, мой мальчик? Совсем гипотетический, только для пояснения моей мысли. Допустим, Джон бы увлекся женщиной, не изменял бы тебе, но увлекся... скажем, как Айрин — мной, ладно. Ты, конечно, по характеру далеко не Мэри, но... ты бы в ответ мог увлечься какой-то дамой? Просто поставь себя на ее место. — Ты же знаешь, что нет. У меня был один опыт с женщиной в юности, и я понял, что это меня совершенно не интересует. А вот у Джона женщины были. Даже если оставить в стороне плотское, согласись, что в общении с женщиной есть некая особая прелесть. Чисто эстетически они мне очень даже приятны. — Вот я о том и веду речь, дорогой. Мэри — как ты. Для нее не существует мужчин как мужчин. Хотя такой опыт общения с ними она тоже некоторый имела. О чем я тебе и толкую, мой мальчик. Она может дружить с Греем, с Джоном, даже со мной... да даже с тобой могла бы, если бы ты хотел этого. Но она — как ты. — Ты хочешь сказать, что она спала с мужчинами? — с недоверием спросил Шерлок. Надо же, а я думал — он в курсе. Насколько же он не хотел ею интересоваться... — Наверное, я не должен рассказывать тебе подробности... скажем так, у нее было две... попытки. Один раз мужчина проявил инициативу... и сильно напугал ее. Второй раз она проявила инициативу сама, чтобы понять себя. Первое было еще до встречи с Айрин, второе — когда она только стала гувернанткой мальчика. — То есть и первый, и второй опыт были заранее обречены на неудачу, — Шерлок лениво вытянул ноги. — Первый раз мужчина лишил ее девственности, что само по себе малоприятный процесс для женщины, полагаю. Второй раз Мэри решилась из любопытства. Это еще ни о чем не говорит, брат. Вполне возможно, что она из числа тех женщин, у которых привязанность к мужчине идет впереди влечения к нему. — Ты считаешь женщин существами второго сорта? — удивился я. — Никогда бы не подумал. Почему иначе ты отказываешь женщине в том, что для себя считаешь естественным? — Почему же второго сорта? Напротив. Мужчина может получить разрядку даже с нелюбимой женщиной. Женщины же как раз более разборчивы. — Я не об этом. Шерлок, она попробовала с мужчиной, который ей нравился. И поняла, что ей этого не надо. Так же, как понял ты. Женщины... в этом смысле привлекали ее и до Айрин, хотя не доходило ни до чего конкретного. Она любит Айрин, но если бы они не встретились, она все равно полюбила бы какую-то женщину или оставалась одна. Она — как ты. Только женщина. Она не ошибается и не обманывает себя. Любовь важна, наверное даже она — главное. Но это не отменяет того, что существуют мужчины, как ты, и женщины как Мэри. — Допустим. И такие, как я и Мэри, должны понимать, что существует определенный риск, когда мы сходимся с людьми, вроде Уотсона и Айрин. Майкрофт, проблема Мэри не в том, что она любит Айрин. Ее проблема — почему Айрин вообще увлеклась кем-то. А дело тут вовсе не в том, кто кого предпочитает в постели. — И почему Айрин увлеклась «кем-то» по твоему мнению? — приподнял я бровь, как это обычно делает Грей. — Полагаю, — Шерлок моей иронии не заметил или не захотел обратить на нее внимания, — Мэри стоило бы больше проявлять характер и не быть такой податливой в отношениях. Я даже когда-то пытался сказать ей это... но чуть было не получил по голове утюгом. — Надо же, а я думал, что дело в том уникальном человеке, против обаяния которого Айрин не смогла устоять. Шучу, шучу. Шерлок, ты достаточно хорошо знаешь Айрин. Но Мэри ты совсем не знаешь. Я понимаю и уважаю причину, по которой ты ее сторонишься. Но не суди о ней поспешно. Ее характер сильнее многих, уж точно сильнее Айрин — при всей моей... привязанности к последней. Сила Мэри в ее мягкости, мудрости, терпеливости. Сколько бы мы ни восхищались вкусом вина или ароматом коньяка, когда мы хотим пить, нам нужна вода. Мэри — это вода. — Милый, даже монахи в монастырях не пьют одну только воду, — слегка поморщился Шерлок. — Поэтому Мэри дает возможность Айрин решить самой, когда и что ей пить. Но вода при этом у нее будет всегда. Скажи, ты допускаешь ведь, что и я мог быть, как ты, и предпочитать свой пол, правда? Разве при этом я не мог бы так же, как сейчас, дружить с Джоном? Разве бы ты возражал? — Нет, конечно, — отмахнулся Шерлок. — Майкрофт, давай ты не будешь лукавить: «кое-кто» не позволил Айрин решать, когда и что ей пить. Так что Мэри может проявлять сколько угодно и терпения, и мудрости. — Я и не лукавлю, а пытаюсь донести до тебя определенную мысль. Скажи, почему ты не возражал бы? При том, что ты уже знаешь, что я считаю Джона идеалом мужчины. — Милый, так мы о дружбе говорим или о чем-то другом? — Мы говорим обо всем. Ты бы не возражал против нашей дружбы с Джоном в любом случае, потому что доверяешь нам обоим, потому что знаешь, что я никогда не поступил бы с тобой непорядочно. Да и просто потому, что супруг брата или сестры воспринимается тоже как брат-сестра. Конечно, Мэри мне не сестра, но и не чужой человек. Впрочем, мой личный кодекс чести обязывает меня быть порядочным вообще со всеми. Кажется, я начинал слегка резонерствовать. Раньше Шерлока это раздражало, хотя он и старался проявлять терпение. Сейчас же он просто насмешливо фыркнул: — Ты не в ту женщину влюбился, брат, влюбляться стоило в Мэри. Тогда тебе ничего бы не грозило, как и ей. — Мне вообще не следовало влюбляться, — проворчал я. — И как меня только угораздило... А влюбляться в Мэри — все равно что влюбляться в Джона: совершенно бессмысленно для кого бы то ни было. — Бедный мистер Грей, — резюмировал Шерлок. — А знаешь, я протрезвел. Говори, что у тебя за дело ко мне? — Я пришел не по делу. — Майкрофт, я понимаю. И что бы ты там ни думал, я правда соскучился по тебе не меньше, чем по Уотсону. Но я действительно протрезвел, а ты и не был пьяным на самом деле. Рассказывай, что там за проблема? Он встал с дивана и подошел к камину, чтобы набить трубку. Что ж, и я вернулся в кресло и вдруг подумал: интересно, а как себя чувствуют клиенты брата? — Помнишь дело Уиншоу? — спросил я. — Разумеется. — И таинственного М? Шерлок кивнул: — Однако, наши пути пока ни разу не пересеклись. Но ты, кажется, однажды вынужден был надавить на него, если память мне не изменяет? — Да, и нынче меня поставили в такое положение, что я должен бы намекнуть Милвертону, что он не в ту историю ввязался. — Даже не думай! — от волнения резковато перебил меня Шерлок. — Учитывая, что мы подозреваем связь между Милвертоном и покойным Мейси… — Пусть только попробует угрожать мне! — Да не в этом дело, брат. Мне отвратительна сама мысль, что он может даже просто делать какие-то намеки. Расскажи, у кого он вымогает деньги, для начала. — Его жертву зовут Ева Брэндон. Леди Ева Брэндон, — уточнил я. — Мне, пожалуй, пришлось бы воспользоваться справочником, чтобы узнать, кто это вообще. — Шерлок пожал плечами и выпустил клуб дыма. — Какое тебе дело до этой девицы? — Дело не в ней самой, а в ее крестном отце, которому я, увы, отказать не могу. — Опять Берти?! — Нет, его младший брат, — болезненно поморщился я. — К сожалению, покойный отец леди Евы был заядлым филателистом. — Ну да, ничто так не связывает нас, англичан, как хобби, — вздохнул Шерлок. — Что ж, рассказывай.