Ein heller Schein am Firmament

      Возвращаясь поздно вечером, Пауль вспоминал, что уже давненько в его доме никто не бывал. Вчерашняя ночь, переходящая в сегодняшнюю, приятно тлела в памяти. Утро порадовало его выполненной просьбой касательно двери и полной бесшумностью постороннего, ведь заметил он его исчезновение, только когда сам проснулся.       Насторожился он уже возле двери своей квартиры, когда не обнаружил ключ там, где ему положено было прятаться от посторонних глаз. Дверь была открыта. Что ж, к полной пустоте квартиры он был готов, даже если это включало не только людей, но и личные вещи и мебель. Переступив порог, он тут же услышал возню, доносящуюся с освещённой кухни, а так же подметил ничуть не изменившуюся расстановку интерьера. Его потрёпанная и заляпанная штукатуркой водолазка с прошлой работы тоже висела на спинке стула ничуть не потревоженной. Стало быть, опасения, доносящиеся из пучины, можно бесцеремонно развернуть в обратный путь. Либо его грабитель проголодался настолько, что ему просто плевать. Тогда это будет даже забавно.       На кухне обнаружился его друг сосед, колдующий над двумя сковородками, с бессменной сигаретой в зубах. И единственной заметной пропажей была исчезнувшая многочисленная тара из-под пива, но это он заметил ещё утром. Хозяйственный гость попался. Хирше не хотел пугать его внезапным появлением за спиной, но и перспектива понаблюдать за открывшимся видом притягивала. Долго терпеть внутреннюю борьбу ему не пришлось, так как объект изучения сам обернулся к нему. Испуг лишь на мгновение одержал власть над ним, тут же сменяясь напускной растерянностью, достаточно неплохо прикрывающей тщательность и сосредоточенность.       — Я тут немного похозяйничал у тебя. Надеюсь, ты не против? — уточнил Рихард, неопределённо обводя одной рукой плиту позади, другой опираясь о разделочный стол.       — Ты готовишь ужин? Как мило, — кивнул Пауль с улыбкой приятного удивления.       Благосклонная погода вернула тепло, и необходимость брать с собой дополнительные вещи для согревания отпала. Теперь единственным довеском был второй стул, который был дан в нагрузку, собственно, нуждающемуся гостю. Они сидели у дальнего от крыши дома Круспе края, и Пауль рассказывал о том, как мечтал в детстве полететь в космос, потому что всегда любил высоту, поэтому теперь с завистью смотрит на телебашню по ночам и представляет, какой оттуда чудесный вид; как хотел объездить весь мир, а позже к этому добавилось и быть музыкантом, к чему он и присандалил, хоть это и стало больше хобби, чем реальной целью в жизни. Рихард кивал. В каждой паузе, когда болтливый парень пытался определить, слушают ли его вообще. Он слушал. Откинувшись на спинку своего стула с кухни, скрестив на груди руки и переводя флегматично изучающий взор с кучерявого блондина, зашедшегося очередной историей, на поблескивающие огни фонарей, вывесок, меняющие световой узор домá, когда одни окна гаснут, а другие — зажигаются. Наступила тишина, в этот раз ознаменовавшая конец потока речи. Круспе глубоко вдохнул свежий, не морозящий больше воздух и выдохнул, как выпустил бы дым сигареты.       — А хоть бы слово в ответ, — подначил Пауль, взмахнув рукой в его сторону.       Рихард сфокусировал зелёные, как теперь выяснилось, глаза на человеке напротив. Ему не хотелось говорить, но не от недоверия или дурного предчувствия, когда он понимал, что уже договорился до критической отметки. Ему просто не хотелось забивать эфир. Наводнять приятную атмосферу бесполезными звуками. Хотя с друзьями он всегда был шумным. Словно Рихарда было два: дружеский и интимный. Мало кому удавалось получить доступ ко второму. Но вот Паулю выпал этот счастливый билет, которому он даже не знал, радоваться али нет. Ведь всегда так и получается: счастье достаётся тому, кто в нём не особо-то и нуждается. Что ж, если того требует ситуация, придётся вынырнуть из шума редких машин и шороха листьев от лёгкого ветерка.       — Я мечтал стать рок-звездой, — оглушил он Хирше, теряющего надежду на ответ. Однако это всё, чего он был удостоен. Никаких подробностей, сухой факт.       — И как успехи? — очередная попытка вытянуть за нитку ещё хоть предложение-другое.       Тот пожал плечами, на секунду искривив губы в грустной полуулыбке. На что второй тяжело вздохнул и театрально закатил глаза, откидываясь назад.       — Ты невыносим, — констатировал он очевидный для него факт. Ему надело гадать, натура требовала обсуждения сведений, раз уж к их источнику открылся близкий доступ. — Ты ничего о себе не рассказываешь. Взять хотя бы твоё контрастное поведение: то спокойный, как мёртвый удав, то рвёшь и мечешь, то вообще…       — А я не хочу, — резко прервал его Рихард, сощурившись и сморщив нос.       — Со всеми всегда есть, о чём поговорить, — попытались возразить ему.       — И всем есть, о чём помолчать, Пауль, — парировал Рихард. Он искренне не понимал, зачем было нарушать устоявшуюся идиллию между ними, и был на взводе. Благо, чеку отпустили и в этот раз всё закончилось мирно.       Пауль фыркнул, поняв, что их односторонняя игра в молчанку не закончится, наверное, никогда, закинул голову кверху и стал считать звёзды. Он чертил между ними воображаемые линии, то стараясь соединить все, не пересекаясь, то вычертить фигуры. Иногда к небесным светилам примешивались наземные, если он слишком сильно выгибался в попытке захватить изображение пошире. «Интересно, а там кто-то тоже соединяет нашу планету с другими, пока на него молчат?» — мелькнуло в сознании, и он чуть было не озвучил эту мысль, но вовремя закрыл рот и расплылся по сидению ещё сильнее. В животе раздалось короткое бульканье. Да, ужин был и правда вкусным. Но и об этом он уже говорил.       Смотря на этого отвергнутого щеночка, Рихард поджал губы в сомнении. Тот старательно принимает попытки выстроить этапы развития их взаимодействия, даром что у них явно разные понятия не то, что о продвижении, но даже об их текущем положении. Здраво рассудив, что любопытному пареньку лучше подкинуть пригоршню хлеба для размышлений, и вследствие — бесшумного совместного времяпрепровождения, которое бы устроило обоих, он тихонько кашлянул, избавляясь от хрипотцы, и набрал воздуха в грудь.       — Знаешь, я… — он смотрел немного в сторону, на зеленоватый ряд огней наверху здания далеко позади Пауля, но периферийным зрением заметил, как тот мигом вздёрнул голову, готовясь внимать, — я всегда был буйным ребёнком. И спорт для меня стал способом выпустить всё, что накопилось. Я выплёскивал и выплёскивал, но не так давно понял, что всё это идёт в пустую, в никуда. Ничего взамен для себя. Тогда я начал искать, чем пустоту заполнить. Музыкой, дымом… — Рихард перевёл взгляд на тонкую промышленную трубу, а затем и вовсе расфокусировал зрение, — ещё всяким. Но пока ничего. А в детстве… тогда всё было проще. Ты захотел, подумал, и вот ты уже достиг цели, хоть и всего лишь в своём воображении, — двинув челюстью пару раз вперёд-назад, он моргнул и заметил сосредоточенного Хирше, успевшего опереться локтями на колени.       — Хм. Музыкой, говоришь, — задумчиво изрёк он и буквально подорвался с места, умчавшись внутрь дома. Пока Рихард непонимающе почесал слегка растрепавшиеся за день волосы, закинул ногу на ногу и углядел последнее погасшее окно соседнего здания, Пауль уже примчался назад с гитарой в руках. Он сунул музыкальный инструмент негодующему брюнету, задорно сверкая глазами. — Играй.       — Пауль, я не это имел в виду. Я же не умею, — не соглашался Круспе, замотав головой и руками.       — Играй, — настаивал второй, упрямо протягивая гитару, чуть не укладывая её на собеседника.       — Да не умею я, — огрызнулся тот в негодовании.       — А я говорю играй. Давай же!       — Господи, ну хорошо, вот, получи! — он раздражённо выхватил гитару и стал бренчать пальцами по струнам невпопад. Сначала он просто дёргал случайные струны, грозясь порвать. Вспомнил, что можно двигать другой рукой по грифу, и стал на ходу экспериментировать, пробовать разные комбинации звуков, при этом не сбавляя градус злости в своих движениях. Вскоре он, казалось, выбрал самые подходящие ноты и попытался придать им ритма. Хоть получившиеся звуки были далеки от идеала и идентичности, ритмичности ему было не отнимать, в чём, впрочем, Пауль никогда и не сомневался. Прямо на глазах вместе с лязганьем гитары из Рихарда выходило и то остервенение, проявившееся было поначалу, темп стихал, руки сменили положение, вновь упорно подбирая подходящую под настроение мелодию. Звуки становились ниже и медленнее, растягиваясь в холодные волны. Паулю странно было всерьёз вслушиваться в неумелую игру на гитаре, но сейчас, под этот любительский аккомпанемент, ему тоже стало тяжелее на душе. И вот гитара издаёт уже одинаковый, идеально выверенный звук, оповещающий об окончании — мыслей, жизни, этой музыки, разверзнувшегося русла эмоций. Круспе смотрел сквозь пространство, как он часто делает, вновь погрузившись в мысли, направляющие его пальцы по струнам. Наконец, всё стихло, и он моргнул, смахивая наваждение, и повернулся к Паулю.       — Ничего себе ты выдал, — констатировал хозяин инструмента сублимации.       — Ага, — Рихард слабо кивнул и потянулся рукой к пачке сигарет, но, глянув на неё, убрал руку назад. — Накипело.       — Что же там у тебя такого накипело, что гитара чуть не сгорела?       — Много чего. Практически всё, что меня окружает. Стены сдавливают голову, воздух оседает свинцом на лёгких…       — Это никотин, — ехидно подметил Пауль.       — Ну, да, — усмехнулся Рихард и снова глянул на сигареты. — А ведь помогло.       — Хочешь научу? Будешь более чётко и структурированно выражать всё, что там в тебе кипит, человек-вулкан, — неожиданно осведомился хозяин.       — Хочу, — после небольшого промедления ответил сосед, смотря с просьбой и горящим интересом в глазах, передавая инструмент назад. — Рестлер, который решил играть на гитаре. Звучит как начало анекдота, — скептически отметил он, готовясь к продуктивной ночи.