Часть 8
22 августа 2019 г., 15:12
Посиделки на крыше преобразились, с тем как они привыкали друг к другу, открываясь с разных сторон. Учились взаимодействовать на нужной волне, понимать, регулировать характер. Ночи стали насыщенными, иногда пролетая как пулемётная дробь, а иногда растягиваясь, размазывая время густым вареньем. Конечно, процесс их притирания был не безболезненный тоже.
На первый раз новоопределённый учитель музыки дал своему ученику волю повозиться с инструментом самому, дабы он прочувствовал и попытался усвоить для себя логику работы. Как когда-то он сам осваивал это рукостирательное искусство. К слову, стирать ладони с гитарой молодому балагуру приходилось чаще о струны: завоевать внимание музыкой было легче лёгкого. Такое занятие пришлось Рихарду по душе. Он с энтузиазмом изучал, что будет, если зажать струны в одном, другом месте, как задеть одну или сразу несколько нужных струн, параллельно слушая вещание о том, как настроить гитару.
Однако уже на следующем он ломал голову и жалел. Непонятно даже, от чего больше: как хотелось выключить радио «100 навязчивых советов в секунду», но без него ничего не получится, или как во всём этом потоке вылавливать нужные ему подсказки, в то время как терпение сдулось со свистом, словно шарик, ещё полчаса назад. Началось всё, казалось бы, до больного просто, когда Пауль стал настойчиво рекомендовать, как Рихарду, по его мнению, будет удобнее сидеть. На это ушло минут пять. Следующие десять — на постановку рук, во время которой он стоял за спиной и буквально играл руками Круспе, напевая нечленораздельные звуки прямо у того над ухом. После чего затребовал повторить им сыгранное. Спустя несколько тщетных попыток он решил сменить мелодию на что-то ещё попроще, несмотря на протесты только было начавшего втягиваться ученика. С каждой минутой Рихард дорожил крышей над головой — которая сейчас находилась под ногами — всё меньше, так как своя уже бесповоротно протекала.
— Если ты ещё хоть раз передумаешь, я помогу вам с гитарой слиться воедино! — прошипел он сидящему напротив бесу, ведь только адское создание может так изощрённо издеваться. — И вообще, я хотел не копировать чужую музыку, а создавать своё.
— Прежде ты должен научиться играть в принципе, а для этого нужно приучить твои руки к определённым наборам действий, кроме твоего нервного сжимания кулаков, — Хирше неопределённо помахал рукой в сторону Рихарда. — Учись держать в руках не только сигареты, — упрямо съязвил он, только опосля понимая, на каком тонком льду пляшет. А загорелось красным это здравое опасение, когда Рихард резко качнулся вперёд, встал и медленно сделал пару увесистых шагов в сторону подскочившего со своего места недоучителя. Сморщив нос, он смерил готового драпать парня, глубоко вдохнул и выдохнул несколько раз.
— Покажи ещё раз. Медленно, — напрягающе спокойно попросил Круспе, затем наигранно утомлённо плюхаясь на место. В конце концов, он сам решил податься в эту степь, а слово «отступать» его характер позабыл ещё в начале пубертатного периода.
***
Звон гитары сопровождал очередную тёплую ночь. Не сказать, что украшал, но определённо дополнял. Как и тихое недовольное цоканье языка из-за очередной безуспешной попытки сыграть без запинки. Упорная практика помогала Рихарду осваивать инструмент, играть уже разученные песни быстрее. Но вот эта сама по себе была быстрой, и затренировавшийся парень никак не мог выверить ритм. За этими попытками чутким взором следил Пауль. После злобного зырканья в свою сторону он прекратил уговаривать своего ученика передохнуть и попробовать позже и просто откинулся на спинку стула, стараясь не хихикнуть от очередной неудачной попытки, сопровождаемой злобным ворчанием. Вообще-то, ему казалось, что этот человек-ритм не способен сбиваться, но, видимо, и машины дают осечку. Удивление его возросло ещё больше, когда Круспе отставил гитару и… нет, не закурил и даже не перевёл дух, а упал на пол и стал отжиматься. Сделав десять отжиманий, он замер на вытянутых руках, после чего сделал ещё несколько и только тогда сел на место. И снова взялся за гитару, на этот раз сыграв почти идеально. Доведя всё же занятие до приемлемого для него конца, избавившись от любых осечек, он удовлетворённо отставил гитару, теперь окончательно. — И что это был за ритуал? — озвучил неясность Пауль. — Подстраивал ритм сердца под песню. Так удобнее. Твой организм и игра на одной волне, так сказать, — объяснил своё поведение Круспе. — Мне всё же казалось, что это музыка — аккомпанемент к жизни, ею управляет человек, а не наоборот, — прищурившись и подняв брови, приулыбнулся парень. — Ой, ещё скажи, что музыка эмоций не вызывает, — закатил он глаза. — И вообще, получилось же, хорош придираться. Пауль поднял руки в миролюбивом жесте. Последняя его фраза была, скорее, случайно сформированной подколкой, реакцией на совершенно непонятное ему действие. Впрочем, если задуматься, то Рихард был в какой-то мере прав. С музыкой нужно как с девушкой: подстраиваться, уступать и не давить. Хорошая вышла параллель, и Хирше уже собирался поведать свои думы приятелю, но закрыл рот, увидев, как тот, успев закурить, умиротворённо прикрыл глаза. Небольшая физическая нагрузка превратила тепло в жару, и Рихард снял футболку, дабы не пропотеть её. Так он и сидел, откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу, с закрытыми глазами и слегка запрокинутой головой. Рука с сигаретой свисала сбоку, с неизменной периодичностью поднимаясь для затяжки. Грудь вздымалась, впуская едкий табачный дым, затем медленно опускалась, пока из почти расслабленных губ вылетала сизая струйка. Луна сегодня налитым диском бороздила чистое небо, невесомыми лучами очерчивая мускулистую фигуру спортсмена. Пауль смотрел на устаканившуюся картину перед собой, не отрываясь, внутренне ощущая зависшее в воздухе напряжение, которое должно было начать рассеиваться. Но пока он следил за застывшим человеком, вначале ожидая агрессивного броска, затем просто каких-либо действий. Неосознанно он бродил взглядом от длинных пальцев, так легко и надёжно держащих сигарету, к жилистой шее, плечам с возвышающимися трапециями мышц, груди, прессу, такому, какой ему никогда не накачать с его-то данными. У Пауля от природы всегда было худощавое телосложение из-за частых болезней в детстве, а позже — ввиду не слишком спортивного образа жизни. Он был уверен, что даже при активных занятиях и тренировках добиться ему такого же результата было бы всё равно не под силу. А перед ним сидел будто живой постер, пример «после». Тот открыл глаза и посмотрел на увлечённого своим занятием Пауля, явно витающего в прострации в районе его живота. Он сделал ещё затяжку, при этом нарочно дёрнув мышцей груди. Голова Хирше с небольшим опозданием дёрнулась вместе с этим движением. Приподняв одну бровь, он ещё понаблюдал за блуждающим по себе взором, другой рукой погладив себя по бедру. Плавающий взгляд послушно проследовал за ладонью. Она поднялась на пресс, расслабленно ведя пальцами дальше по вновь поджавшимся мышцам груди, вызывая подобие нервного тика у сидящего напротив, выше к острой границе ключиц, вытянутой шее и резко сворачивая через проступающие сухожилия за голову, почёсывая затылок. Так Пауль, неуклонно следующий за его рукой, пришёл к открытым глазам брюнета и заинтересованно-удивлённому выражению лица. — Знаешь, таким вожделеющим взглядом смотрит мой друг на женскую грудь размера эдак четвёртого. Но никак не на мою, — совершенно спокойным голосом заметил Рихард, покачав головой. — Я просто задумался, — глаза у блондина забегали по сторонам, но короткими взглядами следя за Круспе. — Ну да, — до этого сидевший, откинувшись на спинку стула, теперь резко подался вперёд, расцепил ноги и опёрся локтями на колени. Пауль рывком вскочил со своего стула. — Задумался, — Рихард нахмурился и сделал угрожающее лицо, резко встал, выпрямляясь и расправляя широкие плечи. Пауль стал пятиться назад, готовый броситься на утёк от надвигающейся тяжёлой походкой опасности в любой момент. Рихард же сделал несколько шагов и остановился, сжимая губы изо всех сил, но смех всё-таки вырвался. В момент он согнулся пополам, звонко хохоча не своим голосом. Выпрямившись, он рассмотрел озадаченного парня сквозь сузившиеся от смеха веки. — Ладно-ладно, всё, извини, больше не буду, — сквозь остаточный смех затараторил Рихард. — Ты так шугаешься, это просто очень весело, — он вернулся и сел на стул, закинув ногу на ногу и продолжая уже по-доброму хихикать. Пауль оставался на месте и с некоторым недоверием смотрел на приколиста, всё же понемногу расслабляясь, ибо до этого организм принял боевую готовность и все мышцы были напряжены, даже на лице. — Серьёзно, бить не буду, не боись. Всё в порядке, — успокаивал его Рихард, а затем, усмехнувшись, добавил. — Даже могу подождать. — Чего подождать? — прозвучал удивлённый вопрос. — Пока ты сходишь в ванную сбросить напряжение, — он кивнул Паулю на штаны, сжимая губы. Тот посмотрел вниз. Никаких вульгарных последствий не замечено. — Нет у меня никакого напряжения, — оправдался Пауль, с напускным возмущением глядя, как второй снова начинает хохотать. Он закатил глаза и сам выпустил смешок, скрестив руки. — Но ты должен был убедиться, — Круспе указал на него двумя пальцами с зажатой между ними сигаретой, пропавшей было из виду, и подмигнул. — Засранец, — пожурил его Пауль, представляя, как действительно забавно выглядел со стороны. Повезло с ситуацией на его легкомыслие. Он облегчённо выдохнул и, широко улыбаясь, вернулся на место, смотря на повеселившегося от души парня. Такого, каким он видит его впервые. — Видишь, Пауль, и тебе есть о чём помолчать, — с фирменной улыбкой подметил Рихард мягким приглушённым голосом. Пауль сохранил молчание, отводя взгляд.***
Если тренировки в спорте были делом привычным, понятным и незамысловатым, то с музыкальным инструментом всё было куда тоньше и сложнее. Тут дело заключалось не в силе, а в моторике. Хотя и схожие черты были: многократные повторения одних и тех же действий. Рихард обладал поистине колоссальной усидчивостью, если ему что-то нравилось. Так что он мог проводить за гитарой по многу часов, методично разучивая новую мелодию, оттачивая движения, увеличивая скорость — короче говоря, буквально программируя себя на песни. Занимался Рихард не только ночью, но и днём, пока Пауля нет дома. Тот не раз уверял его, что и так всё отлично получается, что он учится довольно быстро, а главное — ошибки не фатальны, это обычное дело, не стоит так зацикливаться. Но если его усердный ученик чувствовал, что у него вот-вот получится, то мог просидеть хоть всю ночь, пока у него не отнимут гитару насильно и с риском для собственного здоровья. Он маниакально доводил игру до идеала, считая, что если не способен сделать идеально, то зачем вообще браться. Днём, когда не было других дел, он не упускал возможности попрактиковаться, сидя и стоя в разных частях комнаты, чтобы конечности не затекали до состояния окоченения. Из-за этого однажды он услышал громкий возглас: «Да завались ты, мелкий!» и усиленный стук по двери кулаком. Где-то он этот голос слышал. Отставив инструмент от греха подальше, Рихард подошёл к двери и открыл, по всей видимости, недовольному соседу. Оказался им худощавого и потрёпанного вида мужчина лет сорока одного роста с нарушителем спокойствия. Обескураженно оглядев открывшего ему темноволосого парня спортивного телосложения с выражением прикрытого каменным спокойствием раздражения, он подметил, что это совсем не похоже на того мелкого блондинчика, который здесь обычно обитает. Рихард открыл дверь пошире и вышел, расправив плечи и сокращая расстояние. Он буравил немигающим холодом зелёных радужек, смотря в глаза. Видя, как подобрался оппонент, он склонил голову и поднял одну бровь. — Есть претензии? — кратко поинтересовался Рихард. Сосед демонстративно фыркнул, выдерживая стальной зрительный контакт незнакомца, выражая недовольство, и развернулся к лестнице, напоследок бросив: «Потише» и удаляясь восвояси.***
Вечер музыки по радио придал парням вдохновения, и практика в игре проходила с бóльшим энтузиазмом, нежели обычно. Повторяемые из раза в раз песни уже приелись, так что, недолго поразмявшись, стала пробиваться импровизация и модификации от себя. Паулю нравилось сочинять самостоятельно. Точнее, нравилось, когда, наконец, получалось выдать нечто связное, за что можно было бы зацепиться. И сейчас, послушав много разных песен буквально за час, он усердно следовал шаблонам то одной, то другой, то смешивания несколько, то выдирая отдельные риффы. Получался хаос, из которого он уже вылепливал своё творение. Рихард, сидящий вместе с ним на кровати, на потуги друга лишь почесал репу, скептически прищурившись. Пауль явно выкладывался, но, как ему казалось, не в ту сторону. Он механизировал создание музыки, пытаясь собрать её, как конструктор, из отдельных деталей, вместо того, чтобы отвернуться от этой машины и взяться за холст, выводя собственное видение, как и подобает в искусстве. На его сомневающееся настроение, густо витавшее в воздухе, Хирше протянул гитару, мол, попробуй лучше. И Рихард охотно стал пробовать. Было дежавю из той самой первой ночи на крыше, когда ему силком всучили гитару: он перебирал струны в разном порядке, меняя темп и высоту звука. Он высекал из гитары мелодию, словно искру из зажигалки, пока не найдёт правильную, что зажжёт огонь. Затем оформлял тарабарщину в ритм и делал более мелодичной, похожей на те песни, что он сам любил слушать, но не пересекая им путь, а прогуливаясь параллельно. Несколько отчеканенных тактов, чередующихся между собой, и вуаля. Пауль оценил, кивая головой и про себя немного завидуя такой прыти. Он промолчал, вместо него заговорил Круспе, делясь своим мнением о том, что не стоит зацикливаться и задумываться над музыкой — она должна сама выливаться из души, как зеркальный ручей. Пауль впервые не стал отпускать никаких комментариев. Потому что у него впервые не было устоявшегося собственного мнения для противопоставления. Больше не было.
