Bodyguard

Первый поцелуй – важная ступень в жизни каждого человека. Кто-то предаёт ему огромного значения, а кому-то абсолютно плевать, ну подумаешь, какая-то чушь, простые условности. Нет разницы, как вы относитесь к нему, суть всё равно одна – все последующие уже не имеют никакого сакрального смысла. Каждое действие, совершаемое впервые, является для человека безумно важным. Мы говорим миллионы слов, можем не вспомнить, что сказали пару дней назад старому другу, но первое слово будем помнить всегда и трепетно хранить его в сердце. Мы ходим постоянно, мечтаем остановиться, присесть на минуту, но, разглядывая фото, где мы делаем свои первые шаги, невольно начинаем плакать. Мы, тихо всхлипывая, вспоминаем, как отважно отстояли линейку в первом классе, слыша свой первый школьный звонок. Как бы мы не ненавидели школу потом, как бы не не любили несправедливых учителей, мы спустя много лет возвращаемся к своей первой учительнице, которая так сильно изменилась, и тоже на глаза наворачиваются слёзы. Мы так устроены. Люди склонны помнить глупые вещи, склонны к ностальгии и прочим подобным эффектам. Жаль, что вся эта чушь не распространяется на учебники, с грустью подмечал Кроули, будучи ещё студентом, было бы проще жить. Он никогда не был поклонником слезливых историй о любви и прочего, ненавидел, когда кто-то спрашивал его о первом поцелуе. Энтони всегда лаконично отвечал, что не помнит. Врал. Безбожно врал. Он помнил, но не любил вспоминать, как некоторые. После того случая он вообще утратил интерес к чему-то подобному. В конечном итоге разговоры и ходьба становятся обыденностью, как и поцелуи теперь не приносили Кроули никакого удовольствия, вошли в привычку. Не смотря на всё это, его губы до сих пор пылали от того секундного прикосновения к заалевшему ушку Азирафаэля. Он давно не чувствовал ничего подобного, ничего даже приблизительно похожего он не чувствовал никогда. Его кожа была бархатной и мягкой, а ещё совсем немного влажной, благодаря ребячеству Кроули, само собой. Разыгрывая эту сцену, он даже не надеялся на какую-то взаимность, то что блондинистый ангелок не сбежал от страшного змея-искусителя, уже было огромным прогрессом. Остаток дороги они молчали. Могло показаться, что они погружены в тяжкие думы, но если приглядеться, то можно было понять, что их разумы пусты от любых мыслей, как самые настоящие пустыни. Для полноты картины можно еще представить дикую дорогу, по которой путешествуют одинокие перекати-поле под музыку из какого-то вестерна. Если наблюдать за этим пространством слишком долго, то можно заметить всполохи смущения и возбуждения, но совсем крохотные по сравнению с всеобъемлющей пустотой. Азирафаэль не мог сидеть смирно, даже под угрозой ещё одной такой эмоциональной встряски. Он пытался отключиться от реального мира, но всё равно возвращался на кожаное переднее сидение проворной Бентли. Кроули предоставил ему какой-то завалявшийся в бардачке пакет, чтобы он завернул в него мокрые ботинки. Теперь Азирафаэль сидел и пялился на свои клетчатые носки, стараясь не касаться ногами холодного пола. Уже подъезжая к Сохо, Кроули пытался включить радио, которое сломал вчера себе же будущему на зло. Какая-то несусветная чушь с одного из каналов ВВС была бы кстати, даже если бы они рассказывали о петушиных боях. Вся блядская жизнь Кроули – это петушиные бои. Книжный магазин не изменился совершенно, если он вообще должен был измениться за сутки. Энтони казалось, что прошла целая вечность. Они ехали почти три часа, гребанных три часа! По меркам знатного «Шумахера» (Кроули) это было непозволительно долго. Не смотря на небольшую встряску посреди пути, он всё равно чертовски устал сидеть. - Ну, типа, я привёз тебя домой и мне пора, - буркнул он, паркуя Бентли у обочины. Азирафаэль вылезать не собирался, он продолжал буравить взглядом поджатые ноги. Ему не особо хотелось щеголять по Сохо около своего магазина в носках, но обувать грязные ботинки хотелось ещё меньше. - Может, ты зайдёшь на чай. Или не на чай. У меня есть скотч, - куда-то в пустоту проговорил Азирафаэль, явно уже пригревшись на своём месте. - Ты пьёшь? – Кроули, покосился на букиниста, обращая внимание на чертовы клетчатые носочки, которые раньше не замечал. - Иногда, как самая настоящая свинья, - честно признался Азирафаэль, который, что греха таить, любил выпить и поесть более всего остального. Он знал, что чревоугодие и пьянство – это грех, и что он попадёт в ад после смерти, но уже давно наплевал на такие условности. Всё лучше, чем питаться одной ячневой кашей. - Не перестаёшь удивлять. Ладно, пошли, - Энтони шустро выскочил из машины, ожидая зрелища, как босой букинист будет топать к своему магазину в этих милейших носках. Азирафаэль последовал за ним. Кроули просто сгорал в предвкушении, вечная пустота внутри наполнилась тягучим желанием. Стоило каждую минуту напоминать себе, что они практически незнакомы и почти ничего не знают друг о друге. Тем не менее, подсознание считало, что этого невыносимого продавца книжек Энтони знает едва ли не всю жизнь, и упорно отказывалось принимать любые другие факты. Скотч был отменным, лучшим, что Кроули когда-нибудь пробовал. Вино тоже оказалось неплохим, и, кажется, они ещё что-то пили. В общем ближе к полуночи их способность рационально мыслить помахала белым платочком и уехала куда-то в Южную Африку, а, может, и в Австралию. В глазах уже не двоилось, а троилось, тело не слушалось, любые мысли разбегались, как пугливые зайцы, услышавшие шорох в кустах. Энтони вальяжно развалился в кресле, закинув правую ногу на подлокотник, он наливал себе вина, выплёскивая его на свой единственный официальный костюм. Казалось, что алкоголя в его крови уже больше, чем самой крови, и по венам циркулирует вино, смешанное со скотчем и немного коньяком. Азирафаэль съехал с кресла вниз, вцепившись обеими руками в бокал, будто кто-то собирался его отобрать. Он полулежал полусидел почти на полу, устремляя туманный взгляд в потолок. - Ты послушай только, - как-то более-менее внятно промычал Кроули, - они забили гол на последней минуте и выиграли. - Кто? – букинист совершенно не врубался в суть разговора. - Барселона, - Энтони отпил со своего бокала, проливая вино на многострадальную рубашку. - Ты весь запачкался, - пробормотал Азирафаэль, пытаясь подняться с кресла, но в итоге оказался на полу. Он на четвереньках подполз к Кроули и умостил голову у него на колене. - Дай вытру, - неприлично пьяный букинист протянул ладонь к лицу Энтони, вытирая ею его подбородок и губы. Затем он поднёс влажные пальцы к своему лицу, облизывая их. Кроули затаил дыхание, все внутренности сжались в комок, а внимание сконцентрировалось на языке, что мелькал иногда между губ во время этого обворожительного действа. Алкоголь бил молотом по голове, и Энтони вполне понимал, что утром они ничего не вспомнят, а если и вспомнят, то им будет стыдно в этом признаться. Азирафаэль, закончив с рукой, отполз обратно к своему креслу, облокотившись на него. Сейчас взобраться обратно было невыполнимым заданием, потому он остался сидеть на полу. Кроули последовал примеру своего собутыльника, тоже спускаясь на грешную землю, а вернее на пушистый ковёр в подсобке букинистической лавки, что оказался каким-то причудливо мягким на ощупь. Азирафаэль потянулся к чему-то на столе, но его попытки достать нечто, видимо бутылку с остатками коньяка, успехом не увенчались. Если всё время он сидел, поджав колени, то от такой активности они вполне естественно разъехались. Собирать свои ноги до кучи не было ни сил, ни желания. Такой весь взъерошенный и маняще доступный этот зефирный ангел завораживал. Кроули чувствовал, что если сейчас даст себе волю, то разложит его прямо на этом коврике, но животные инстинкты перекрывало нечто ещё, кроме уплывающего сознания. Безумно не хотелось делать это всё по пьяни, он желал запомнить каждый изгиб, каждый миллиметр этого тела. Энтони переместился к нему ближе. Среди дикого перегара всё ещё можно было учуять сладкую нотку корицы, хотя от прилежного владельца книжного всё же жутко несло спиртом. Кроули подумалось, что завтра магазин будет закрыт, ведь пугать клиентов такими ароматами не очень пристойно, если конечно у Азирафаэля не стальная печень, что выгонит всю эту дрянь к утру. - Ты такой… красивый, - сорвалось с губ Энтони, когда он оказался совсем близко. Расстояние между их лицами было ничтожным, Кроули устроился между раздвинутыми коленками, тяжело дыша, обдавая огнём кремовую кожу. Всё тело подрагивало в предвкушении, как вдруг Энтони прильнул к желанному телу, обнимая одной рукой за талию, а другой зарываясь в кучерявые волосы на макушке. Он уткнулся носом в изгиб шеи, жадно вдыхая невозможный запах каких-то лесных ягод и какао, легонько поглаживал прогиб в пояснице. Кроули ощущал щекой бархат шеи, ещё чужие руки в волосах, что настойчиво массировали кожу головы. Нежные пальцы так чутко оглаживали подушечками затылок, что начало клонить в сон. Последнее, что запомнило улетающее сознание – как кто-то слегка потянул его за волосы. Энтони обнаружил себя на полу в книжном уже очень поздним утром. Вообще-то был уже почти полдень. Он чувствовал, как кружится голова, какие тяжёлые руки и ноги, будто налиты свинцом. С горем пополам поднявшись на локтях, Кроули обнаружил, что одет во всё тот же перепачканный костюм, который про себя он называл дедушкиным наследием, ведь такие разве что во времена Второй Мировой были модными, а ещё дверь в подсобку впервые за всё время была закрыта. Все следы вчерашней попойки были убраны, пожалуй кроме двух бокалов, что стояли вверх ногами на полотенечке. Энтони попытался встать, но совладать с ногами выдалось слишком сложным заданием. В этот момент дверь приоткрылась, и в подсобку прошмыгнул Азирафаэль. Он впервые за всё время, пока Кроули знал его, оделся во что-то другое, кроме своего странного бежевого костюма. На нём была тонкая белая рубашка, застёгнутая на все пуговицы и заправленная в кофейного цвета брюки. Обут он был в коричневые туфли на шнуровке с золотистым ободком у каблучка. Если для всех людей это было бы обычным явлением, то для Азирафаэля такая смена образа была нечто из ряда вон выходящим. - Ты уже проснулся? Я думал до вечера спать будешь, - как-то совершенно спокойно сказал букинист, будто они вчера не заснули на полу в объятиях друг друга. - Что ты делаешь? – недоумевая, как после такого количества выпитого алкоголя можно выглядеть утром прилично, спросил Кроули. - Работаю. Сегодня что-то много клиентов. Я закрылся на обед. Перекусишь? – Энтони захлопал глазами. - Я моргать после вчерашнего не могу, а ты скачешь, будто мы вчера пили яблочный сок! Это магия какая-то? - Нет. Вода с содой и таблетки. А ещё тёплый душ, - Азирафаэль улыбался так искренне и мило, что у Кроули защемило где-то в сердце. - Откуда у тебя такие познания вообще? – Энтони, опираясь на кресло, наконец встал с пола. - Назовём это – бурной молодостью, - букинист на секунду опустил глаза. - Ты помнишь, что вчера было? – после короткой паузы проговорил Кроули, обнаруживший свои очки на тумбочке. - Вполне, - признался Азирафаэль, немного замявшись. Энтони хотел что-то ответить, но оставил эту идею до лучших времён. Он поднялся, немного пошатываясь, подошел к засмущавшемуся продавцу книжек и осторожно взял его за руки. Кроули казалось, что у его знакомого какие-то обострённые ощущения, что его кожу прошибает током от любых касаний. Азирафаэль весьма спокойно реагировал на разговоры, но стоило дотронуться к нему, как он весь начинал дрожать, сжиматься и едва ли не плакать. - Отпусти меня, - прошептал букинист, шумно сглатывая. - Не могу, - также тихо проговорил Кроули, сильнее сжимая тёплые ладони. - Я… - Азирафаэль запнулся. - Если мне нужно будет споить нам обоим ещё столько же вина, чтобы иметь возможность обнять тебя, то я потрачу на алкоголь все деньги мира, - Энтони широко распахнул янтарные глаза, смотря полным искреннего обожания взглядом. - Ты посадишь нам печень, Энтони, - это имя звучало так непривычно этим голосом, что Кроули чуть не поперхнулся. – Ты совсем меня не знаешь. Пальцы его ослабили хватку, и руки Азирафаэля выскользнули из их плена. - Таблетки в нижнем ящике, я вспомнил, что мне нужно на почту, - букинист спешно ретировался. Кроули стоял и втыкал. Азирафаэль был невероятной загадкой, такой манящей и интересной. Он будто время от времени приоткрывал завесу тайны, соблазняя, позволяя заглянуть на секунду в его потрясающий мир, а потом резко захлопывал дверь, напоминая, что посторонним вход воспрещен. С одной стороны это было сущим издевательством, а с другой – он единственный, кто за последние годы заставил Змея заинтересоваться, да что там, он влюбил его в себя своей потрясающей светлой благодатью, за которой скрывалось нечто невообразимо привлекательное и страстное. Это вообще законно? Наверное, Энтони стоит подумать об этом на досуге.