Муза

Том

В девяносто четвертом году Тома Холланда знали единицы, многих он сам вычеркнул из своей жизни. И тот Том уже давно перестал быть домашним мальчиком из Англии. Вы знаете, что было в апреле девяносто четвертого? Курт Кобейн, любимец и вдохновитель многих разбитых подростков, покончил с собой. Он ушёл, оставив миллионы молодых парней и девушек без голоса. Мой брат Сэм был одним из тех, кто говорил строчками из песен, сделал такую же стрижку, носил футболки с логотипом группы и завесил стены новой комнаты своими ценными плакатами, которые тащил из Англии. Мой Сэм был отличным парнем, он учился лучше всех в нашей семье, строил планы на будущее, выигрывал соревнования по плаванию за свою школу, рассчитывал на спортивную стипендию во многих университетах страны… И кто бы мог подумать, что девятого, мать его, апреля, когда весь мир узнает о смерти великого Курта после того, как он четыре дня пролежал с дыркой во лбу на полу в своём доме, я постучусь в дверь комнаты своего младшего брата, которому было только пятнадцать… Я постучусь, а никто не ответит! И тогда я испугаюсь, ведь Сэм должен был быть дома ещё в обед, а я вернулся домой ночью. Единственным, что я услышал за дверью, была песня Something in the way… Курт Кобейн убил моего брата. Он заставил человека с огромным будущим порезать вены в собственной кровати под свои адские песни. И если бы я только вернулся домой когда следовало! Если бы не пошёл трахаться со своим тупым парнем, а остался дома рядом с семьёй, то Сэм был бы жив! В его крови не нашли бы смертельной дозы обезболивающих, его руки не были бы исполосованы глубокими порезами вдоль и поперек запястий, а мама, Гарри и Падди не убивались бы по Сэму, не плакали бы на его похоронах в окружении половины школы. Все его обожали. Я позвонил отцу, чтобы рассказать о том, что случилось. Из всех только я мог терпеть его голос по ту сторону телефона. Он не приехал. Впрочем, никто и не надеялся. Сэм был мне не просто братом. Наверное, если бы на его месте оказался Гарри, я бы не был так опустошён. Потому что Сэм был единственным, кто не считал меня сумасшедшим. Он знал все мои секреты, а я — его. Прости, Сэм. Я был очень плохим братом. Поэтому я стал брать деньги из маминого ящика, сбегать из крошечного городка в Коннектикуте в Нью-Йорк и другие близлежащие города (зависело от того, где со мной хотели встретиться). Думаю, не нужно объяснять, что и зачем я делал. Я ненавидел школу. Но черт, я просто не мог не ходить в неё, потому что если бы бросил, мама не простила бы. Она не вытерпела бы ещё одного разочарования. Там я был скучным фотографом в очках, прятался от людей, молча наблюдал за ними, как извращенец. От меня шарахались, потому что никому не хотелось стоять рядом со странным англичанином с темными кругами под глазами и бледной кожей, которого в средней школе задирали все, кому не лень. Вот он, мальчик, у которого умер брат. Лучше уж быть мёртвым, чем слушать это гадкое шептание за спиной. Поэтому я научился сливаться со стенами и наблюдать. В основном за парнями из старших классов. Я всё думал, могу ли я влюбиться? Как-то ко мне привязался капитан футбольной команды. Я фотографировал его для доски почёта. Высокий голубоглазый широкоплечий блондин, отличник, любимчик всех девушек школы, гордость учителей… Видели бы вы его лицо, когда он понял, что у него на меня стоит! Это значило, что в любой момент можно было попрощаться со спортивной карьерой, стипендией и признанием. А знал об этом только я. Наверное, поэтому в глазах Криса плескалось столько доверия и обожания. Это бесило. Золотая молодёжь не общается со странными фриками, Крис не смотрел мне в глаза и даже не здоровался в течении дня. Но тем не менее он охотно проворачивал ключ в замочной скважине своей спальни или школьного подвала до упора, расстегивал ремень, поднимал меня за бедра над землёй и забывал о своей роли идеального мальчика. Признаться, мне было не так уж плохо с ним. Мне было плевать на его чувства, так же как и на свои собственные, потому что от Криса мне был нужен только его член. Так что щенячьи взгляды мне в спину и игры в незнакомцев меня вполне устраивали. Но не после того, как я решил помочь, бесящего меня своей робостью и бережностью, Крису снять стресс после тяжелого матча девятого апреля. После того, как Сэм разбил сердце мне, я разбивал его Крису и всем родным. Я стал сбегать из дома, не мог больше терпеть, как все вокруг сочувствуют, задают вопросы. В нашем доме стало так пусто! Как же душно и затхло было без этого звонкого смеха, глупых шуток, игры на гитаре в саду и без Сэма, всего в веснушках, кудрявого и вечно улыбающегося. Та огромная пыльная коробка с дорогим хламом больше не была моим домом. И люди в нём казались мне совсем чужими. Мой младший брат Падди часто дожидался меня ночью под дверью, я спрашивал, почему он до сих пор не в постели, ведь я же старший брат, я должен помогать маме воспитывать остальных! А он задавал вопросы о том, куда я пропадаю, почему мы не играем, чем таким от меня пахнет… Я кричал на мальчишку и хлопал дверью своей спальни перед его носом, оставляя позади раздражающие всхлипы. Мне оставалось только открыть настежь окно и курить, сидя на подоконнике, в попытках протрезветь. Я совсем перестал понимать, кем хочу стать, где хочу учиться… Сам я мало что понимал, а мама слишком сильно ушла в себя из-за Сэма, мы все отдалились друг от друга. Я ничего не умел, учился посредственно, не ходил на дополнительные занятия, даже в оркестр не записался! Я фотографировал для школьной газеты, делал портреты для альбомов… Больше всего мне нравилось фотографировать, но что я мог? Я отправлял свои снимки в разные редакции, но ни разу ещё не получил подтверждения о публикации. Может, стоило выбрать журналистский факультет… Я пока ни в чём не был уверен. Многие ученики, по большей части девушки, были готовы платить мне, чтобы я фотографировал их «как ты умеешь, Том! Я заплачу!» Конечно, я не был против денег и опыта фотографирования. Я даже думал, может, смогу заработать, открыть небольшую студию или фотомагазин… Но после школы я взял год перерыва и уехал в город. Оставил позади семью, Сэма, Нирвану и репутацию скрытного чудика. А ещё Криса, который называл меня своим вдохновителем. Он говорил, что если бы не я, то он не стал бы таким крутым игроком. Что ж, наверное, я ему действительно нравился. В Нью-Йорке я пытался быть как все. Ну, почти. Утром работал в кофейне, куда в час пик были огромные очереди за холодным кофе и булочками с корицей. Я фотографировал каждую свободную секунду, а потом приносил распечатанные снимки и мы развешивали их на прищепках вдоль стен. Можно было купить фотографию за доллар. Некоторые люди, которые заглядывали к нам каждый день, находили снимки себя и забирали их. Было приятно видеть их смущение и радость. До обеда — простой восемнадцатилетний мальчишка, вечером и до утра — совсем другой человек. Была вещь, которую я за месяц в городе научился делать лучше, чем фотографировать. Никогда не думал, что кожаные бандажные костюмы и танцы на высоких каблуках вокруг шеста могут заинтересовать меня. Но факт был фактом — я устроился в смешанный стриптиз клуб для геев, лесбиянок и натуралов, и за дополнительную плату три раза в неделю мог помочь клиенту снять напряжение в отеле этажом выше. Восемнадцать мне исполнилось первого июня того года, никто даже не спрашивал о возрасте, дело само по себе незаконное, пусть даже стриптиз в Нью-Йорке был привычным. Главное отличие в том, что я мог чувствовать себя спокойно в месте, куда приходили только похожие на меня. Мужчины и женщины спокойно сосуществовали в двух соединённых залах. В одном танцевали девушки, в другом — парни. И каждый мог быть там, где хотел. Мне казалось, что это место далеко опережало время, в котором нам приходилось существовать за его пределами. Мне нравилось видеть доказательства того, что настоящее равноправие всё-таки существует.

***

Вечер пятницы, в клубе аншлаг, а мои ноги буквально горели от перенапряжения. Я уже почти два часа не вылазил из туфель на высоком каблуке, от танцев болели руки и спина, глаза слезились от мигающего света прожекторов. И всё потому, что сегодня я отдувался за двоих (парень, сменяющий меня, уже успел подцепить кого-то из посетителей), а администрации было плевать на состояние работников. Главное, чтобы подиумы не пустовали. На самом деле клуб, в котором я работал, был очень стильным, оформленным в голливудском стиле. Посетители садились в, размещенные полукругом, кресла, сделанные из обломков старых автомобилей Ford Thunderbird и Lincoln Continental. Почти отовсюду было видно главную сцену, на которой и выступали танцоры. Мы называли её Аллеей Славы, ведь пол был покрыт красными звёздами. Хотелось бы сейчас быть успешным и востребованным, а не разменным товаром в стрип-клубе. Я ненавидел то, что мне приходилось торговать собой. Но я был глупым, совсем не знал, что мне делать. Поэтому иногда полезно немного забыться и податься в мир разврата и преступлений. По крайней мере иногда меня могли угостить выпивкой, сделать приятно… Всего раз мне попался больной извращенец, после ночи с которым мне пришлось неделю замазывать синяки. Зато получил моральную компенсацию. Так вот этим вечером был прямо аншлаг. Мужчины и женщины, которым нравился мужской стриптиз женственного стиля, заняли почти все столики, которые обслуживали и девушки, и юноши в экстравагантных костюмах. В самом деле, я не понимаю, почему это место не вызывало приступов тошноты. Я совсем не чувствовал, что все вокруг только и хотят кого-то трахнуть, как это обычно бывает в других клубах. Здесь я чувствовал себя в безопасности. О счастье не могло быть и речи, но в меня хотя бы была крыша над головой, приличные чаевые и время подумать и будущем. Хотя, с каждым новым выходом на сцену я чувствовал, что перспективы становятся всё более расплывчатыми. Сейчас же вокруг плыло практически всё. Я не знал, когда придёт моя замена, но ноги уже отваливались, тело покрылось потом. Я знал, что это недопустимо, ведь тело блестело в темно-синих огнях софитов и мало кому мог понравится вонючий мокрый танцор. Пусть даже сегодня мне было позволено отказать клиенту в дополнительных услугах и на моих шортах был указывающий на это красный треугольник (все посетители уважали нашу политику). За столом, над которым я танцевал, сидело двое посетителей. Они говорили о моде, кино, мне показалось, что это какие-то крутые шишки. Я не должен был смотреть на них до тех пор, пока они сами не позовут или не положат чаевые в мои туфли на высоком каблуке, от которых ноги уже буквально горели, но было чертовски интересно узнать, кто же такой смотрит на меня снизу! — Джон, я не понимаю, зачем ты притащил меня сюда, — один из мужчин явно не был заинтересован заведениями данного типа. — Я просил вдохновляющее место, а не развратное. Где остальные? — Остальные давно занялись делом, и я мог бы, если бы ты не был таким скучным! — темноволосый широкоплечий мужчина со сцепленными в хвост волосами, в конце концов покинул своего угрюмого товарища, напомнив о каком-то важном событии, на которое первый мужчина пообещал явиться. Этим вечером я просто выполнял работу, на меня не обращали внимания с ближнего столика, и впервые за год в клубе мне хотелось поскорее убраться отсюда и проторчаться в своей комнате. Наркотики мне давали за небольшую плату, жаловаться на съемки в порно за дозу было бессмысленным. Не то, чтобы я так давно подсел, пока мне даже не приходилось ловить бэд-трипы и долбиться головой о стену от ломки. Сказать по правде, когда начинаешь принимать наркотики, внутри нет ни стыда, ни страха. Ты думаешь, что просто попробуешь, потом повторяешь без угрызений совести, будто ничего страшного в этом нет и ты больше не собираешься прикасаться к этой дряни. Но, вдыхая порошок через свернутую купюру, мне удалось забыть брата. Я смог забыть всех, кто был в моей жизни, оставив вокруг себя только неон, секс и кайф. Больше не было опрятного мальчика с целями и мечтами из Лондона. Был только я, свалившийся на самое дно, забывший о том, что достаточно поднять голову вверх, чтобы увидеть свет. Но мне всё-таки стоило поднять голову, когда я сходил с постамента, меняясь с другим танцором. Я столкнулся с официантом, ноги не удержались на каблуках и я рухнул на мужчину, сидящего за тем самым столиком, перед которым я танцевал. Сердце замерло, зрение пыталось сфокусироваться и я долго не мог осознать, в каком положении нахожусь. Мужчина посмотрел на меня спокойным взглядом, его руки лежали на моих бедрах, ведь по сути он ловил меня. Я утонул в его черных глазах, смог прийти в себя только когда гость заговорил со мной: — Вы в порядке? — его голос обволок мои уши как мёд, я неоднозначно кивнул и поспешил отклониться, отвешивая тысячу извинений, но мужчина придержал меня за запястье, не давая отстраниться. — Простите, мне очень неловко! — я прикинулся невинной овечкой, опуская глаза к полу. Потом не выдержал и игриво улыбнулся, как было сказано в инструкции по соблазнению клиентов. — Я, кажется, перевыполнил рабочий план. Впервые у нас? — Так уж сложилось, — мужчина отпустил мою руку, но продолжил смотреть в глаза. Его темные брови, яркие ресницы, аккуратная бородка казались мне до жути знакомыми. Они с собеседником говорили о моде, кажется, тогда у меня появилась одна догадка о том, кто сейчас был передо мной и подвигался, приглашая сесть. — Кажется, нашёл. — Что? — Ох, ничего, присаживайтесь. — Вы не похожи на завсегдатаев этого места. Вероятно, вам не терпится сбежать отсюда, — я закинул ногу на ногу, картинно наклоняя голову. Мужчина не переставал смотреть на меня. Я буквально чувствовал остроту перечной мяты от его взгляда на своей шее, груди, волосах и губах. — В чём-то мы схожи. — Не знаете, как отсюда убраться? — его намёки были невинными, но достаточно профессиональными, чтобы я всё четко понял. Чем-то этот человек зацепил меня. То ли тем, как смотрел на меня, то ли тем, что напоминал кого-то… Грустно было только оттого, что он был одним из многих, кто хотел трахнуть красавчика Тома при первой возможности. — Есть два способа, — я задумчиво вздохнул, пытаясь не робеть под гипнотизирующим взглядом нового знакомого. — Один ведёт назад в реальность, а другой — вперёд, а точнее вверх на пару этажей. — Но вам сегодня не положено, так ведь? — я посмотрел на красный треугольник, пожимая плечами. — Я бы хотел провести с вами больше времени, но не здесь. И не двумя этажами выше. Выйдем на воздух? Сколько будет стоить похищение танцора? — Я… я не помню, чтобы в уставе было сказано о доставке на дом, — не знаю, в какой век мы перенеслись, но там точно не было ни неона, ни электронной музыки. Были только манеры, гармония и красота. А ещё иногда попадались антисанитария, войны, чума, но нас это не касалось. Мне было страшно, что я не могу ответить этому человеку так же кокетливо, как делал это с другими. Его взгляд был настолько глубоким, что я забывал дышать, ныряя в их глубину. — Я могу с кем-нибудь поговорить об этом? — мой собеседник не собирался отступать. Я отвернулся от него, глядя на лес стройных ног, движущихся в такт музыке. Впервые я смотрел на сцену с места зрителя. Интересно, я достаточно хорошо смотрелся в неоновом свете? — Может, для этого нужно внести залог или просто заплатить больше? Мне нужна лишь компания, собеседник. — Предлагаете поработать для вас в эскорте? — наверное, моё лицо было слишком нелепым и напуганным, ведь мужчина бесстыдно рассмеялся. Или я не так его понял? Если это не эскорт, то что? — Называйте как хотите. Но для меня это лишь беседа и наблюдение. — Это не входит в мои профессиональные обязанности. — Я заплачу больше. — За что? За прогулку по парку? Я не возьму денег за то, о чём вы просите. — Так ты согласен? — наша короткая война закончилась тем, что мне пришлось тщательно всё взвешивать, кусая губы. С одной стороны было дико интересно, а с другой — страшно. — Если ты откажешься, я не стану заставлять. — Я сегодня больше не выступаю, должен был подменить одного официанта на больничном, — в голове стал формироваться план побега с незнакомцем. — Но куда мы поедем? Как я могу быть уверен, что вы не серийный убийца? По воздуху пробежался бархатистый смех мужчины, он помотал головой и похлопал меня по плечу. Совсем так, как будто считал меня своим другом: — Меня зовут Роберт, ты мог слышать обо мне, я модельер мирового уровня. Думаю, даже в подобных дырах как эта обо мне пробежался слушок. — Роберт? Дауни младший? — я прыснул, будто не поверил мужчине. Но потом я всмотрелся в черты его лица, вещи на нём были дорогими и явно пошитыми по собственному эскизу. — Даже в таких, как вы выражаетесь, дырах, есть люди, способные хотя бы читать новости. — Значит ты… — Прекрасно знаю кто вы, — бестактно оборвал его я и нервно постучал каблуками по полу. Мне было стыдно из-за своей неуверенности, но Роберт был терпелив. — Что ж, ладно, но это не значит, что теперь я готов уехать с вами! Разве знаменитости не бывают убийцами и психами? — Я предлагаю хорошую плату за свою странную просьбу, — Роберт покрутил перед моими глазами бумажником. С какой-то стороны я был готов оскорбиться, но вдруг подумал, что деньги мне правда нужны. Тем более деньги такого человека, как Роберт. — Я не бедствую. — Для простого стриптизёра ты слишком переборчив, — Роберт кивнул, будто сделал для себя какой-то вывод, и убрал бумажник во внутренний карман пиджака. — А кто сказал, что я простой? — мы обменялись понимающими взглядами, Роберт встал, подал мне руку и мы покинули шумный зал. Впервые у меня было ощущение, что все вокруг смотрят на меня. Кожа начала покрываться мурашками, я обнял себя руками, а потом почувствовал, как Роберт накрыл меня своим пиджаком. Любит заботится? Я всегда податливо реагировал на все фетиши и заморочки клиентов, но сейчас мне впервые было действительно приятно. От этого человека веяло таинственностью и настоящим человеческим теплом. И он не казался просто клиентом. Никогда меня ещё не просили уехать с ним. Когда тепло сменилось уличным ветром, я встрял в землю, борясь с сомнениями. Роберт посмотрел на меня, оценивая с ног до головы при белом свете фонарей. Кто-то сзади присвистнул, в глазах моего спутника блеснула ревность и уже через миг я был увлечён за руку в салон черной машины. Я слишком поздно осознал вес своего поступка, когда клуб уже скрылся за поворотом. Внутри появился страх, что меня уволят. А ведь могут! В самом деле, я не имел права покидать рабочее место, у меня не было страховки в случае происшествия. — Всё в порядке? Ты выглядишь напряженным, — Роберт достал из два бокала из мини-бара и откупорил бутылку красного вина. — Франция, восемьдесят пятый. — Спасибо, — я неуверенно взял бокал из его руки. По стеклу пробегались отражения желтых пятен фонарей. Мне всё ещё мерещился неон. — Куда мы едем? Мне кажется, я выгляжу отвратительно в этих вещах и… — Собственно об этом, — Роберт отпил из бокала, по его лицу пробежалось наслаждение. На секунду мне захотелось, чтобы это наслаждение было вызвано мной, а не глотком вина. Чем я хуже, чем французское вино восемьдесят пятого года? — Я работаю над новой коллекцией для Парижской Недели Моды. Большая часть уже готова, но мне не хватает вдохновения на финальный образ. — И чем я могу помочь? — в голове поселились самые идиотские идеи, я подумал, что Роберт захочет расписать ткань моей кровью или сделать пуговицы из моих костей. Вся его история звучала столь же ужасающе, сколь увлекательно. Подумать только! Я сижу в машине с самим Дауни младшим, одним из величайших модельеров и дизайнеров всех времён! И умудряюсь крутить носом на загадочные предложения. Возможно, если бы Роберт перестал говорить загадками, всё было бы гораздо проще. — Мне нужна муза. Я увидел тебя, твои движения, то, как свет ложится на твою кожу. И тут же ко мне пришло озарение! — его глаза горели восхищением, оно практически обжигало меня. — Я понял, что это ты. Мы едем ко мне домой, там я хочу получше посмотреть на тебя. Это не прогулка в парке, так что я настаиваю на оплате. — Мистер Дауни, — я крупными глотками допил вино, которое с изящным протестом дорогого напитка жгло мне горло, отставил бокал. — Всё это слишком спонтанно. Я не могу быть вашей музой. Я же… только Том. Простой стриптизер, отброс общества. — А говорил, что не простой. Том, так тебя зовут на самом деле? — я кивнул. — Я человек искусства и должен предупредить, что не имею намерения уложить тебя в постель, если ты этого боишься. Я прошу лишь побыть рядом. Хочу слышать твой голос, видеть твоё тело и чувствовать твои прикосновения. — Но почему я? — мне пришлось открыть окно, чтобы вдохнуть немного свежего воздуха, который не был пропитан моим напряжением и восхищением Роберта. — Я не понимаю. Во мне нет ничего, что могло бы вдохновлять. Особенно кого-то как вы. — Мне виднее, — Роберт прикусил костяшку пальца, глядя на меня исподлобья, будто он пытался загипнотизировать меня. И что-то такое действительно происходило. — Ты мне нужен, Том. Я понял это сразу, как только поймал тебя в клубе. Пожалуйста, стань моей музой. Всего на какое-то время, а потом ты будешь волен уйти.

***

И я согласился. Когда мы доехали до дома Роберта, до этого огромного пентхауса в самом сердце Манхэттена, я уже почти не боялся, что могу потерять работу. На моём пути образовалась новая развилка. Новая дорога была вымощена из дорогих тканей, изысканных вин и просторных окон, сверкала соблазнами, а другая, по которой я шёл до этого времени, и дальше тонула в пыли и темноте. Почва была менее хрупкой, чем тот хрустальный путь, на который я собирался ступить. Но я сделал первый шаг, когда Роберт впустил меня к себе домой. Роскошная квартира, не меньше Десяти миллионов. Не в моих приоритетах было считать чужие деньги, но пятиметровый потолок, окна от самого пола, лестница на второй этаж, вид на весь Манхэттен, сами кричали о том, насколько я не вписывался в общую атмосферу в латексных шортах и полупрозрачной майке. — Нравится здесь? — Роберт заметил мой опешивший взгляд, хотя я старательно пытался делать вид, что роскошью меня не удивить. Однако, я понимал, что каким бы малоимущим не был, я не должен чувствовать себя виноватым за это. Не должен чувствовать себя низшим. — Я плохо вписываюсь в интерьер, — осторожно пошутил я, вызывая у мужчины улыбку. При нормальном освещении его лицо больше не казалось загадочно-угрожающим. От улыбки его лицо становилось гораздо моложе. Да и сам Роберт явно не был старше сорока. — Я дам тебе нормальную одежду, — Роберт осторожно обошёл меня, скрываясь там, где по моим догадкам находилась огромная гардеробная. Я снял ненавистные каблуки, ступил на прохладную плитку и зажмурился от облегчения. Что может быть лучше снова почувствовать себя полностью на земле. Роберт вернулся, держа в руках горчичного цвета шелковый костюм из свободной рубашки с вырезом и широкими брюками на завязках. — Тебе идёт этот цвет, — задумчиво проговорил он, прикладывая вещи к моему телу. — Можешь принять душ, а потом поужинаем. Надеюсь, ты голоден. С удивлённой благодарностью я принял вещи из рук Роберта и скрылся в ванной. Какое-то время мне пришлось привыкать, что я был в обществе богатого влиятельного модельера, в его дорогущей квартире и собирался помыться в столь же роскошной ванне. Я снял с себя то, что не осмеливаюсь назвать одеждой, посмотрел в зеркало. Несомненно я выглядел как единственная нищенка на балу королей. Вода должна была привести меня в порядок. Мыться в большой мраморной ванной было очень непривычно. Всё сверкало, дразнило своей чистотой. Я долго отмывал глаза от подводки, натирал тело ароматным мылом, лишь бы согнать с себя запах клуба, который уже ненавидел. А вдруг всё это обман? Вдруг я вообще сейчас лежу на продавленном матрасе под наркотой? Может, я вообще умер? Больше всего мне было страшно из-за возможности не подойти Роберту. Если я не смогу стать его музой, если снова окажусь бесполезным, то у меня больше не будет сил пытаться жить. Потому что в последнее время я лишь пытался. В полночь, когда я вышел из душа в красном шелковом халате, который едва прикрывал колени, Роберт сидел за столом в очках, перебирая в руках листы с эскизами для будущих гениальных нарядов. — Не думал, что мои вещи могут так хорошо сидеть, — мужчина посмотрел на меня, снимая очки с лица, чуть устало потирая глаза. — Я должен записать кое-что. Садись рядом. Я неуверенно сел в соседний стул, протянул руку к одному из рисунков, на котором был высокий человек в красивом бордовом костюме. Под пиджаком не было рубашки. — Как думаешь, почему модель в пиджаке на голое тело? — Роберт говорил голосом учителя. На секунду мне стало страшно, что я могу ответить неправильно. — Не бойся, говори всё, о чём думаешь. Я должен знать, понимают ли люди мой посыл. — В одежде есть посыл? — Ну конечно! Это такое же искусство, как и живопись, как поэзия и скульптура, — Роберт встал с места и взял меня за плечи, стоя сзади. — Если ты носишь спортивные штаны, то значит — ты сдался. Значит, что-то в твоей жизни пошло не так. — А если нет денег? Если в округе нет приличных магазинов? — мне захотелось оспорить мысль Роберта. Я считал одеждой свободным способом самовыражением. — Если бы я надел спортивные штаны и прошёлся бы в них по Манхэттену, то я бы точно хотел сказать обществу, что для меня важен комфорт. Вот носить пиджак без рубашки — некомфортно и непрактично. — Хм, комфорт… я запишу твою мысль, — Роберт вырывал мои слова из контекста. Постепенно я начинал понимать, что движет им по большей части тяга нести в общество чувство стиля. Ему хотелось создать что-то особенное с моей помощью лишь потому, что я был из низшей прослойки общества. И с этим спорить я не был намерен. — Что ещё скажешь про этот образ? — Ну, он слишком классический, — эта фраза ненамеренно окрасилась небрежностью. — А это плохо? —Роберт говорил так, будто действительно вёл экзамен или работал психотерапевтом, выводящим пациента на чистую воду. А мне хотелось говорить. Ведь именно об этом меня просил Роберт. Чтобы я говорил, дышал, двигался. — Я хочу, чтобы ты примерил пару образов. Ты недостаточно высок для среднестатистической модели. Но это не проблема. — Да, я знаю, что низкий, — из-за роста я всегда чувствовал себя неуверенно. Ноги болью напоминали о необходимости носить обувь на каблуках. — Я же сказал, что это не проблема, — Роберт отпустил мои плечи, с особой нежностью проводя пальцами по мокрым волосам. — Мне нравится, как ты ходишь на каблуках. Я бы хотел добавить их в финальный образ. — Модель явно не будет в восторге, — мужчина как-то странно хмыкнул, будто я не совсем понимал всю ситуацию. А я ведь действительно ничего не понимал! — Как давно ты понял, что хочешь создавать одежду? — Как только впервые взял в руки иглу, чтобы зашить дырку в штанах. Сначала я шил одежду для кукол. Девчонки в моей школе отдавали мне свои обеды, чтобы я шил для их игрушек наряды, — Роберт говорил и параллельно вытаскивал из духовки стэйки лосося в сливочном соусе. Я невольно сглотнул от голода. В моих глазах он читался очень явно и не скрылся от Роберта. — Потом обеды превратились в деньги, а потом кукольные платья стали настоящими. Родители долго не могли принять моего стремления шить одежду. Но я справился, как видишь, и без них. — Вы не общаетесь? — я сел за стол, вдыхая запах вкусной еды. — Мои родители уже давно в разводе, но я далёк от них обоих. Вот только меня не спасает моё стремление. — Расскажи мне о себе, Том. Что это за плохо скрываемый британский акцент? И я пересказал почти всё, о чём уже говорил. Разве что умолчал о наркотиках. Но Роберт слушал внимательно, делал какие-то пометки цветными карандашами. Я с каждой минутой чувствовал себя всё свободнее, пока часы не пробили три утра и у меня больше не было сил говорить. Роберт и сам выглядел невероятно истощённым. Он неотрывно смотрел на меня, пока я пил тёплое молоко, а потом вдруг начал сонно смеяться. Я выпрямился, не понимая, что вдруг так насмешило модельера, который и так всё время нашего разговора улыбался и пожирал меня взглядом. Никаких приставаний не было. Действительно, только общение. Наверное, только я чего-то ждал от привлекательного мужчины, от его рук, которые увлечённо вертели карандаш, от губ, которые выгибались в улыбке, от внимательных карих глаз. — У тебя молоко над губой, — Роберт придвинулся ближе и аккуратно смёл капли салфеткой, задерживаясь пальцами на моём подбородке. Он попробовал кожу на ощупь. — Определённо шёлк. — Что? — я слегка вздрогнул, когда мужчина провёл пальцем от подбородка на шею, вниз к выглядывающим из-под ворота рубашки ключицам. — Я говорю, идеальным материалом будет паучий шелк. Красный, как твои щёки сейчас. Я чем-то смутил тебя? Неуверенно помотав головой, я виновато прикоснулся к полыхающему лицу. Никогда ранее я не испытывал ничего подобного. Никто и никогда раньше так тщательно не изучал меня, как это делал Роберт. Мне вдруг захотелось, чтобы он видел меня всего, чтобы вдохновился не только тем, что не прикрывала одежда. Рука модельера потянула за край воротника, оголяя плечо. Я чувствовал дыхание Роберта на шее, чувствовал, как пульсируют кончики его пальцев. И я встал, снимая с себя рубашку без пуговиц. Роберт посмотрел на меня снизу вверх, провёл рукой по худому животу, притянул к себе за талию, поцеловал в живот. Я нервно вздохнул, путаясь в его коротких растрепанных волосах. — Я не хочу спешить с этим, Том, — шепнул Роберт, когда поднялся поцелуями к моему лицу. — Я не прикоснусь к этим губам, пока ты не будешь полностью моим. Мои условия только такие. Снова я оказался в плену огненных чувств. Снова мир вокруг стал в три раза чётче. И спустя несколько месяцев работы вдохновителем и протеже Роберта Дауни Младшего, десятков походов в галереи, на модные показы и вечеринки, я оказался в чьей-то постели по собственному желанию. Я чувствовал себя в безопасности. Я чувствовал, что я нужен. Снова я оказался музой. И, признаться честно, тогда мне это действительно очень нравилось.