В гостях хорошо, а в другом мире ещё лучше!

Юнги мнётся напротив комнаты Кима, не решаясь войти. Чувство дежавю не отпускает — он каждый раз колеблется, прежде чем открыть дверь. Рука медленно поднимается к ручке, но тут же опускается. Мин отходит к окну, репетирует монолог, но никак не может подобрать слов для того, чтобы выразить свои эмоции. Чувства к Сокджину ещё слабые, едва различимые, но тем не менее имеют место быть, и лишь больше напрягают. Если раньше Юнги считал, что у него нет никаких шансов на взаимность, то после случившегося… Но Мин не тот человек, который будет делать поспешные выводы, основываясь на желаемом и пытаясь убедить себя в том, что нравится Джину так же сильно, как и он ему. Что же сказать? Юнги перебирает пальцы, скучающие по пианино, и тут резко переносится в прошлое, совсем позабыв о хозяине. Когда Мину было около десяти, тот просто обожал игру на старом, без нескольких клавиш пианино деда. Пыльные страницы Богом забытого сборника с этюдами на долгие часы занимали мальчика, отрывающемся от своего занятия лишь на перекус. За несколько недель игры Юнги заметно похудел, результат не устраивал: пальцы двигались слишком медленно, часто сбиваясь, вызывая шипение у их носителя. Мать беспокоилась, но Мин убеждал её, что пианино — это то, чем он живёт. Мужчина до сих пор отчётливо помнит тот самый вечер, когда сыграл несколько композиций для семьи. Закончив играть, его пальцы зависли в воздухе над клавишами; он резко прокрутился на стульчике, обращая свой взгляд на родителей. Те сидели с открытыми ртами, в уголках глаз матери собрались слезинки — она смахнула их, подбежала к сыну, чтобы крепко обнять. Но денег на обучение в музыкальной школе не было, да и с учёбой в обычной у Юнги были трудности, так что вскоре инструмент был выброшен из-за ещё нескольких выпавших клавиш. Мин был опустошён, от мелких букв учебников пульсировал висок, и вскоре оценки стали хуже, чем были. Внезапно Юнги наконец понимает, что ему нужно сказать Джину. «Обращайся неформально!» — твердит он себе, прежде чем застать свернувшегося в клубочек Кима на широкой кровати. — Эм… — Мин остаётся в замешательстве — все подготовленные слова вылетают из головы, и он просто стоит. — Уходи, — непривычно высоким и тихим голосом приказывает Ким. Юнги осторожно присаживается на мягкое одеяло, невольно вспоминает момент, когда его заставили упереться тыльной стороной коленок в этот самый край кровати. Он придвигается ближе, почти касаясь ступней Джина. — Я играл на пианино в детстве… — говорит наконец Мин, чтобы отвлечь обоих. — Что? — Джин немного приподнимается, выпрямляясь. — Но из-за того, что оно мешало моей учебе, его выкинули. К тому же, оно было таким старым, что несколько клавиш отсутствовали, — разглядывает Юнги свои колени. — Почему ты… — Когда мать узнала, что тебе нужен дворецкий, на сумму, отложенную к чёрному дню, оплатила курсы. Мне совершенно не хотелось кому-то прислуживать, но сидеть на шее у родителей желания не было, так что пришлось согласиться. Первый день был волнительным, ещё ты со своими странными требованиями. Я пытался понять тебя, но никак не получалось. Ты хотел, чтобы я всегда был рядом, но при этом не позволял разговаривать с тобой, бросая лишь короткие фразы, ничего не говорящие о характере. Позднее мы стали чуть ближе, мне стало легче, а потом… ты станцевал с той девушкой. Не знаю, почему мой разум отреагировал именно так, но я, кажется… приревновал, — Юнги не знает, стоит ли продолжать, потому что Джин словно не дышит. Тишина давит на лёгкие, Мин хочет продолжить, но неожиданно Ким встаёт с кровати, оставляя после себя мятые простыни. — Замолчи, — говорит он, становясь напротив окна. — Почему? — слишком жалко, со всхлипом выходит у Юнги. Вот, он был прав, Ким ничего не чувствует к нему. Сердце Джина намеревается покинуть тело, чтобы станцевать на орбитах Юпитера; ладони потеют, а глаза щурятся. Всем своим робким существом мужчина сдерживается, чтобы не разгромить всё вокруг, не закричать во весь голос, хотя очень хочется. — На самом деле… Юнги, то, что ты хочешь сказать… Не твоё, — Ким пытается подобрать слова, чтобы объяснить, но при этом не выдать правду. Даже если он скажет, что из другого мира, разве Мин поверит? Да никто бы на его месте не поверил. — Почему? — только и может повторить дворецкий, отчаянно комкая постель, не решаясь встать и посмотреть в глаза хозяина. В душе кипят и перемешиваются эмоции, смущение заставляет кровь приливать к щекам и губам, а колени мелко дрожать. — Просто не спрашивай ничего, Юнги, — прикрыв глаза и опустив голову выдыхает Джин. — Наверное, своим объятием я навёл тебя на неправильные мысли, прости. Мне нужно было сделать это, но я просто нуждался в поддержке, ничего более, — отчасти правда, отчасти нет, но Ким уверен, что так лучше. Он также уверен, что чувства Юнги к нему были изначально «запрограммированы» создателем этого мира, и мужчина не собирается поддаваться соблазну, чтобы вскоре понять фальшь происходящего. Что-то внутри Мина с треском ломается. Рот открывается в беззвучном стоне отчаяния, глаза поднимаются, останавливаясь на широкой спине, тут же расширяясь. Плечи хозяина подрагивают, голова опущена слишком низко, а ногти царапают кожу трицепсов даже через рубашку, больно сжимая. — Джин… — тихо зовёт Юнги. — Повернись и скажи мне это в глаза, — Ким ошарашенно смотрит на него вполоборота, но выражение лица тут же меняется, кончики губ болезненно дёргаются в ухмылке, и он уже полностью поворачивается. — А они неплохо всё продумали… Видимо, тот, кто отправил меня сюда, предугадал мою реакцию, — Джин переходит на смех, чем лишь больше пугает раскрасневшегося Юнги, который уже начинает бледнеть, посчитав, что Кима накрыло безумие. — Я даже не удивлюсь, если ты будешь не против мне отсосать, — снова ухмыляется собственным словам мужчина, глубоко вглядываясь в лицо Мина, чтобы посмотреть на реакцию. Тот стал ещё меньше, снова раскраснелся даже в области ушей, поднял вопросительный взгляд, словно боясь, что неправильно услышал. — Прости, что? — неуверенно переспрашивает Юнги. — Ну, хорошо хоть, что не кинулся на колени, принявшись исполнять сказанное, — довольствуется и язвит Ким. — Я тебя не понимаю, — честно признаётся дворецкий. — Я тебя тоже. К чему вёл твой монолог? Договаривай, — всё же Джину хочется услышать это из уст Юнги, поэтому он присаживается обратно на кровать, чтобы расслышать получше, уловить каждую эмоцию на лице слуги. — М-м-м… — только и может протянуть Мин. — Я не знаю, стоит ли мне… — Я хочу это услышать, — мягко говорит Джин. — Кажется, ты нравишься мне, Ким Сокджин. — Кажется? — приподнимает мужчина одну бровь. — Но ведь, если бы я не чувствовал к тебе ничего, вряд ли бы меня глушила злость от того, что ты касался той девушки… — совсем тихо объясняет Мин. — Скажи это ещё раз, — просит Джин, прикрывая глаза. — Что? — но Ким молчит. — Я не могу, — мямлит Юнги, отодвигаясь к перекладине, ведущей наверх, к «потолку» кровати. — Сначала скажи ты, а потом скажу я, — неожиданно громко предлагает Джин, открывая глаза и садясь напротив Мина на колени, чтобы их лица были примерно на одном уровне, внимательно смотря на него. Юнги жуёт губу, потом внутреннюю сторону щеки и проговаривает: — Ты нравишься мне. — Громче, — не унимается Джин. — Ты нравишься мне! — почти кричит Юнги, зажмурившись. Ким улыбается, мягко проводит по щеке грубой подушечкой пальца, и произносит: — Я люблю тебя, — выходит расслабленно, но, когда Мин вдруг широко открывает глаза в недоумении, потому что «А потом скажу я» он расценил как «Я скажу тебе причину, по которой мы не можем быть в месте». — Что? — органы в маленьком худом теле меняются местами, сердце хочет составить компанию сердцу Кима на Юпитере, ладошка тянется к пальцам Джина, всё ещё лежащим на щеке, а улыбка растягивает губы, ведь только что… он не получил отказа! Но, как только их руки почти соприкасаются, Сокджин встаёт, бросив: «Прости», и гулкие шаги отражаются от стен коридора, ещё долго отдаваясь в голове Мина. И что сейчас произошло? Юнги сидит в недоумении, пробегаясь пальцами по невидимым клавишам пианино. Джин обиделся, потому что Мин не встал на колени, чтобы потянуться к пряжке ремня, и… Нет, кажется, он просто шутил. Вот только откуда в его голове возникают такие шутки и почему они вызваны неловким признанием дворецкого? И почему после собственного Ким покинул комнату? Юнги сидит в одном и том же положении ещё около четверти часа, и вдруг слышит громкие крики, доносящиеся издалека. Он выбегает в коридор, и видит толпу бегущих слуг по направлению к кухне. Мин быстрым шагом доходит до места, где все столпились, и не может поверить своим глазам. По полу разбросаны жёлтые таблетки в количестве больше десяти штук, там же покоится разбитый стакан с кружочком воды под ним, и сам растрёпанный Джин, которого трое поднимают под локти. Лицо красное и мокрое от пота. Он явно сожалеет, что его прервали. — Я зашла на кухню, чтобы приготовить ингредиенты к обеду, а господин Ким был тут с баночкой моего снотворного. Я забыла её здесь вчера, когда вышла ночью, чтобы налить воды… Это всё моя вина, — сбивчиво объясняет женщина, пока другие убеждают её, что просто нужно быть внимательнее, сосредотачиваясь на выволакивании обессилившего Джина из комнаты. Его укладывают на кровать, говоря, что просто нужно отдохнуть и ни о чём не волноваться, только вот Ким намного больше жаждет умереть, вернуться домой, чтобы было не так больно. Стыдно от своего признания, да ещё и неудавшаяся попытка покончить с жизнью. Всё наваливается резко снежным комом, и всё усугубляет Юнги, закрывающий за собой дверь на замок. — Мне не нужна твоя жалость, — говорит Джин, отворачиваясь от присевшего на стул дворецкого. — Если тебе настолько плохо, то просто поделись со мной, — пытается успокоить его Мин. — Поделиться? Зачем? Я не решу таким образом проблему. — Не правда. Может, я помогу. — Ты мне уже помог. Неужели не понимаешь, что я из-за тебя решил… — Ким не заканчивает и выдыхает. — Почему? — проклятый вопрос застревает в горле, и Мин уже не в силах разговаривать, потому что с этим человеком просто ничего не получается. Они не могут просто нормально что-то обсудить. — Потому что в этом нет смысла. Ты всё равно не настоящий, — с болью выходит из уст Кима, и он сильнее вжимается в постель, натягивая одеяло до подбородка, хоть уже и невыносимо жарко. — Как это? Я же вот здесь, прямо перед тобой, — совершенно не понимает Мин, перебегая к той стороне кровати, где лицо хозяина. — Думаешь, я совсем из ума вышел? — по правде, Юнги так и думает. — Прекрасно вижу, что ты здесь. Но не в реальной жизни. Ты, как и все вокруг — выдумка. — Да с чего ты взял? — выходит из себя Юнги, проскальзывает ладонью под одеяло, находит горячее запястье Кима, сильно сжимая. — Чувствуешь? Я здесь! — буквально кричит он в лицо. — Не знаю, что там у тебя творится в голове, но прекращай этот спектакль! Если ты наврал мне насчёт своих чувств, то так и скажи! Лично я сказал всё честно. Представь, каково мне, когда я увидел тебя на полу, такого отчаянного и брошенного, но ты даже не хочешь рассказать мне, какого хрена собирался сдохнуть! — брови Юнги нахмурены, но резко вздымаются вверх, когда он видит, что по щеке Джина катится слеза. Мужчина закрывает глаза, осторожно перехватывает ладонь с запястья в свою руку, притягивая к себе на кровать, на что Мин шокировано соглашается, осторожно придвигаясь, не зная, почему человек напротив плачет. А Ким лишь прижимается ближе, хлюпая носом, утыкаясь им куда-то в шею Юнги, наполовину закрытую воротником рубашки, что совершенно не нравится Джину. Он еле сдерживает себя, чтобы не приняться расстёгивать маленькие пуговки, закрывающие доступ к соблазнительному кадыку. Вскоре слишком много переживший за утро хозяин мирно посапывает, а Мин осторожно высвобождается из хватки, поправляя одеяло и закрывая за собой дверь.