Просто друзья

— Лиза! Я машинально поворачиваю голову на звук своего имени. Инна машет мне рукой и широко улыбается. Бесцеремонно зеваю во весь рот, подзывая её к себе. Сестра семенит своими крабьими ножками и через минуту уже оказывается около меня. Её роскошные волосы заплетены в толстенную французскую косу, а глубина коричных глаз подчеркнута тушью и тёмными тенями. На ней снова зеленый свитер крупной вязки и чёрные облегающие джинсы. Тонкий вкус, надо отметить. После вчерашней прогулки, я знаю, у неё много вопросов. Не могла моя задумчивость и загадочность не возбудить её воображения. — У тебя все хорошо? Как Женя? — Жека на парах, во всяком случае, он сам мне отчитался. В общем, спасибо уже на том, что он собутыльников в квартиру не тащит. До вчерашнего дня. Хоть Артём и не похож на алкаша с пропитой вставной челюстью, но как еще назвать его? Он пока моему брату не друг, мне и подавно. Они пили вместе двое суток к ряду. Соответственно… В школе народ суетится, жизнь кипит. То и дело слышатся ругань и визги девчонок, у которых мальчики отбирают рюкзаки и шапки. Я пытаюсь пробраться сквозь толпу волейболисток, которые обсуждают вчерашнюю игру на соревнованиях. Инна ловко расталкивает их. — Слушай, а ты Соболева видела? — Не-а. А что? — Просто так. Зная её, могу сказать, что это точно не просто так. Но если ей так хочется, то пусть ничего не говорит. В классе нас встречают безразличными взглядами. Точнее было бы сказать, что это меня одноклассники встретили молча, а вот с Инной многие парни и девчонки обнялись. Мне до лампочки, главное, что никто не придирается. Как тот же Валя Соболев, которого школа любит до чертиков. Инна обычно сидит у стенки, но так, как нашу парту заняли, мы сместились назад, прямо к окну. А так, как я больше всего люблю места у окна… — Ты же не против? Инна качает головой и меняется местами. — Мне все равно. Слушай, а… — Нет, Соболева я не видела. Ты уже спрашивала. — Да где он?.. И вот он, собственной персоной. С широкой жизнерадостной белоснежной улыбкой, уверенный в себе, в идеально выглаженной белой рубашке и чёрных брюках. Он высокий, широкоплечий и светловолосый. В глазах начинает рябить от его просветления. Тьфу. Первые, кого он приветствует, это, естественно, мы. — Добрый день, дамы. Как ваши дела? Вы успели отдохнуть за каникулы? Листаю домашний параграф, стараясь не смотреть на него. — От тебя? Вряд ли. Инна пинает меня ногой под столом. — Конечно мы отдохнули. А ты? Он снова делает выпад в мою сторону. — А я вижу, кто-то совсем не меняется. Все такой же хмурый, злой и противный. Невозмутимо отвожу взгляд от учебника и постукиваю пальцами по парте. — Ты это про себя? Забыл упомянуть назойливость и ужасное занудство. Он смеется, присаживаясь на краешек стула. — Вот Инна в отличие от тебя хотя бы имитирует элементарную вежливость и любезность. — В твоей случае, я уверена, девушкам только и остается, что имитировать. Это его задевает. А нечего делать вид, будто никого кроме него в этом мире больше нет. Это Инне он нравится, не мне. — Противная. Как люди только с тобой общаются? Я понимаю, что читать бессмысленно, как и продолжать этот разговор, так что демонстративно и с явным намеком захлопываю учебник. — Заметь, не я первая заговорила. Теперь сделай одолжение, свали. Тебя твои поклонники заждались. Ой, прошу прощения: поклонницы. Я выделяю последнее слово, мысленно извиняясь перед Инной. Она сразу краснеет и мрачнеет. Когда его сверкающая идиотизмом моська исчезает, я по полной чувствую вину. — Идиот. Прости, что так резко с ним… Как можно его обожать? Инна усмехается как-то зло и презрительно. — Не всем быть такими черствыми и равнодушными, как ты. Отчасти она права. Но меня всё эти слова задевают. — Это не черствость. Просто я не ведусь на дешевые понты какого-то мудака. Чего и вам желаю. Она дергается, почти крякая. — Да ладно. Это он-то понтуется? Ты на себя со стороны хоть раз взгляни. Вот это действительно жалко. — Я нравлюсь себе такая, какая есть, исключительно твои проблемы, если тебе тошно смотреть на меня. Выход всегда один, дверь открыта. Обижаться не стану. Отворачиваюсь. Иммунитет у меня к таким вещам выработался, к счастью или сожалению. Может, из-за внутренней скрытой агрессии, которую я проявляю в каждой жизненной ситуации, всё больше она углубляется в дурном мнении обо мне, отчего отдаляется. Всё это закончилось бы менее болезненным образом и намного раньше, если бы я просто-напросто смогла позволить себе напрямую высказать своё отношение к нашей «дружбе». Но конфликт снова стихает, оседая внутри нас. Вместо попытки поговорить и обсудить всё, она демонстративно забирает вещи и отсаживается, а я делаю вид, будто это ненадолго. Потому что так поступить — легче всего, пусть и не совсем правильно. Звенит звонок. Учительница пунктуальна, как никто другой. Мы даже понять не успеваем, что сейчас за урок, а она уже здесь. Буквально с порога нам сообщают о предстоящей самостоятельной, перед которой нам разрешают повторить изученный дома материал. Я открываю учебник и понимаю, что всё это время сидела без очков. И меня осеняет: с чего бы ещё Соболев мог показаться мне симпатичным, а слова в учебнике непонятными. Тянусь к футляру, но не нахожу его, хотя отчётливо помню, что первым делом положила в сумку именно его. Жаль, нельзя позвонить на них. Эх, что за бред я несу? У меня самостоятельная на носу и я не хочу из-за плохой оценки решать задачи у доски за те же результаты. — Анна Андреевна, можно выйти? Я, кажется, потеряла свои очки. Слышится смех. Рефлекторно поворачиваю голову к Соболеву. Глупая. Могла бы и раньше догадаться. — Хотя, я знаю, где они. Валь, отдай. Подхожу к нему, на что он приподнимает бровь. — Что отдать? — Очки. — А я их брал? У меня со зрением все хорошо. Я начинаю вскипать. — А у меня нет. Поэтому, прошу, верни. — Волшебное слово? Вот так и начинается травля. Один раз новенький — на всю жизнь новенький. Это как клеймо. — Пожалуйста, отдай мои очки. Анна Андреевна повышает голос: — Верни ей очки. Иначе из-за тебя весь класс задержится на перемене. Он пожимает плечами, улыбаясь. — А у меня ничего нет. — Хорошо, вы лишены перемены. Скажите спасибо вашему однокласснику. Итак, закрываем учебники… Вот и вся реакция. Я-то знаю, что они у него, но никому нет дела до этого. Да и с чего бы? Понимая, что победу не одержу, возвращаюсь за свою парту, чувствуя, как внутри вскипает негодование. *** Анна Андреевна собирает вещи и уходит со звонком. Инна по-прежнему меня игнорирует, а Соболев все такой же олень. Собственно, за сорок пять минут ничего не изменилось и помощи мне ждать по-прежнему не от кого. Со вздохом иду отбирать своё по праву. Он исчезает быстрее, чем я успеваю дойти до него. Чертов идиот! Нахожу его в коридоре, у лестницы. — Соболев, не испытывай судьбу. Он достает из заднего кармана футляр. — А мы сейчас твою выносливость испытаем. Я пытаюсь схватить его, но он запрыгивает сразу на пару ступенек и убегает. А мне больше ничего не остается, кроме как матюкнуться про себя и начать догонять его. Надо сказать, что бегать в платье не очень удобно. Без очков, собственно, тоже. Он ловко обходит двух пятиклашек, перепрыгивает через чей-то рюкзак и исчезает за поворотом. Я не спортсменка, но зато у меня громкий голос, так что я кричу: — Валя! В эту секунду какой-то парень запинается об ногу другого парня, и мы врезаемся друг в друга. Я шлепаюсь на пол и протяжный стон вырывается из меня. Резкая боль пронзает сразу два места: правый висок и переносицу. В глазах сначала темнеет, а потом неожиданно белеет. Но я не теряю сознание, как ни странно. Помню, в детстве я слетела с дерева и рассекла бровь, а на ключице на всю жизнь остался шрам. И сейчас меня накрывает дежавю на пару с тошнотой. — Зовите медбрата! Лиза, ты в порядке? Ты слышишь? Из-за того, что я сильно ударилась головой, перед глазами темно. Я ничего не вижу. — Больно. Меня пытаются поднять, но я мычу. — Больно! Чей-то испуганный голос раздается над ухом: — Я не хотел! Это Гусев идиот, он мне подножку подставил! — Уйди! Лиза, сама встать сможешь? Я морщусь. — Я ничего не вижу. — Глаза открой. О, действительно. Вокруг меня собралась толпа. Я берусь за протянутую руку медбрата, который смотрит на меня с сомнением. Он ничего не успевает сделать и спросить, потому что я замечаю смеющегося Соболева. У него все еще мои очки. Он пятится, не сводя с меня взгляда. Понимаю, что мне нужен осмотр, но я так зла, что прежде всего хочу сейчас его покусать. А потом уже все остальное. — Сам придурок, и меня дурой решил сделать. Верни очки. — Природа без меня уже все сделала. Не верну. Отбери их сама. Я вскипаю окончательно. Однако теперь он не так быстр. Я цепляюсь за его плечо и тянусь к футляру. — Может, если так договориться не можем, тогда станцуешь? Ты же танцевала раньше, да? — Не твоё дело. Отдай очки, придурок. — А вежливо попросить не можешь? — Просто отдай, и мирно разойдемся. — Ты, я и мирно — не сочетаются. Пока ты не станешь покладистой, мира не будет. Мне до жути противно слушать его. Этого человека все любят и — какой абсурд! — уважают. И даже сейчас все думают, что мы мило воркуем. Будто мы нравимся другу друг и всего лишь заигрываем. Его слова ведь слышу только я, все, что видят окружающие, это его приторную улыбку и озорной взгляд. А мне плакать от боли и злости хочется. Внезапно я слышу знакомый мужской голос. Он зол, я даже спиной это чувствую, по которой, к слову, побежали мурашки. — Что тут происходит? Валина хватка мгновенно слабеет. — Мы просто играем. Незваный гость (какого вообще хрена он здесь забыл?) встаёт между нами. Он сжимает губы в тонкую линию и протягивает правую руку Соболеву. — Верни ей вещь. Каждое слово он разделяет интонацией, которая сама по себе уже вселяет некоторый страх. Когда Валя ничего не делает, Артём срывается на него, отбирая футляр и начиная кричать. От этого рёва я чувствую резь в голове. Это происходит настолько неожиданно, что ноги подкашиваются. Медбрат в одно мгновение появляется рядом. — Девочку надо осмотреть, у неё может быть сотрясение. Артём яростно зыркает на Соболева. — Ещё раз увижу, ноги с руками выдерну. Понял? Я морщусь и мычу от боли. Парень замечает это и подхватывает меня под локоть. Медбрат спешит открыть кабинет, где меня укладывают на кушетку. Пока я пытаюсь обрисовать свое самочувствие, Артём соображает, что со мной делать. Слава (так зовут медбрата), в свою очередь, подмечает: — В школе её нельзя оставлять. Ты бы видел, как они столкнулись. Кстати, а где тот парень? Артём качает головой, просматривая что-то в своём телефоне. — С ним всё хорошо, синяком отделался. А вот она… Слава окидывает меня оценивающим взглядом напоследок и садится за свой стол, где выписывает мне освобождение от уроков на оставшийся день. — Признаков сотрясения я не вижу, но провериться в поликлинике было бы неплохо. Машу руками, чтобы хоть как-то привлечь внимание к своей персоне. — А меня спросить не забыли? Я домой хочу. Артём убирает телефон и с каким-то обречённым взглядом смотрит на меня. — Я отвезу. Жеке сама позвонишь. Пульсирующая боль не дает мне выразить своё нежелание тревожить брата и вообще с ним разговаривать. Я закрываю глаза, прикладывая к пульсирующему виску ладонь. — Ладно. Без разницы. Артём берет справку и вчитывается так, будто в ней указана какая-то важная информация обо мне. — Слав, ты Соболевому этому сделай клизму. Желательно двухлитровую. Хотя, я сам всё устрою. Я почти улыбаюсь. Хоть кто-то за меня заступается. Хотя, наверное, это должно меня настораживать? *** Сидение его машины мягкое и к тому же приятно пахнет кожей, меня сразу клонит в сон. — Эй, не знаю, можно спать тебе или нет, так что не закрывай глаза. Звучит так, будто я не головой ударилась, а получила смертельное ранение. — Да всё нормально. И снова начинаю засыпать. Артём резко тормозит, отчего я подскакиваю: — Ты чего?! Он сердито смотрит на меня. — Значит, так. Пока мы едем, ты следишь за дорогой. Называешь каждый поворот и говоришь мне, когда останавливаться перед светофором. И не дай бог хоть одна ошибка — в аварию попадем из-за тебя, а штраф будешь выплачивать сама. Ясно? Я приподнимаю бровь, но возразить не решаюсь. Скрещиваю руки на груди и диктую ему повороты. Это быстро наскучивает, тем более что он сворачивает автоматически, не слушая меня. Перспектива разбиться, похоже, ему не кажется привлекательной. Решаю развлечься и, когда нужно говорить «лево», произношу «право». На удивление, он следует моим указаниям. Что ж, пришло время пошалить. — Лево. Право. Прямо. Лево. Не то лево. Светофор! Он останавливается. Сначала не обращает внимания, но когда смотрит в открытое окно, то хмурится. — Ты стороны путаешь? Я невинно пожимаю плечами. — Я дальтоник. — Это люди, которые не различают цветов. — Всё равно. Я не различаю право и лево. Когда загорается зеленый, Артём нажимает на глаз и мы мгновенно вылетаем на середину дороги. Он почти выехал на встречку! — Придурок, поворачивай! — Куда поворачивать? — Вправо! Он поворачивает. Вот только влево. — ВПРАВО Я СКАЗАЛА! Со смехом он возвращается, куда должен. Ох, ну и где ГАИ, когда они так нужны?! — Что-то сейчас ты не такая шутница. Ты там сидение не намочила? Я ударяю его по плечу. — Чтоб ты на зебре головой об крышу ударился! — Тогда нам придется лежать в одной постели с перемотанными головами. Такое развитие событий тебя устраивает? Мгновенно затихаю, скрещиваю руки на груди и отворачиваюсь, чувствуя, как краснею. Ему это кажется забавным, судя по смеху. — Какие мы стеснительные. Что-то в субботу ты была не такой скромной. Ох, святые угодники… — У моей сестры сумочка такого же красного цвета, как твои щеки. Я стону и утыкаюсь лицом в ладони. Артём вдруг негодует, хотя веселья своего не сбавляет. — А что не так? Это же просто поцелуй. Мы же не переспали, в самом деле. — Артём! Я снова бью его. Он прикрывается рукой и хохочет. Наши глаза на секунду пересекаются, но я сразу отворачиваюсь. Иначе либо задушу его, либо покусаю. *** Так, как Женя еще в универе, Артем настаивает на том, что брату надо позвонить, но сам почему-то не хочет. Приходится пообещать, что я сама это сделаю. Прежде, чем покинуть квартиру, Артём задерживается на пару секунд, всматриваясь в мои глаза. Внезапно он делает шаг вперед, но будто передумывает и отступает. Я снова краснею, но он уже не акцентирует на этом внимание. *** Сама не замечаю, как засыпаю. Снится мне, как ни странно, Соболев, которому Артём делает двухлитровую клизму. Хоть звучит это заманчиво, но зрелище, на самом деле, такое себе. Странное дело. Ушиблась я по вине другого человека, а вся злость идёт на Валю. Буду теперь винить этого человека во всех своих бедах и неудачах. Тратить на него кучу здоровых нервных клеток, которых и так немного. Одно только его имя способно заставить хотеть нарушить золотое правило морали. Голова у меня по ощущениям всё же раскололась. Я не знаю, как люди чувствуют себя во время похмелья, но, кажется, я близка к этому пониманию. Понимаю, что в комнате нахожусь не одна. В кресле, которое стоит в углу у двери, сидит братец. Он сердит. Нет, он зол. Отлично. Просто замечательно. — Прежде чем ты начнешь орать, предупреждаю: я сейчас в таком состоянии, что могу и покусать. — Ты всегда в таком состоянии. Это должно было прозвучать, как шутка, усмешка, сарказм, ирония, но он более чем серьёзен. Я стараюсь не хмуриться, хотя хочется схватиться на голову. — Начинай поучительные беседы о том, какая я неуклюжая и как важно смотреть под ноги, когда идешь по коридору, полному людей. — Так все-таки ты ни с кем не подралась? — Нет, конечно. Я злая, но не агрессивная. Женя вздыхает и качает головой. — Как так можно? Я не представляю. — Оно случайно вышло. Просто какой-то парень бежал, запнулся и налетел на меня. Радуйся, сотрясения нет, мозги не вылетели. Хотя ощущается всё иначе… Ложусь на подушку и закрываю глаза. Он молча приносит мне обезболивающее и воду. — Есть хочешь? Я там пиццу купил и пирожки. — Нет, спасибо. На лице большой синяк? — Ну, над правой бровью царапина, кровь уже засохла до корочки. А на виске с той же стороны синее пятно. Я стону, заявляя категорично: — Я не пойду завтра в школу. — Куда ты денешься. Домашку можешь не делать, что тебе с пары плохих оценок будет? Я хмыкаю. — В тебе говорит лентяй и неуч, которыми ты был в школе. А мне с этого будет плохо. — Тогда делай домашку. Я раздражённо мычу, понимая, что не хочу этого ещё больше. — Н-нет. Женя цокает языком. — Вот странная же, сама себе противоречишь. В животе очень кстати урчит, так что спешу проигнорировать братца и скорее себя накормить. *** После короткого обеда, Женя уезжает обратно в универ. Я проверяю телефон на наличие пропущенных звонков, но кроме мамы никто не пытался со мной связаться. Невольно задумываюсь об Инне, которая так и не появляется. Собственно, и следующим утром она не звонит мне перед школой, а на уроках по-прежнему сидит за другой партой. Можно подумать, я вчера сказала что-то сверхобидное. Были вещи и похуже, тогда я действительно чувствовала себя виноватой и покупала ей ее любимый «Киндер». Но сейчас-то что? В столовой я сижу одна, смотрю на поднос с кашей, потом на яблоко и сок. Вспоминаю, что не завтракала, но есть не хочется. Нахожу вечно голодного одноклассника и дарю ему свою еду. Он так благодарен, что забывает сказать «спасибо». Соболева сегодня нет, он на каком-то собрании, а того парня, с которым мы вчера столкнулись, я тоже не видела. Но вот кое-кого, кто также был рядом в тот момент, я замечаю. Что-то он зачастил. Вчера я совсем забыла спросить, зато могу сейчас. — А ты что здесь забыл? Он переводит взгляд с плакатов о вреде курения и алкоголя на меня и улыбается, будто я — наглядный пример того, что бывает с людьми, злоупотребляющими этими привычками. — А ты не знала? Я теперь работаю у вас организатором праздников. Даже не знаю, что я сильнее раскрыла: глаза или рот. Одно чуть через другое не вывалилось. Он возвращается к изучению незамысловатых и довольно-таки избитых фраз. — Вижу, ты правда не знала. Я возвращаю себе временно потерянное самообладание. — Впрочем, тут нечему удивляться. Просто жизнь меня не любит, вот и всё. — То есть, я для тебя наказание? Я серьёзно киваю, даже не думая шутить. — Самое настоящее. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты сучка? — Постоянно. Но ещё раз услышу, будешь кобелём без шанса на потомство. Разворачиваюсь и ухожу. Я тоже его не слишком радушно приняла, соглашусь, но это уже слишком. *** Дома я вежливо интересуюсь у брата: — Какого хрена он забыл в школе?! Женина рука с кружкой чая зависает в воздухе. — Кто он, и почему ты при мне ругаешься? Я откладываю булочку с изюмом, которую до этого крошила на стол. — Артём. И это ответ на оба вопроса. Женя приподнимает бровь. — У него практика. До конца этого года он готовит проект к сдаче новогодней сессии. Ваша школа выпала в жребии, так что главная задача Артёма — сделать вам зашибенный супер-пупер-диско новогодний бал. Если проект понравится директору, то Тёма останется тут работать и после. Я качаю головой и искренне поражаюсь тому, как он умудряется умные слова портить таким вот способом. Все-таки прокурор из него получится… необычный. Господи, как «изящно» он будет строить отношения с клиентами! Он странно косится на меня, но я уже на границе истерики. — Так, значит, до нового года он будет постоянно где-то рядом. — Мне не нравится, что эти слова у тебя прозвучали, как надежда. Ужасаюсь этому факту. — Еще чего. Я наоборот, переживаю. Мне Соболева хватает, а тут ещё этот. Женя принимает серьезный вид. — Хочешь, я этому Соболеву ноги откручу и в задницу вставлю. — Звучит, не как вопрос. Это ты меня в известность твоих планов на будущее поставил? — Слушай, ты вечно шутишь? Я с тобой серьёзно поговорить хочу. Ставлю локти на стол и сцепляю пальцы в плотный замок. — Я слушаю, говори. Только учти, со своими проблемами я справлюсь сама. Увижу тебя рядом, позвоню маме. Брат повторяет мою позу, выражение лица и тон. Но чувствует он совсем не то, что я. Да и думает иначе. — Ты всегда меня будешь этим попрекать? — Всю жизнь. Пока угроза смысл не потеряет. Учти, я не люблю, когда за собой не следят, а в других пальцем тычут. Он морщит лоб и откидывается на спинку стула, складывая руки на стол. — Учёл. Узнаю, что эта собака породистая тебя ещё хоть раз обидела, тебе придется сменить школу, город, фамилию и страну — А внешность? Вдруг нас с тобой на улице перепутают, например, в Лондоне. Тогда меня посадят. — Надо будет, поменяешь. Он берёт яблоко и уходит. Ох, даруй мне силы пережить этот год, Господи. *** Утро следующего дня начинается со снега. Громадные хлопья валят с неба, укрывая землю сплошным белым одеялом, которое не успевает перемешаться с грязью. Я снег, может, и люблю, но зима, так скажем, не самое благоприятное время года для моей нежной души. Хотя в декабре Новый год, волшебство, все мечты сбываются. Но остальное время — это жгучие морозы, тонны зимней одежды, колючие шарфы и шапки, от которых кожа раздражается. Это вечные простуды, гололед, куча сменной одежды, иначе в школу не пустят. Именно по этой причине я уже битый час пытаюсь собраться на учёбу, сто раз успев опоздать. — Ох ты ж Евпатий Коловратий… Ты ещё не ушла? Женя буквально запинается об меня. Я высовываюсь из шкафа и прищуриваюсь, потому что утром без очков всё расплывается. — Я ищу обувь. Снег на улице выпал. Брат идёт на кухню к окну. — Точно. Давай тогда я тебя увезу. Он уходит собираться, а я тяжко вздыхаю. Где ж раньше был? *** Быстро благодарю брата и выскальзываю из машины, причём в прямом смысле. — Осторожно, а то я маме потом в жизнь не докажу, что не я тебе ногу/руку сломал. Я даже не удивляюсь проявлению любви в таком ключе, уже не ново. Естественно, наша уборщица бросается на меня сразу же, как видит мою опаздывающую фигуру на пороге школы. — Ноги вытирать научись! Где сменка? — Я забыла! Проспала, ей-богу. Но я ноги хорошо вытерла, смотрите. И показываю ей подошву. Она хмурится, отмахиваясь. — Иди. Развелось же вас… Мне вот интересно, им платят за то, чтобы они вот так ненавидели всех людей, а? Я даже чувствую себя ещё более безнадёжной, чем обычно. В класс я прохожу не сразу. За опоздание извиняюсь очень тихо и торопливо, смешивая все слова в одну непонятную лепёху. Взгляд Светланы Сергеевны прожигает насквозь. — И почему опаздываем? Да ещё на машинах с парнями разъезжаем? Она ухмыляется, издевательски. Я мгновенно краснею и теряюсь. — Это мой брат. Она приподнимает бровь. — Иди на свое место. Сегодня мы переходим к новой теме. Но для начала я был хотела проверить ваше домашнее задание. Итак, кто пойдёт к доске? Зачем она спрашивает? Прекрасно же знает, что никто. Ненавижу химию. *** К счастью, про меня она забывает и к доске не вызывает. По расписанию у нас сейчас физ-ра, но я взяла у медбрата освободительную справку, отдала учителю и ушла в корпус начальных классов. Я часто там зависаю, помогаю молодой учительнице, которая недавно начала работать в этой школе. Вообще наша «дружба» началась в сентябре, когда мне на неделе помощи молодым учителям поручили вести первый класс в музей. Я сама чуть было не накосячила, но вместе мы смогли справиться с чересчур активными и любопытными детьми. С тех пор, я частенько начала навещать Марью Даниловну и её первоклашек. Сегодня мне позволяют посидеть на уроке русского. Чтобы не мешать детям концентрироваться на прописях, я сажусь на стул, в самом углу, рядом с шкафчиками для учебников и некоторых других вещей. Марья Даниловна невысокая, светловолосая, голубоглазая женщина 27 лет. Она достаточно скромная, но когда надо, может привлечь к себе внимание. Она смотрит на меня, когда один из мальчиков дёргает за косичку свою соседку по парте. Во время перемены Марья подзывает меня к себе. — Сегодня они спокойнее? Я пожимаю плечами. — Вадим только почему-то непоседлив. — У него недавно сестрёнка родилась, вот он и привлекает внимание. Дома не достает, видимо. А ты чего прогуливаешь? Я качаю головой. — От физры освобождена на урок. Указываю на пластырь и синяк. Она охает. — Ничего себе. Это где ты так? Отмахиваюсь. — Да так, в школе упала. — Так это о тебе народ судачит? — Смотря о чём. Марья улыбается. — Ну, как. Наш главный жених, Валя, за тобой приударивает. Я едва пальцем у виска не кручу. — Глупости какие. Наоборот, если был не он, то этого ничего бы не произошло. Как вы вообще любите его? Он же придурок. Марья приподнимает бровь, недоумевая. — А почему это он… такой плохой? Хороший парень, по-моему. — А вы его давно знаете? В каком месте он хороший? Она смеется. — От ненависти до любви один шаг, между прочим. — Я НЕ ВЛЮБЛЮСЬ В СОБОЛЕВА. Марья Даниловна ведет меня к двери. — После уроков можешь зайти, я как раз буду прописи проверять, поможешь. Я хохочу: — Какие мне прописи, вы мой почерк видели?! Она машет на меня рукой, посмеиваясь. На обратном пути я натыкаюсь на Артёма. Причём, в прямом смысле. — Ой. Тру нос. Он так же ойкает, отодвигая меня от себя за локти. — А ты здесь что забыла? — К учительнице заходила. А ты? — Надо кое-кому помочь. Потом поговорим. Он поспешно уходит. Любопытство пересиливает, и я следую за парнем. А он тем временем… заходит в класс Марьи Даниловны. Учительница выглядывает в коридор, переполненный детьми, и, убедившись в том, что они заняты играми, закрывает дверь. Так вот почему она буквально выпнула меня… Хотя, это ещё ничего не значит. Но что-то же это всё-таки значит. Попахивает криминалом. Ох уж эти молодые учителя… *** Вали в школе нет. А Инна как игнорировала меня, так и игнорирует. Меня это начинает нервировать, так что я решаю после уроков с ней поговорить, когда мы остаёмся одни в классе. — Инн, ты долго дуться на меня будешь? Она резко выпрямляется. — Хочешь сказать, это я ещё виновата? Знаешь, что. Земля не вертится вокруг тебя. Она хватает свою сумку и таким взглядом в меня стреляет, что я невольно краснею. После чего уходит, хлопая дверью. Тут уж хочешь не хочешь виноватым себя почувствуешь. Либо меня сейчас кинули, либо я действительно очень её ранила. Через двадцать минут я, совершенно опустошенная, иду домой. Но там тоже никого. Жеке ещё до четырех штаны просиживать на парах, так что поговорить мне снова не с кем. И вот, в завершении этот день приобретает отвратительное послевкусие тоски. И в том ли дело, что рядом нет Инны? Обычно она всегда перенимает на себя внимание. С чашкой карамельного попкорна сажусь перед телевизором, где показывают «Гарри Поттера» и я полностью погружаюсь в фильм, прогоняя прочь тягучую скукоту из груди. Однако, когда трое будущих друзей знакомятся, я вспоминаю кое-что из прошлой жизни, которую благополучно оставила там, откуда буквально сбежала. Это больно ранит. Где-то в половину двенадцатого я просыпаюсь от телефона. Отвечаю не глядя, сонным голосом наркомана, страдающего от ломки. Пьяный, еле понятный голос брата оглушает меня. Громко, слишком громко для ночи. — Ты дома одна, да? Слушай, я щас не могу приехать, я к тебе Тёмыча отправил. То ли он буквы проглатывает, то ли связь. — Жека, едь домой. — Нет. Жди Артёма. И отключается. В эту секунду в дверь звонят. Значит, одну меня дома оставлять он боится, а вот с парнем на ночь — нет. Железная логика, такой нигде не встретить. Артём стоит за дверью в одной футболке и шортах, в ноябре, КОГДА ВЫПАЛ СНЕГ. Тут, по-моему, даже восклицательного знака не надо. — Ты нормальный? Он ржёт, когда я хватаю его за руку и тащу в тепло. — Смотри-ка, сработало. А Жека так мне и сказал, что если я раздетый буду, то ты меня без вопросов впустишь. Вот в натуре отмороженный тип. Ему терять уже нечего, судя по всему. — Чайку нальешь? Он так улыбается, что я невольно закатываю глаза и со вздохом смеюсь. — Вот же писец на ночь глядя, кто бы мог подумать. *** Я несу ему Женину кружку. На всякий случай помыла. Мало ли. Он позже меня в универ уезжает, так что я не могу быть до конца уверена, кофе ли он пьет. — Спасибо. Я тут нашёл… Я смотрю на почти пустую чашку с попкорном. — Да ладно. Я все равно уже спала. Он приподнимает бровь. — Правда? Извини. — Да ладно. Он отпивает чай и, хмурясь, произносит: — Три. — Что три? — Я люблю чай с тремя ложками сахара. Я тянусь к кружке, но он качает головой, отодвигая её от меня. — Это на будущее. Пожимаю плечами и сажусь рядом с ним на пол, ему в ноги, обнимая свои колени. Он так же сползает с дивана вниз. — Я могу и здесь поспать. — Сегодня здесь сплю я. Комната Жени в твоём распоряжении. Артём задумчиво смотрит на мою усталую улыбку. — У тебя всё хорошо? Я киваю. Просто я так устроена. Не умею переключаться. Если у меня на душе кошки скребут, не могу веселиться и натянуто смеяться. Либо мне плохо, либо хорошо. И я знаю, что в этом виноваты те, кого я считала друзьями, по-настоящему близкими людьми. Я им рассказывала секреты, делилась переживаниями, а они смеялись, тыча пальцем в мою спину всякий раз, когда я отворачивалась, искренне продолжая думать, что они хорошие. И вот сейчас я даже понять не могу почему, но внутри все ломит от обиды. Прошло года четыре. А мне до сих пор стыдно и тошно. Артём трогает мое плечо. — Эй, Лиза? Я закусываю кожу на коленях. Он с каким-то отчаянием протягивает моё имя: — Ну Лиза… Я что-то сделал не так? Качаю головой и стискиваю зубы. Больно, но… я не уверена, где именно. Он бережно обнимает меня, а я не сопротивляюсь. Кладу голову ему на грудь и судорожно вздыхаю. — Извини. Я просто… Он гладит меня по руке, после чего заправляет прядь волос за ухо. — Я убью твоего брата. Он упускает тебя. Знаешь, как это страшно? Я судорожно вздыхаю, соглашаясь. — У меня тётя сына так потеряла. Я больше за Жеку переживаю, очень уж там история схожа. — Ты за себя переживай. Он мужик здоровый. А ты… Я отстраняюсь утыкаюсь носом в свои колени. — Ну, вот. Не надо ко мне относиться, как к подростку с суицидальными наклонностями. Хорошо? Я сама справлюсь. — Я в этом не сомневаюсь. Но ты можешь упустить момент, когда стоит позвать на помощь. Не затягивай всё до такой степени, хорошо? Он неуверенно, но искренне мне улыбается и напоследок обнимает, понимая, что мне лучше и правда побыть одной. — Спокойной ночи, дурочка. Мы расходимся по своим спальным местам. Он помог мне просто тем, что выслушал и выразил заботу. Впервые за долгое время я чувствую, что всё не так плохо. Что судьба не только обременяет, она награждает за стойкость и упорство. Может, я найду друзей в сотни раз лучше, чем они у меня были. Может, их список начнется именно с Артёма. И тогда я правда забуду тех людей, а не буду притворяться, будто уже забыла.