Просто друзья

— Лиза! Я останавливаюсь и прижимаю к груди свою спортивную кофту. Из всех сил старалась избегать его, как можно дольше, но, видимо… — Эй, привет! — Привет. Смотрю на толпу, понимая, что если он ещё хоть секунду продолжит так пристально разглядывать меня, то я покраснею. — У вас физ-ра сейчас была? — Э, да. Играли в баскетбол. — Милые шортики. Могу поклясться, что он ухмыляется. Ну, вот, я краснею и опускаю взгляд, заправляя прядь волос за ухо. — Наверное… Мне надо переодеваться, пока класс пустой. — А почему в раздевалке нельзя? Наконец, поднимаю на него глаза. — Потому что. И ухожу. Закрываюсь в кабинете и быстро меняю шорты с футболкой на юбку и блузку. Когда в конце десятого класса у нас с девочками спросили, какую спортивную форму мы хотим, выбор был сделан таким образом, что мне не понравилось. Можно было бы, конечно, и надевать что-то более закрытое, но тогда бы это значило, что я стесняюсь своего тела. Но это не так. Уже давно не так. Когда я складываю форму в рюкзак, класс заполняется народом. Мельком смотрю на Инну, но быстро теряю к ней интерес, потому что она меня даже не замечает. Однако трудно не заметить, что всё то время с нашей ссоры она потеряна. Если я причина того, что её успеваемость стала снижаться, то, полагаю, нужно помириться. Но что-то во мне противится этой мысли. Если я продолжу брать вину на себя, из этой дружбы ничего доброго не получится. Вот что действительно не меняется, так это Валя и его дебилизм. Серьёзно, он жутко болен этим. Даже сейчас, когда никому нет дела до меня, он единственный стремится испортить мой день. — Я вижу, вы с тамадой развелись. Конец «долгой и счастливой» жизни? Уже? И почему любая фраза из его уст звучит, как саркастическое проклятье? У него что, фильтр в мозг встроен, через который он каждую реплику пропускает? — Не понимаю, о чём ты. — Думаешь, я не заметил, что последние несколько дней ты расстроенная? Он садится на краешек парты с той стороны, где сидела Инна. Я сталкиваю его, внутренне раздражаясь. — А зачем ты вообще наблюдаешь за мной? Если человек презирает другого человека, он скорее будет обсуждать его на расстоянии, чем станет высказывать свою неприязнь лично. Если же все-таки станет, значит, это либо зависть, либо ещё хрень какая-нибудь. У Соболева точно не зависть, он парень, который считает себя лучше девушек в любом случае. Тогда что ему нужно от меня? — Я просто интересуюсь. Ты кажешься мне привлекательной. На секунду теряю дар речи. Очень хочется рассмеяться и врезать ему. Нехорошо, нехорошо так издеваться! — Соболев, уйди. По-хорошему прошу. — А то что? Брата своего позовешь? Я слышал, он у тебя боксом увлекался. До тех пор, пока до смерти не забил человека и его не посадили. Сейчас же ты с ним живешь? Прежде, чем я успеваю проконтролировать свои порывы, кулак правой руки врезается ему прямо в челюсть. Он отшатывается назад и, спотыкаясь об чей-то рюкзак, падает на пол. — Это не правда! На нас тут же начинают оборачиваться все. Я упустила момент, когда в класс вошёл учитель астрономии и застал коротенькую драку. Он человек такой, долго не церемонится. И он у нас по совместительству завуч. — Оба к директору! *** Я не знаю, что мне делать в первую очередь: продолжить оправдываться или заткнуться. И почему они никогда не слушают? Соболев замечательный оратор и риторик, у меня нет шансов против его выдуманных доводов. И у него ещё одно преимущество: он любимчик всей школы, включая главенствующие должности. — Тишина! Хотите сказать, вы просто разговаривали и внезапно подрались? Вы меня совсем за дурака держите? Я замолкаю. Все это очень, очень несправедливо. Слезы рвутся наружу, но я их не выпускаю. А Соболев решает воспользоваться случаем. — Да я просто спросил, как у неё дела. Про брата. А она меня ударила. Видимо, семейное. Резко дергаюсь, а этот паршивец прикрывается рукой. Дмитрий Иванович, наш директор, взмахивает кулаком и стучит им по столу. — Честно говоря, я не верю, что она сделала это нарочно. Наверняка ты отчебучил какую-нибудь глупость. Удивительный человек. Только он способен так грамотно сопоставлять русский литературный и разговорный языки. И почему только нас не учат этому искусству? Хотя, мне кажется, Женя всё-таки взял парочку уроков. Низко опускаю голову и снова молчу. Соболев понимает, что бить я его не буду, но отодвигается от меня на метр. — Да она напала на меня. Дмитрий Иванович хмурится и сутулится. — И все-таки. Ты что скажешь, Косулина? Скрещиваю руки на груди. — Все было не так. Он вздыхает. — Ну, конечно. Значит, так. В этой школе драки устраивать запрещено, и вы оба наказаны. Правила предусматривают случай, когда невинный действительно не виноват и оказался жертвой. Но когда человек выпросил, то это его карма, не иначе. Я дам вам разные наказания. А сейчас марш в класс, на урок! И чтоб друг с другом не разговаривали. Узнаю, что ослушались, на месяц отстраню от учебы. Захочу — в мае, чтобы потом сразу на экзамены пришли. Если не хотите таких последствий, лучше не спорьте. Соболев уходи, а Косулина останется. Когда Соболев с кривой ухмылкой (к моей радости, его обе губы разбиты в кровь, и ему очень больно) выходит, директор просит меня сесть обратно. — Держи себя в узде. Это всё, о чём я тебя попрошу. И ради бога, не ведись на его дешёвые провокации. Если он довёл тебя до того, что ты его ударила, значит, ему это выгодно. Как думаешь, что лучше всего помогает отвадить от себя задирщика? Я предполагаю то, о чем думаю уже давно. — Игнор? В смысле… нужно не обращать на него внимание? — Да, именно игнор. Или хотя бы равнодушие. Но если он заденет за живое, просто подумай о том, в чём именно он ошибся, пытаясь побольнее кольнуть тебя. Твоя уверенность в себе и любовь к близким выше этого. Запомни, что в следующий раз я вызову в школу твоих родителей. Поняла? Прощаясь, я задерживаю взгляд на этом странном человеке. Заострим пока внимание на том, что он беспристрастен. *** На истории у меня начинает болеть рука. Как ни странно, мне даже как-то забавно смотреть на синяк на костяшках и вспоминать в деталях то, как я впервые в жизни дала сдачи тому, кто надо мной посмеялся. Жаль, слишком часто не получится так поступать. Рука заживает не так быстро, как Соболев своим куриным мозгом успевает придумывать новые способы достать меня. Ах, да. Еще же мне запретили. Надо признать, Валя держится на высоте. Виду не подает, что болит. Будто его губы не опухли, а синяк, пусть и небольшой, не проступил прямо у ямочки на подбородке. Не знаю, сильно ли я приложилась, но по своим ощущениям могу сказать, что достаточно, чтобы быть настороже. Он будет мстить. Мой мир перевернётся с ног на голову, если он, король тупых розыгрышей, ничего не станет делать. Но я сама ему пока за брата не отомстила. Ещё никто прежде эту тему не затрагивал. Во всяком случае, лично при мне. И, как выяснилось, это уберегло многих от последствий. *** После пятого урока у нас английский, но мы с классом делимся на две группы. И урок сегодня как раз у вторых, так что я смело одеваюсь и иду домой. Так, как мне не с кем больше скоротать время за разговорами, я за двадцать минут стала доходить до своей улицы. Это так… непривычно. Женя в универе будет до вечера, я дома снова одна. В груди ноет, и я как всегда сажусь на пол, обнимая колени. Я знаю, почему так чувствую себя: до тошноты, до мути одиноко и болезненно. Я скучаю по своему голосу. И гитаре. И, наверное, я всё-таки скучаю по… Нет. Четыре года прошло, и я скорее ненавижу их всех. И я ненавижу за это себя. *** Женя находит меня на диване, закопанной в использованных влажных салфетках и фантиках от «Чио Рио». Я смотрю на него, недоумевающего, и всхлипываю. — Я на Титаник наткнулась. Он качает головой и ржёт. — Ты наш месячный запас конфет за два часа опустошила, проглот? — Подумаешь. Мама с папой деньги в шкафчике оставили, еще купим. Ой, я не говорила разве? Делаю невинный вид. Он мычит и опрокидывает голову. — Когда я спрашивал, есть у нас в копилке… Я своевременно его поправляю: — В Хлюше… — В Хлюше тыща, ты сказала, что там ПУСТО. Вот мне сейчас тебя убить или потом? — А смысл? Тебе что со мной, что без меня одно и то же. — Допустим. Мне всяко плохо. Но я же… — Ты бы эту тыщу в виноводочный вложил. А у меня пьяный брат вот уже где сидит. Я сжимаю ладонью горло. Он ворчит. — Вот ты… Я даже побить тебя больше не могу. Вот уже как… дохрена лет. — А нечего было… Но я умолкаю. Просто вздыхаю. — Я тогда совсем забыла, поэтому не сказала. Ну, возьми сейчас, что тебе… — Да мне нужно было вернуть Карлову. Но теперь не тыщу, а три. На моё выражение лица он пожимает плечами: — Так у нас в универе устроена система долгов. Спасибо хоть, что не десятку. Ах, и спасибо тебе, сестрёнка. Хотела бы я сказать, что это стиль моей жизни, но… Нет настроения язвить. На ужин я приготовила картофельное пюре и котлеты. Жека садится за стол и морщится. — Смотреть на эту картошку не могу. Пожимаю плечами и отправляю первую ложку в рот. — А ты не смотри. Её есть надо. Он корчит гримасу, втыкая в пюре ложку. — Ха-ха.Ставь третью порцию. Я невозмутимо уточняю? — Что, смотреть на неё будешь? Он ехидно обламывает: — Я гостя позвал. Даже спрашивать не буду. Это уже в привычку вошло, ей-богу. — Вечно ты говоришь об этом, когда я на бомжа похожа! Он ржёт, но с долей нездоровой подозрительности во взгляде. — А что, ты какая-то другая бываешь? Ударяю его по тыкве. Быстро ставлю чашку возле плиты наполняю её пюре. В это время звонят в дверь. — Сам откроешь! Я пошла одеваться… Не то, чтобы я голая там хожу, просто на мне только папина футболка. Приходится надевать шорты и спортивный лифчик. Последняя резинка рвется, так что волосы приходится распустить. Они у меня после душа вьются на кончиках, что мне очень нравится. Очки вечером всегда при мне, потому что без них я, как ежик в тумане: могу заблудиться, стоя на одном месте. Замираю перед кухней. Господи, и почему всё так? Мне бы хоть капельку равнодушия, самообладания и мозгов. Да, последнего очень не хватает. Проскальзываю на свое место, сохраняя на лице легкую улыбку. Не улыбаться я не могу, а если я буду выглядеть, как чеширский кот, это может показаться подозрительным. К тому же Женя не сводит с меня взгляда. И какого хрена он его приглашает, если против моей симпатии к нему?! Артём поворачивает голову и хлопает меня по плечу. — Спасибо за ужин. Только сейчас понимаю, что чисто подсознательно поставила наши тарелки рядом. — Всегда пожалуйста. Краснею. Оу, нет, нет, нет. Нет… — Ну, и что там у Марьи? Артём убирает руку и смотрит на моего брата. Я прислушиваюсь. — А, да… Её в школе на выходные запрягли. И с маленьким что-то делать надо, одного же годовалого ребенка не оставишь. Он только-только ходить учится. Я взять не могу, мне надо быть на работе. И я тут подумал, может, поводитесь денек? Мы вечером заберем. Женя проглатывает за раз ложки три картошки (ага, не может он) и пожимает плечами. — А бабушки? — Шутишь? Мама в жизнь не согласится с Димоном нянчится. Она и так не одобряет, что я общаюсь. Марьина мать в другом городе. Тут без вариантов. — Мне самому надо будет уехать. Только Анька, она у нас детей любит, хоть и сама ребёнок ещё. Доверишь? Артём ухмыляется. — Ну, не знаю, не знаю. Она сегодня в школе с парнем подралась. Вон, рука вся в синяках. Можно ей ребенка мужского пола доверить? Я машинально прячу руку. — Он сам напросился. Детей я не бью. А вот парней-придурков с удовольствием. Зыркаю, на что он еще шире ухмыляется. Женя обходит стол и тянет лапу. — Покажи. Прячу за спину. Точно как ребенок. — Нет. Там ничего серьёзного. Он закатывает глаза и силой хватает за запястье. — Нихрена себе! Лед иди прикладывай. Он садится на свое место, но не ест, пока я не встаю. Попутно бью Артёма по затылку. — Кто тебя просил? Достаю со дна морозилки пачку масла и сую в нос брату. — Вот, доволен? Он отмахивается. — Вот когда перестанешь со школы синяки приносить, тогда и буду. Сиди давай, охлаждай, каратистка хренова. Гость скромно вклинивается в нашу очередную потасовку. — Позвольте заметить, что здесь явно бокс, а не карате. — Если захочешь, и карате будет. Пинаю его по ноге, отчего он мычит. — Считай это приёмом от мастера-Лизы, который называется «закрой свой рот, остроумная горилла». Вместо того, чтобы врезать в ответ, он смеётся. Ну, точно горилла. Удивляюсь своей способности попадать в яблочко вслепую. — Нет, не дам я тебе ребенка. Сжимаю покрепче масло в руке. Он замечает это и нервно отшучивается: — Не думай, что если ударить человека холодным, то последствия не проступят. — Давай проверим наверняка. И вообще, если ты о Марье Даниловне, то я сама могу с ней договориться. Я ей с первоклашками помогаю иногда. Тут смех, естественно, прекращается. — Что? Делаю невинные глазки. — Что? — Вы знакомы? Тогда вместе сходим, она войдет в положение. В порыве чувств, (я бы сказала, непонятно каких именно), он обнимает меня за шею и… целует в щеку. Я округляю глаза и от неожиданности замираю. Женя рычит: — Ну-ка! Тёма, я тоже бокс знаю, получше некоторых. Пока просто предупреждаю. После этой фразы аппетит пропадает окончательно, потому что вспоминается причина по которой рука и болит. Хотела бы я, чтобы Женя просто шутил. Очень хотела бы. *** В тщетных попытках прочитать биологию, я сижу на своей кровати, зарывшись пальцами в волосы. У Жени привычка есть: когда он чувствует, что со мной что-то не так, то в нём (пусть и не сразу, со временем) просыпается инстинкт старшего брата. Он тут же начинает наворачивать круги около меня, сначала пытаясь понять всё самостоятельно, и лишь после этого решается поговорить. Собственно, сейчас у него та же методика. Поздним вечером он стучится в мою комнату. — Войди. Он осторожно открывает дверь. — Я Артёма проводил. Что делаешь? Показываю ему учебник, не поднимая головы. — Как вспомню, аж вздрогну. Слышу, как пружина на стареньком кресле скрипит. К моему удивлению, разговор начать Женя решается сразу же. — Я не понимаю, что происходит. Раньше тому была причина, потому что эти пакостные твареныши… Подтягиваю колени к груди и упираюсь в одно из них щекой. — Они тебе прохода не давали. Да мы бы и не узнали ничего, если бы за пару месяцев из пухляшки ты не превратилась в щепку. Видно было, как тяжело тебе в том месте жилось после всего произошедшего. Поэтому, когда ты завела разговор о переезде в город ко мне, никто и против не был. Тогда всё стало налаживаться, ты снова начала проявлять интерес к жизни, выражать эмоции… Не было больше в твоём взгляде обреченности и отчаяния. Даже подумать было трудно, что в один момент что-то пошло не так и ты была совсем другой. Я плохо помню именно тот период, когда загремела в больницу и провела там бог знает сколько времени. Из-за того, что я не ела больше нескольких недель, у меня напрочь отказался работать мозг, ни о какой памяти и речи быть не может. Единственное, что отчётливо врезалось в мой мозг, это судорожное желание навсегда исчезнуть и никогда больше не чувствовать себя так ужасно. Женя говорит, что не было никаких эмоций… Они были. К сожалению. И не самые приятные. Братец вздыхает. Хоть он и издевается надо мной, как может, последнее время, но есть в нём всё же искорка любви, заставляющая переживать за меня. — Ты снова начинаешь себя так вести. Опять дерешься, зуботычишься со всеми, хмуришься постоянно. Тебя опять кто-то в школе обижает, я понять не могу? Так зачем ты молчишь? Скажи мне, я схожу, поговорю с директором. Сколько это будет продолжаться? Сколько нужно, это во-первых. Во-вторых, я не виновата, что все происходит именно так. В-третьих, мне не нужна помощь. В-четвёртых, Женя, я ничего тебе не скажу. Потому что ты не поймёшь. Смотрю на него. — Поговори с уроками, это они меня обижают. У меня с учёбой беда. Я в этой школе ничего не понимаю. Здесь я позволяю себе сделать намёк на слёзы, но небольшой. — У нас биология завтра, оценки плохие. И ладно бы только по биологии, так завал по химии, геометрии, физике, астрономии. А ты ещё тут со своими напоминаниями. Он шёпотом чертыхается и садится на кровать, прижимает к себе и смеётся. — Ой, дурочка. Я-то думал, а она… Полусмеюсь-полуплачу. Он отстраняется и вздыхает. — Дура не значит тупая. Дура, значит — глупенькая, с заморочками девушка. — Какой ты нежный. Не то, что при Артёме. Он приподнимает бровь. — Здесь ты реально дура, если перед этим парнем красуешься. Так, стой… Ты поэтому ноешь, что я тебя перед Тёмычем припозорил? С ужасом тру покрасневшую щеку. — С чего бы? — Ты ведь об учёбе не переживала никогда. — Вот это неправда. Я всегда нервничаю. — А что тогда правда? Красуешься всё-таки? Лиз, смотри мне, я тебя по-хорошему предупреждаю.  Сталкиваю его с кровати. — Да иди ты. Не надо мне лишнего приписывать. Тёма твой мне не сдался. Знаю я всё про него. — Знаешь? — Да, знаю! Уйди. Он послушно направляется к двери и так сильно хлопает ей, что с полочки падает книга про диких животных. Там по-любому в разделе полоумных горилл есть статейка про него. И снова всё сначала. Вздыхаю. Мы никогда не станем дружно жить. *** На следующий день в школе Соболев уже ко мне не подходит, но я чувствую кожей его колкие насмешливые взгляды. К счастью или сожалению, меня больше заботит другое: Инна не явилась на уроки. С ней нужно поговорить, потому что тревога в груди нарастает. Такое чувство такое, будто всё утратило смысл. Обстановка снова серая, пахнет печалью. Хотя, скорее даже равнодушием. Не хочется ни улыбаться, ни разговаривать, ничего. Недолго я удержала состояние холодного безразличия. Когда уроки заканчиваются, я не иду домой. Обычно в это время я целиком и полностью посвящаю себя учёбе. Но несмотря на то, что у меня действительно появились проблемы по химии, физике, биологии и астрономии, я слоняюсь по городу в отчаянных поисках приключений. Вспоминаю про гитару. Признаться, я получила кое-какие навыки в музыкалке пару лет назад, но это было так давно, что я либо разучилась, либо… так нормальной игре и не научилась. Если я возобновлю учение сейчас, возможно, к концу года уже смогу играть полноценно. Эта мысль так греет душу, что я улыбаюсь и задумчиво закусываю губу. Я совсем забыла про вокал. Это ведь тоже когда-то было неотъемлемой частью моей увлекательной жизни. Помню, как участвовала в разных конкурсах. Не один раз я была Снегурочкой и пела новогоднюю песенку Дедушке Морозу, получала при этом первые, вторые и третьи места. Чаще третьи, конечно, но мне всегда больше нравилось участие. Чувствовать вибрацию где-то в ноющей груди от грустной песни, или получать удовольствие от ритмичной музыки и забываться в сумасшедшем танце — то, что я люблю больше всего. Я тогда могу забыть всё и наслаждаться моментом. Пожалуй, именно сейчас я бы даже в танце не смогла обо всём забыть. Первое, что тревожит меня, это положение с Инной. Сердце бешено колотится, и дышу через раз, когда достаю телефон и набираю её номер. Что ей сказать? И, главное, что она ответит? Ожидать можно всего, но больше молчать нельзя. После пятого гудка она сбрасывает. Думаю, что связь, поэтому перезваниваю. Но тщетно. Сердце обрывается. Что же, она совсем обиделась на меня? Отправляю ей смс, выражая в более удобной и привычной форме: «Инна, пожалуйста, перезвони. Нам надо поговорить». Перебираю в голове нашу ссору. Стоит признать — я была жестока с её чувствами к Вале, но мне представить трудно, что в него можно влюбиться. К тому же, не я первая начала нападать. Мне надоело быть всегда и во всём виноватой! Бегать, как собачка по первому зову, я не буду. Как ни странно, Жека дома. Я знаю, что он прогуливает, но при мне ещё не палился. В этом году. — Так, так, ты почему дома? Прогуливаешь? — А ты почему только щас пришла? Шляешься? — Ой, заткнись. — Опять злая? Что случилось? Бросаю сумку на кресло и сажусь на диван. — Ничего. Женя отрывается от телевизора и смотрит на меня выразительно. — А если честно? Разминаю шею. — Честнее не бывает. — Ты поговорила с училкой? Качаю головой. — Забыла. Он закатывает глаза. — Что? До выходных много времени. Завтра спрошу. Он сухо усмехается и качает головой. — Ты никогда не забываешь спросить. Значит, что-то случилось. И ты нагло врёшь. Это карма, не иначе. Иду в комнату переодеваться, потому что не могу больше слушать его тяжёлое недовольное дыхание. Бесит он меня своей проницательностью. Что не надо видит, а что надо… Проверяю в закрытой комнате телефон, при этом нервно грызу ноготь мизинца. Ни пропущенных, ни сообщений от неё. Вина уже съедает меня изнутри полностью. Звоню тёте Саше. После седьмого гудка она как будто нехотя отвечает. — Да, Анна-Лиза. — Здравствуйте. А… Инна где? Она что-то трубку не берёт. Тяжёлый, даже злой вздох врывается их неё. — Она дома. У нее обмороки и она ничего не ест из-за нервов. Я не знаю, что там у вас опять произошло, она мне не рассказывает, но искренне надеюсь, что это скоро пройдет. Иначе я вашу дружбу прекращу в раз. Вы же не можете вместе никак спокойно! Вечно у вас ругань, а потом месяц ходите, как чужие друг другу. И вообще, пока ты не приехала, у меня ребенок… дети были шёлковые. Слышу, как она роняет что-то металлическое, после чего отключается. Сердце так колотится, что я ничего больше не слышу. Не верю что виновата в срыве Инны. Я не могла стать ключевым звеном, а одной из причин — запросто. Получается, она и мне не всего рассказывала. И снова виновата только я. Можно понять, насколько Инне тяжело сейчас. Не так давно она потеряла единственного брата, который нянчился с ней, как Женька с Асей. Человек, которого она любит, не обращает на неё внимание. И я не проявляю к ней ни капельки заботы и понимания. Мне в любом случае легче. Мои раны заживают быстрее и проще, чем раны, оставленные смертью близкого человека. А всё, что задевает потом — непосредственно ковыряет болячку, начинается гангрена, все гниёт. Главное, чтобы рядом был человек, который сможет объяснить и заставит скорее не понять, а принять горе. У неё ангела-спасителя нет. И я им быть не могу. *** Женя застает меня в крайне расклеенном состоянии. — Есть будешь? Качаю головой. — Нет. Нужно подготовиться к зачету по физике. — Это не значит, что надо опять… — Не начинай, а. Я сказала, что не хочу. Что тебе ещё надо? Чтобы я силой затолкала в себя еду, а потом вернула ее обратно, но уже в туалете? — Если ты так не хочешь есть, что тебя тошнит от одной только мысли, то… — Нет. — А если… — Нет. — Да ты… — Нет. — Издеваешься? Ухмыляюсь. — Да. Он трет подбородок и сощуривается. — А если я скажу, что в гости придёт Тёмыч? Приподнимаю бровь. — И…какую реакцию ты от меня ждёшь? — Так, есть не будешь? — Почему ты разговариваешь вопросами? — Не знаю? Закрываю учебник и мечусь в Женю. — Это астрономия. Весит она столько, сколько я весила при рождении. Он мгновенно скрывается за дверью, но не уходит. — Ты же только что сказала, что готовишься к зачету по физике, но читаешь астрономию. — Тебе помочь покинуть мою комнату совсем? — И разве завтра есть астрономия? Я точно помню, что она у тебя в среду. — Встаю. — Все, все, ухожу. Но про Артёма я не шутил. Слышу быстрый топот с хохотом и улыбаюсь, качая головой. Детский сад. Понимаю, что ни к физике, ни к астрономии я уже приготовиться не в состоянии, потому что мысли мои далеки от этого места. Настолько далеки, что когда в комнату входит Артём, не сразу соображаю, что это он. Но когда край кровати прогибается, и я поднимаю глаза на секунду, то чуть не вскрикиваю. — Тьфу, напугал. Он улыбается и играет с моим карандашом. — Без очков совсем не видишь? Я подтягиваю колени к груди и смотрю на экран телефона. — Что тебе надо? Женя так быстро надоел? Или он уже спать ушёл? Артём смотрит на меня, но из-за тусклого света я не разбираю его настроения. — Он ушёл в магаз. Вздыхаю, почти устало. — А тебе скучно без него? Решил меня достать? Он поворачивается ко мне всем корпусом и кладёт ладонь на коленку. — Я поговорить хочу. Артём легко улыбается, замечая, что я щурюсь. Встаёт и берёт футляр с тумбочки. Я тяну руку, но он усмехается и сам надевает на меня очки. — Так-то лучше. Ты как давно их носишь? Пожимаю плечами, растирая свои пальцы, чтобы скрасить неловкость. — Класса с восьмого. От линз у меня раздражение, а так я плохо вижу. — Странно. Ты в школу без них уже несколько дней ходишь. Понимаю, что это так. Но не буду же объяснять ему, что просто-напросто не хочу никого видеть. — Так о чём поговорить-то хотел? Он минуту молчит, видимо, взвешивая что-то в своей голове. — Завтра пятница. Ты уже решила, хочешь научиться играть на гитаре? — Конечно хочу. А получится ли? Он снова ухмыляется и смотрит на меня так, что я чувствую себя дурочкой. — Я слышал, как ты поёшь. Люди, обладающие звучным голосом, лучше и быстрее других учатся. Если за полгода ты сможешь одержать верх над своим телом и неуверенностью в частности, то обязательно уже к концу этого учебного года сможешь осилить всё, что душа пожелает. Он выразительно приподнимает брови, будто точно знает, чего желает моя душа. Ну, спасибо, что напомнил мне в очередной раз о том, что я себя не люблю. — Ты говорил, он твой дядя. Артём крутит в руках футляр, задумчиво постукивая по нему пальцами. — Да. Классный мужик. У него жена вокал преподает, поэтому они, можно сказать, всегда вместе. Они понравятся тебе. А я им? Он понимающе смотрит на меня. Слишком понимающе, приходится прижать колени к себе, чтобы избавиться от ощущения всеоткрытости перед ним. — И ты им понравишься. Они люди простые, видят талант — цепляются за него. Но только если сам человек захочет этого. А знаешь, как они это узнают? Он наклоняется к моему лицу. — По блеску в глазах. Прежде, чем отодвинуться, он всматривается в мои глаза, будто ищет в нём искорки. Поспешно отворачиваюсь, чтобы оо не дай бог их не заметил. Нервно потираю пальцы, смотря только на них. Это не ускальзывает от внимания Арёема, он смеётся. — Слушай, может, мы с тобой как-нибудь… Дверь открывается. — Так и знал, что ты здесь. Пошли, я пиваса купил и чипсов. Кстати, лови. Женя кидает в меня карамельным попкорном, но его ловит Тема. Я хмыкаю, забирая пачку. — Думаешь, я прощу тебе твои пьянки за сладости? Ты должен мне Чио Рио за это. Он ухмыляется. — А я все продумал. И кидает небольшую упаковку из 20 штук. Тут уж я ловлю. Лбом. — Блин, Жека! Ты не меняешься. Он ржёт и хватает Тему за воротник. — Вставай, вставай, голубчик. Когда они выходят за дверь, я слышу, как Женя припирает Тёму к стенке и угрожающе предупреждает: — Еще раз увижу тебя в спальне у своей сестры, кастрирую. Я ясно выразился? Артём не теряет мужественности и чувства юмора, что и привлекает меня в нём больше всего. — Доходчиво. Слушай, а ты на неё проклятье наложи, чтобы с ней никто не встречался никогда. — Тёма, не беси. Вот окончит школу и поступит в институт, тогда пусть делает, что хочет. Но щас, не дай бог узнаю, что ты че-то с ней делаешь за моей спиной… Громко прокашливаюсь. «Заботливый» братец хлопает дверью, а я буквально сгораю от непонятных чувств. Так и не решаюсь подняться с кровати. Лишь когда слышу тяжелое топанье, а затем и громкое падение мимо кровати мужского тела (стало быть, Евгений вдоволь нажрался и утомился), бегу в ванную. Смотрю на себя в зеркало и понимаю, что мне не хватает сна. Кожа стала совсем блеклой, под глазами круги. Никакого блеска. *** Перед уроками покупаю набор резинок и прямо в магазине заплетаю конский хвост. В школе я не вижу Инну. Соболев на переменах постоянно куда-то сматывается, что меня больше радует. Он пока хотя бы не мстит. Из семи уроков сегодня только четыре, потому что у молодых учителей курсы по безопасности. Начальные классы распустили на два дня, Марья Даниловна так же с остальными уехала. Спросить у неё я не успела, но Артём взял это на себя. — Я договорюсь. Сегодня малыш у её подруги до вечера, так что в полшестого ты собираешь вещи и на выходные переезжаешь со мной к Марье. С Жекой я поговорю. Кстати, как он сегодня? Качаю головой, но скорее на мысль о том, что мне придется провести два дня с парнем и его ребенком в доме его бывшей, чем на вопрос. — Он ушёл утром куда-то. Артём вскидывает брови и округляет глаза. — Странно. Я думал, он до понедельника отсыпаться будет. — Не переживай, он всегда возвращается. —  Звучит так, будто ты этому не очень радуешься каждый раз. Я зайду за тобой, ладно? Он на секунду касается моей ладони, но я поспешно отстраняюсь и ухожу на урок. Мне не дает покоя его сын. Это… обжигает. И пугает одновременно. *** Я говорила уже, что больше из всех учителей я люблю Ольгу Николаевну? Она преподает английский, и с ней всегда можно поговорить на отвлеченные темы. — Значит, ты переводишь без переводчика и словаря этот текст. Если бедт невыносимо сложно, зови. Я растягиваю губы в ехидно улыбке. — Раз так, можете смело оставаться здесь. Он смеется, отчего в уголках глаз собираются морщинки. — Так садись за первую парту. Она же свободна. Пожимаю плечами и хватаю учебник. Ольга Николаевна садится за свой стол и проверяет домашнюю одноклассников, пока те ждут. — Вот почерк у него, ну я просто не могу. Учительница вздыхает и хлопает по тетради. Я заглядываю и смеюсь. — Соболев, родненький. Сразу видно, животное писало. — Лиза! Не животное, конечно, но курица лапой точно. Хохочу, но тихо. — Это вы в точку. Поставьте ему тройку и чисто на английском напишите замечание: «Пиши разборчивее». — Ага, а его отец потом мне на лбу напишет: «Ищи новую работу». — Нет, сначала сам Валя начнёт права качать, потом попадёт к директору, там уже до его родителей недалеко, и тогда Вале придется искать новую голову. — А ты прямо спишь и видишь, как его казнят? — Мечта и главная цель всей моей жизни. Видите у него синяк? Это я сделала. Показываю ей с гордостью свой кулак с синим пятном. Она цокает языком. — Коварная какая. Вздыхаю и смотрю на текст. — Мамочка… А мы это проходили? Она выразительно смотрит на меня. — Мы — да, вы — вряд ли. — А это что за слово? — Лиза, ты что… — Я забыла. — Твое любимое слово на биологии, физике, химии, информатике и астрономии. Выдыхаю, раздувая щеки. — Ну, так сразу одно и не выберешь. — Ещё на физ-ре. И когда Соболев рядом. — Ах, точно. «Help» — «помогите». Спасибо. Она смеётся, качая головой. В эту секунду к ней подходит Соболев, и в моей голове первым делом появляется это слово. Понимаю, что начинаю смеяться. — Вы проверили? Она вздыхает и смотрит сначала на меня, пытающуюся перестать ржать и кусающую до крови указательный палец, потом на него. — Валя, я в больнице не работала и не могу понять, что ты написал. Можно попросить тебя, пиши разборчивее. Ольга Николаевна пинает меня под столом, отчего я зажмуриваюсь, пытаясь успокоиться. — С ней что? Учительница что-то бормочет со смехом. — Мдм… Не обращай внимание, такое случается. А ты занимайся своим переводом. И бога ради, выучи алфавит. Хватит одни буквы заменять другими. Парень стремительно покидает пост учителя. Ольга Николаевна теребит моё плечо. — Лиза! — Я представила Валю, работающим в больнице. Как он выписывает всем рецепты лекарств, а его пациенты ходят по городу и ищут того, кто расшифрует, с одним единственным словом: «Помогите». Учительница закатывает глаза. — Пиши! Я же первую потом тебя спрошу. Или заставлю всех поменяться тетрадями и ты будешь проверять у Соболева. Перекрещиваюсь. Она смеется и возвращается к тетрадям. — Так, чья тетрадь? Кто не подписал? Замечаю, что в уголочке что-то начеркано тоненькими буквами. — Прочитайте вон там. Она смотрит и щурится. — Ничего не понятно. Хмыкаю. — У Соболева две тетради? Она смеётся. Кто-то поднимает руку и говорит, что это его. — Соболев, ой, Гусев! Забери и подпиши нормально. Снова хохочу. — Так, Косулина. Иди на место. С тобой невозможно работать. Столько комментариев в минуту. — Но я же пишу. К тому же, мой почерк вы понимаете… Она отмахивается от меня, и мне приходится все-таки пересесть. Широко улыбаясь, я возвращаюсь на место. А когда смотрю на открытую дверь, замечаю в коридоре Артёма, который с задумчивой улыбкой наблюдает за мной. Я тут же краснею и перестаю смеяться, пряча лицо за учебником. *** В конце урока сдаю перевод, и когда учительница собирается уходить, говорю ей: — Если что, я старалась выводить каждую буковку. И на всякий случай подписала с каждой стороны, что это моя тетрадь. Она тычет в меня пальцем. — Хоть одну ошибку найду, поставлю кол! А Соболеву пятерку. Две пятерки. — Я тогда ходить на ваши уроки не буду. — Да куда ты денешься. Конечно, я блефую. Но и она бьёт по больному. — Все, Ольга Николаевна, я обиделась. — Учебником по голове погладить? Отхожу в сторонку. — До свидания. Больше мешаться не буду. Уходя, она смеется. — Ну да, ну да. Так я и поверила. Ясновидящая, не иначе. *** Сегодня пятница, и я иду на прослушивание. Подумать страшно! Лучше побыстрее занять себя чем-нибудь, иначе съест меня изнутри неизвестность и ожидание. Причём, ожидание самого худшего. Например то, что меня не захотят даже посмотреть, или посмотрят, но не возьмут. Скажут, что полная бездарность. Или, напротив, только из жалости и подберут. А потом будут тайно мечтать от меня избавиться, но побоятся признаться в этом прямо. Нет ничего хуже, чем это. Однажды так уже было. Так я и оказалась здесь. С тех пор меня одолевают сомнения буквально на каждом шагу. Женя дома так и не появился. Я отправляю ему смс, но он не отвечает. Стараюсь не волноваться, но не могу. Если раньше пропадал, то я знала куда и насколько. Со мной ночевала Инна, потому что одна я боялась, и боюсь до сих пор. Сейчас её нет, и это меня расстраивает ещё больше. Лежу на кровати и тяжко вздыхаю каждые две минуты. Считаю секунды, вздохи, биение сердца. Вишу вниз головой, надеясь, что это хоть как-то поможет. Когда в дверь звонят, я понимаю, что на меня домашняя одежда: шорты и майка. А на голове безобразный хвост с пушистым одуванчиком из волос вокруг резинки. Плетусь к двери и смотрю в глазок. Артём смотрит на меня несколько секунд, хлопая глазами в непонимании. — Ты ещё не собралась?! — Как видишь. — Собирайся! Женя где? Закрываю за громогласным гостем дверь. — Его нет. И он не отвечает на смски. Я думала, он тебе хоть ответит. — Я рассчитывал сейчас поговорить. Может, позже вернётся? Ответа на этот вопрос я не знаю, поэтому спрашиваю о другом: — А что из вещей брать-то? Мне обязательно ночевать с тобой?.. С вами. Он заглядывает в комнату. — Да. Бери то, что ты носишь в повседневной жизни. Мы всего-то на пару дней. Когда я выхожу в зал к зеркалу, чтобы расчесать хвост, Артём усердно пытается дозвониться до Жеки. Он наблюдает за тем, как я морщусь и кусаю губу, буквально выдирая волосы, и качает головой. — Ничего. Водой смочи. Смотрю на него непонимающе. А затем до меня доходит. Но вместе того, чтобы мочить волосы, я иду в комнату и сбрызгиваю их жидкостью, пахнущей шелковицей. — Ладно, я оставил ему голосове сообщение. Будем надеяться, он не поубивает нас за временное сожительство. Ему смешно, а я краснею. Он берет меня за руку, когда я прохожу мимо. — Стой. Я главного не сказал… Мой дядя берёт только тех, кто хоть что-то знает. Он помогает найти в себе искру и вернуть желание заниматься музыкой. Я знаю, что ты училась. Так что, может, пока у нас есть лишний час в запасе, ты покажешь, что умеешь? Смотрю на наши сцепленные руки. Что я умею? — А «ничего» считается ответом? Он вздыхает и тянет меня в комнату Жени. — Бери гитару. Я сажусь на колени и выгибаюсь, доставая чехол. — Только сразу говорю… Оборачиваюсь и понимаю, что Артём только что смотрел на мою пятую точку. Снова краснею, когда он неловко отворачивается. — Жду тебя… там. Я не я, если не попаду в такую глупо-неловкую ситуацию. Он сидит в кресле и смотрит на свои руки. Сажусь по привычке на пол. — Можешь подойти, я не кусаюсь. Он улыбается и поднимает глаза. — Правда? А хотелось бы. И почему каждая вторая его фраза с намёком? — Я не слишком много умею. Могу сыграть… даже не знаю. После переезда сюда я еще немного училась по интернету, но это же совсем не то. Артём кладет ладонь мне на нервно подрагивающую руку, мгновенно усыпляя все сомнения. — Если даже ты сыграешь отвратительно, я скажу тебе об этом. Я не стану врать. Не могу не улыбнуться таким словам. Редко когда услышишь их от другого человека. Он смотрит с надеждой на то, как я беру гитару и сажусь поудобнее. — Тебе не нравится дым — чёрт с ним! Он убивает слова, кругом голова. Уже разносит молва по дворам, Что между нами «Чивава». Перестаю играть, ведь руки совсем не слушаются, а голос дрожит. Артем качает головой. — Продолжай. У тебя хорошо получается. Вздыхаю. Ну, раз ему так хочется… — О чём с тобой говорить, потеряли нить. Быть не собой перестать и дома спать. Нас не измерить на глаз, а сейчас Зачем мы давим на тормоз, не на газ? Набрав полную грудь воздуха, я тихо пропеваю припев, тайно наслаждаясь, когда приходится растягивать гласные: — Я помню белые обои, чёрная посуда. Нас в хрущёвке двое, кто мы и откуда? Задвигаем шторы, кофеёк, плюшки стынут. Объясните теперь нам, вахтёры, почему я на ней так сдвинут? (1) (1) — Песня «Вахтерам», Бумбокс. Затаившись, жду реакции. Он честно пытается сдержать улыбку, но не может. Сжимает переносицу и закрывает глаза. — Извини, я… это просто невероятно мило. Кривенько местами, но выровнять можно. Я думаю, ты точно пройдешь. Почему ты бросила? Грустно улыбаюсь. — Там много причин. Переезд, например. Мне казалось, что я не смогу, что для города я полная бездарность. Он хмыкает. — Глупо. Ещё что-нибудь знаешь? Качаю головой и хлопаю по гитаре. — Не-а. Он приподнимает бровь. — Тогда научим. Только, пожалуйста, расслабься. — В смысле? Он потирает затылок и рассеянно смеётся. — Расслабь руки, спину, живот, ноги… всё тело. Ерзаю, напрягаясь ещё больше. — Да я расслаблена. Он стучит кулаком по моей ляжке и многозначительно фыркает. — То-то ты со стороны похожа на камень, который изо всех сил притворяется ватой. — Что бы то ни значило, я, наверное, промолчу. — И мы, наверное, уже пойдём. Гитарку прихвати. — Женя меня убьет! — Я тебя умоляю. Ты хоть раз слышала или видела, что он играет в одиночестве? И я нет, так что никто даже не заметит. Беру вещи, и мы идем к выходу. На секунду смотрюсь в зеркало. Артём надевает ботинки и говорит: — Можешь распустить волосы. Так тебе больше идёт. Мне не нравится приказной тон, поэтому игнорирую его и иду за обувью. — Надо хоть записку написать… — Успокойся, не убьет же он нас. Он не знает, где Марья живёт. Хлопаю в ладоши. — Чёрный юмор, я оценила. Но он знает, где живёшь ты, и рано или поздно мне придётся вернуться сюда. Стою, не зная, как нагнуться, чтобы обуться. Он замечает мое замешательство. — Что ещё? — Мог бы ты отойти? Мне надо… наклониться. Он вскидывает брови. — А я, по-твоему, пялюсь? — В комнате ты… Он поспешно перебивает меня. — Я не пялился, а оценивал. Это разные вещи. И по моим меркам, у тебя очень даже… Закрываю глаза, чувствуя прилив жара к щекам, не то от неудобного положения, не то от неудобной ситуации. — Ещё слово, и я останусь здесь. — Но, вообще-то, это был комплимент. Комкаю шарф и кидаю в него и вздыхаю. Это будут самые тяжёлые два дня моей жизни. *** Я думала, что музыкальная группа расположена в музыкальной школе, но всё оказалось совсем не так. В итоге Артём привёз нас к четвёртому лицею. Там, в одном из кабинетов на втором этаже, в круг стоят чёрные стулья. Напротив двери сидит молодой мужчина. Когда я нерешительно киваю ему, он широко улыбается. — Ах, Анна-Лиза! А где Артём? Парень выходит из-за моей спины. — Привёл, как и обещал. — Присаживайтесь. Сегодня у нас будет 10 человек, это, как правило, молодые люди от 16 до 18 лет. Артём исключение, он у меня будет помощником. Сажусь справа от Артёма и решаю не говорить про свой возраст. Мужчина разглядывает меня с неподдельным интересом, но его внимание вдруг переключается на другого персонажа. — Асечкина! Какие люди! Я уж думал, ты никогда не придёшь больше. Я смотрю через плечо и замечаю девушку… Карина. Она улыбается мне, округляя глаза. — А я пришла. Артём, Аня! Привет. Молча киваю, замечая, как странно начинает ёрзает на своём месте мой друг. Тем временем кабинет начинает заполняться народом. — Итак, я рад, что вы пришли. Давайте для начала познакомимся. Меня зовут Даниил Викторович, и я не учу, а напоминаю вам, как играть на гитаре. А теперь пройдемся по каждому сидящему здесь и узнаем, кто он и почему бросил свое увлечение. Первой начала рассказывать светловолосая девушка в сером свитере. Она выглядит мирной. — Меня зовут Полина, мне 16 лет. На гитаре я начала играть год назад, но потом я сломала руку и проходила в гипсе достаточно долго. Естественно, в музыкальной школе все ушли вперед. После выздоровления начала сама заниматься, но быстро бросила из-за неудач. Даниил Викторович улыбается. — А как про группу узнала? — Сюда сестра моя ходила. — Я помню её. Кстати, вы очень похожи. Ты такая же красивая, как она. Полина смущённо улыбается. Очередь доходит до рыжеволосого кудрявого парня с лишком в весе. — Я Веня. После года обучения, забросил, потому что наскучило. А на прошлой неделе буквально понял, что не могу без искусства. —  Ты у нас человек-искра, быстро перегораешь. Посмотрим, насколько тебя хватит. Девушка с белыми волосами и пухлыми губами тянет руку. — Меня зовут Жанна. Я самоучка. Этим все сказано. Даниил Викторович смеётся. — По ходу дела я сам определю, кто из вас самоучки. Парень с сережкой в ухе трясет лохматой головой. — Егор. Забросил играть, когда из группы поперли. — Даже так? — Да. Щас решил стать одиночкой. —  Интересно… Дальше. — Я Дима. Ходил в музыкалку, но неожиданно преподаватель уехал. Года полтора не играл, соскучился. И так, все мы перезнакомились. Коля мечтает научиться игре, потому что у него братья и отец играют. Стаса выгнали за плохое поведение из музыкалки. Остались я, Артём и Карина. Начали с него. — Зовут меня Артём, мне 20 лет. Я… Но Даниил Викторович решает сказать за него: — Это мой племянник. Он ходил, как многие из вас, в музыкальную школу, потом бросил. Я этого не понимаю. Когда он захотел в мою группу, я долго его не брал. Зачем мне человек, который не учится тому, чем ему так хочется заниматься? Долгое время я его гнал прочь. Но в один прекрасный день я увидел блеск в этих глазах, что меня подкупило. И таким образом, три года он строго посещал все занятия и научился тому, чему вы, мои дорогие, научитесь тоже, если проявите терпение и упорство. Я хочу работать с теми, кто изучил азы, и Артём мне поможет. Пусть он станет для вас примером. Теперь, непосредственно, перейдём к следующему. Я понимаю, что все смотрят на меня. Кто-то вставал, но многие отвечали сидя, так что я тоже решаю не утруждаться. — Меня зовут… Лиза, мне… 17. Я ходила также в музыкальную школу некоторое время, но мне пришлось переехать в другой город. Учение прекратилось тогда, когда мы только-только перешли к сложной музыке. Затем были четыре года затишья. Артём рассказал мне о вас, и я подумала, почему бы и нет? Даниил Викторович ухмыляется. — Мы рады, что ты теперь с нами. Мысленно задаюсь вопросом: «Кто это «мы»?» — Я — Карина. Всё, можно не говорить дальше? Она склоняет голову и широко улыбается. Учитель качает головой. — Нет уж, давай. Мы слушаем. — Ну, мне 17. Первый раз я пришла сюда после того, как у меня ухудшилась учеба. Музыкалка мешала, я же либо вся в искусстве, либо нет. Мама поставила ультиматум, пришлось пойти на уступки. Но так, как я много ныла, а своей сестре-близняшке весь мозг съела, меня отправили сюда. На лето я уезжала отдыхать, и за эти месяцы так и не появилась здесь. А сегодня, как чувствовала возвращения Тёмы, и тоже пришла. Круто, Даниил Викторович? Он смеётся. — Не пропадешь, как Веня? Она кладет ладонь на левую грудь. — Торжественно клянусь следить за этим странным чуваком и собой в частности. — Тогда начнем занятие? Артем кладет ногу на ногу, нервно дрыгая ей. Они с Кариной явно имеют общую историю. Как же мне «комфортно» между двумя бывшими влюблёнными, одна из которых откровенно стебётся, а второй делает вид, что ему всё равно. *** Даниил Викторович идёт к доске. — Итак, начнём даже не с игры. Изучим несколько проблематик, распространенных среди самоучек и тех, кто изначально начал играть не так. По идее, вы должны были принести ручки и тетради, но я вижу, что гитары-то не все с собой взяли. Он вздыхает. — Тогда поступим следующим образом: вы внимательно слушаете, запоминаете и в конце занятия я диктую вам ссылку на сайт, где все ваши ошибки подробно описаны. После этого все, кто захочет, сможет остаться и показать мне, что он умеет. И, кстати, домашняя работа у вас тогда такова: выучить все, что я сейчас вам расскажу. Ну, поехали. Первое: учитесь расслабляться. В начале, человек воспринимает гитару как что-то чужеродное, незнакомое. Всё непривычно. Непривычно сидеть, непривычно держать, руки не слушаются. На этом этапе очень легко зажаться. Любое напряжение в теле — это преграда на вашем пути. Всё тело должно быть расслабленно и руки в частности. Только так занятия будут приносить пользу. При правильной игре усилий требуется минимум. Если правильно извлекать и правильно прижимать. Если приходится прикладывать чрезмерные усилия, значит что-то делаете не так. Он водит мелом по доске, создавая цепочку. — Пункт два: постановка правой — фундамент будущей техники. Правая рука гитариста — основа техники. Поэтому этапу правильной постановки руки и звукоизвлечению нужно уделить максимум внимания. На начальном этапе это задача номер один. Запомните, когда пропускают эту часть, потом играют как попало. Спешат сразу «играть что-то». А зря. С неправильной постановкой вы обречены играть коряво, зажато, и некрасиво. Неправильная постановка станет непреодолимым препятствием на пути дальнейшего развития техники. Брынчать сможете. Играть нет. Поэтому. Играйте упражнения одной правой рукой по открытым струнам столько времени, сколько понадобится для закрепления правильного положения руки и уверенного звукоизвлечения. Нужно довести навык игры правой рукой до автоматизма. Вопросы? Жанна тянет руку. — А если человек левша? Даниил Викторович ужасается. — Ты левша? — Нет. Просто интересно. Он выдыхает. — Уф. Если левши? Ответ отрицательный. — Отлично! Тогда и отвечать на этот вопрос я не буду. Итак, продолжим. Уши — главный инструмент музыканта и его главный учитель. Развивайте умение слушать с самого начала. Научитесь слушать один звук. Его начало, развитие и окончание. Слышать его тембр, длительность, громкость, высоту. Всё, что вы играете должно быть под постоянным слуховым контролем. Движения пальцев не главное. Пальцы лишь выполняют команду, которую дают уши. Играйте ушами! Запомните, что в обучении нет никаких нормативов по времени. У каждого свой темп. У кого-то получается быстрее. У кого-то медленней. Это не значит что кто-то лучше другого. Мы все разные. На одном этапе Артём идёт быстрее. На другом Веня. Вас это никоим образом не должно волновать. Вы сами за себя. Но на выступлениях, работах в группах вы — единое целое. Вот чему я должен вас учить, так это умению работать в коллективе. Он кладёт мел и упирается руками в стол, смотрит на нас. — Пойте! Самый совершенный инструмент, данный нам самой природой, это человеческий голос. Все музыкальные инструменты являются лишь попыткой имитировать его. Когда человек поёт, он естественно делает правильные ударения, он дышит, пропевает слова, фразы. Вы никогда не заставите гитару петь в ваших руках, если сами не научитесь выразительно петь. Здесь речь не идёт о владении своим голосом. Это отдельная наука, этому надо учиться. Я говорю об ощущении. Петь можно просто как получается, даже не обязательно в ноты попадать. Главное — прочувствовать мелодию. Услышать внутри себя КАК она должна звучать в идеале. Танцуйте! Вам придётся услышать музыку. Пропустить ритм через своё тело. Только музыка и вы. Сливаясь с музыкой в единое целое, вы перестанете воспринимать её как что-то чужеродное, существующее отдельно от вас. Вы наконец почувствуете музыку в себе. Ваше тело будет само, и естественно двигаться в такт вашей внутренней музыке. Вы расслабитесь. А это, в свою очередь мгновенно отразится в вашей игре. Он смешно двигается, и мы смеемся. — Отлично. Напоследок, я бы хотел отдельно отметить, что не надо зацикливаться на гитаре. Гитара не является центром вселенной. Это всего лишь инструмент, с помощью которого вы выражаете себя, свой внутренний мир. Поэтому наполняйте себя. Эмоциями, впечатлениями. Познавайте разные грани этого мира. Путешествуйте. Любите. Читайте книги. Занимайтесь спортом. Слушайте музыку. Осваивайте другие занятия. Каждое новое умение открывает перед вами новые ощущения. Он улыбается. — Я мог вас напугать сложностью своих речей. Но, нет! Ни в коем случае! Я вас подбадриваю, информирую о том, что вас ждет. Это будет интересно. Главное, чтобы вы усвоили основные задачи. Это не трудно, если вы правильно понимаете поставленную мной задачу. Любите музыку и, главное, любите себя. Будьте уверены в собственных силах! Иначе я ничему вас не обучу. И на новый уровень вы не выйдите, как бы вас ни тянули. Он хлопает в ладоши. — Есть еще множество и множество вещей, важных, но на ваше усмотрение. Опять же, зависит от вашего стремления. Сейчас я раздам вам бумажки с ссылками на сайты, которые вы должны просмотреть в течении недели, до следующего занятия. В пятницу я спрошу у каждого из вас домашнее, что вы усвоили и поняли, а потом мы перейдем к практике. Теперь все желающие свободны. Но я бы хотел, чтобы осталась Анна-Лиза. Я указываю на себя, мол, ко мне ли обращение, и он кивает. — И Артём. Думаю, этот час всем дал понять, что работа нас ждет грандиозная. Надо также понять и мне, что же кто умеет и разделить вас на несколько групп. А пока отдыхайте, но не забывайте, что так же через семь дней в шесть часов я жду вас. Мы начинаем подниматься. Когда все листочки разобраны, кто-то ставит стул на место, кто-то уходит сразу. Я смотрю на своего сопровождающего. — Что ему нужно? Он пожимает плечами. — Не знаю, но мы опаздываем. Давай скажем ему, а то Марьина подруга меня придушит. Даниил Викторович кивает на прощание ребятам. Почти никто не остается, только Артём, я и Карина. — Тём, задержитесь. Я бы хотел… — Нам уже надо идти. Давай быстро. Карина цокает языком и с укоряющим прищуром поглядывает на него. — Артём! Как ты разговариваешь с преподавателем? — Карина, не сейчас. Ну так? — Я просто заранее говорю, что вы трое однозначно в одной команде. Так что ко всему прочему, вы обязаны подружиться. А теперь все свободны. До пятницы, ребята. Карину я давненько знаю, и она мне не нравится. Артём хватает меня за руку и тащит к выходу. — Потом будешь вопросы задавать. И я бегу вместе с ним. *** Диме год и полмесяца. У него большие, красивые ярко-карие глаза и тёмные волосы. Он едва ли устойчиво ходит, но он такой милый… Он смотрит на меня и показывает два передних зубика. Я сажусь рядом с ним на пол и подаю ему мягкого слонёнка. Он берет его маленькими ручонками и первым делом пихает в рот. Артём ложится рядом набок и щекочет пятку Димы. Он хохочет и валится на спину. Я сжимаюсь и шиплю: — Осторожнее, не угробь ребёнка. Как ни странно, мальчик как играл, так и играет. — Вот это я понимаю, материнский инстинкт. Марья такая же. Очень страдает, потому что ребёнка редко видит. — А что так? Ей же декрет положен. Он вздыхает. — Ну, да. Только ей одной трудновато, как матери-одиночке. А он на отца похож, хоть по документам и лишён его. Смотрю на малыша. Ничего подобного, он на Артёма только носом походит. — А почему не помогаешь? — Я стараюсь. Но она против бывает часто. Говорит, это её жизнь и ей помощь не нужна. — Странно. И она сейчас… — Совсем одна. Поэтому ей и трудно. Нашла бы кого-то себе, но она старой морали девушка. И, видимо, боится, что чужого ребёнка никто не примет. Вскидываю брови. — Нормально! Ты своего сына чужим называешь? Он непонимающе хмурится. — Прости? Ты подумала, что Дима… Лиза! Он закатывается смехом. Ребёнок пугается и прячется в моих объятьях. — Артём, что я такого сказала? — Лиза, Марья моя сестра! Дима не мой сын! Он же совсем не похож на меня. Понимаю, в чём дело. Ой… — Как глупо вышло... Я слышала ваш разговор в коридоре школы... Он вытирает слеёзы. — Бедная Лиза. Марья моя сестра по папе, поэтому мама против общения. И все-таки разница в десять лет. Как ты могла подумать! Краснею и опускаю голову. Дима уползает к игрушкам, агукая. Я смотрю на него в полной растерянности. Артем подсаживается и вздыхает с улыбкой. — Ладно, все, бывает. Просто будь более внимательна. И вообще, я никогда не стал бы отцом в таком возрасте. И мне нравятся больше девушки помладше. Например, рыженькая, скромная, стеснительная барышня с колючим характером. Мне нравится, когда она не понимает, насколько хороша. Забавно наблюдать за тем, как в её жизни появляется тот самый человек, способный вызволить из заточения всех её внутренних демонов. Он наклоняется к моему лицу. Задерживаю дыхание и украдкой смотрю на ребёнка. Артём касается моего лба своим. — А ещё больше я люблю становиться тем самым. Он целует меня. От неожиданности я падаю на пол и тащу его за собой. Его руки тут же оказываются под моим свитером. Сердце заходится в приступе неконтролируемого биения, да такого, что я чувствую его отголоски в каждой части тела. Артём прижимается ко мне, и я не могу сопротивляться. Это всё так… ново. Слишком тяжело, чтобы бороться. Но он сам отстраняется, тяжело дыша. Голубые глаза горят, губы дьявольски ухмыляются. Он убирает руку из-под кофты и проводит ладонью по щеке. Я закрываю глаза, чувствуя, как вся горю. Но по большей части лицом и… тем, что противоположно. — А ведь ты почувствовала облегчение, когда узнала, что Дима не мой сын. Его телефон, лежащий рядом на полу, зазвонил. Похоже на будильник, но из-за тумана в голове я могу и ошибаться. — О, пора кормить племянника и улаживать его спать. Он выделяет слово «племянник» и, ухмыляясь, уходит на кухню. Я хватаю щеки руками и смотрю на Диму. Он улыбается и смотрит на меня. И это ему только год, а в нем уже столько ехидства. Весь в своего дядю. Дядю. Почему-то это слово заставляет меня облегчённо хихикнуть. Когда Артём зовет на кухню, я беру Диму на руки и несу его, крепко обнимая и понимая, что напряжение растаяло. И все-таки да, я рада, что Марью и Артёма связывают исключительно родственные связи. Но ему об этом знать не обязательно.