Просто друзья

— Лиза. Голос Артёма раздаётся над моим ухом. От его дыхания у меня по телу бегут мурашки, и я ежусь, прячась под одеяло. Он смеётся. — Мне надо в школу, а Дима скоро проснётся. Стону, не желая просыпаться. — Сегодня же суббота. — Представь себе, люди учатся и работают в выходные. Так, просыпайся. У меня нет времени на тебя. Переворачиваюсь с бока на спину и морщусь. — И тем не менее ты всё ещё здесь. Мой голос хриплый. Артём резко срывает одеяло с меня. Я мгновенно распахиваю глаза. На мне ведь только футболка, а из нижнего только белье. Он закусывает губу и пялится, ничуть не стыдясь. Сажусь и тянуть футболку вниз. Хотя куда там. — Ненормальный, что ли? Он открывает рот, чтобы как-то съязвить, но передумывает и просто направляется к двери. Однако перед тем, как уйти окончательно, он оборачивается и говорит: — Кружева тебе очень идут. Падаю на спину и до подбородка натягиваю одеяло. Господи… Артём покидает квартиру, а моё лицо на веки веков приобретает оттенок перца чили. В то время как я спала, парень дежурил у кроватки племянника. Теперь пришла моя пора играть в сыночки-матери. На часах уже девять утра, а я чувствую себя так, будто вот-вот вырублюсь. Однако Дима уже проснулся. Когда родилась Тася, мне было уже двенадцать лет, то есть, я была в довольно-таки сознательном возрасте, чтобы научиться кое-чему. Но в то же время девочки и мальчики отличаются друг от друга. И… я не знаю, в чём это отличие заключается. Сажу его на высокий детский стульчик, а он тут же пытается вылезть из него. Замечаю на тумбе погремушку и мягкую черепашку, которые его, видимо, отвлекают. Понятно, проблема извечна. Настолько, что игрушки ребёнка уже не интересуют. Он выгибается и пытается, по-моему скромному мнению, выпасть. Сержусь, поскольку моё терпение кончается. —  Сейчас тётя начнёт ругаться и… приклеит тебя к сидению. Хорошо, что ты ещё маленький и ничего не понимаешь. Компромисс, ты существуешь вообще между детьми и взрослыми детьми? Уношу его в зал, сажу на мягкий коврик и иду на кухню, готовить план «Б». Как сказал Артём, Дима «пока живёт на молоке». Вообще, он так пошутил, но я восприняла буквально. После легкого завтрака мне удаётся добиться от малыша послушания. Почти… Только я сажусь на пол рядом с Димой, он мгновенно забывает про игрушечную панду, перестаёт отгрызать плюшевое ухо и ползёт ко мне. Сейчас он и моё откусит… — Ты чего? Он встаёт и смотрит мне между глаз. — Нельзя брать очки. Тётя не видит без них. Тётя слепая. Дима, не плачь. Дим… Так вот оно как бывает… Вот в каком возрасте парни начинают получать то, что хотят. Пока я пытаюсь его успокоить, он пользуется заминкой и срывает с меня оправу. Мило. Преспокойно садится и разглядывает стеклышки. Щупает их. Облизывает. Грызет. Мама!.. Отбираю и готовлюсь к истерике. Но, как ни странно, он только сидит и разочарованно смотрит на меня. Вздыхаю, протирая линзы майкой. — Прости, дружочек, но это не съедобно. В следующий раз обязательно надену очки из глазури. *** После коротенькой ссоры в час дня, я решаю накормить Диму и уложить его спать. Хороший он малый. Когда молчит. Когда возвращается Артём, в доме тишина. Неприятная даже. Но не сказать, что находиться наедине с парнем, который вчера целовал меня на полу, заставляя чувствовать то, что вызывает мгновенную жажду повторения, мне комфортнее. Совсем даже наоборот. Хочется спрятаться, и лучше всего дома. Он застаёт меня у кроватки. — Ничего себе. Признаться, я думал, вы тут дерётесь. Я приятно удивлён. Он смотрит на племянника и улыбается. — Такой хорошенький. Пошли чай пить. Он касается моего плеча. Я дергаю рукой прежде, чем успеваю сдержать реакцию. Артём хмыкает с лукавой ухмылкой и выходит. Я стучу кулаком по голове. — Дура, дура, дура. Как тебя так затянуло… *** Я сажусь на стул и обнимаю себя за плечи. Артём возится с вкусняшками. — Ты что любишь, карамель или шоколад? Чисто автоматически выпаливаю: — Два в одном. Он поворачивается на пятках и смотрит на меня, приподняв бровь. Я быстро говорю, судорожно жестикулируя: — В смысле, без разницы. Он играет протяжно мычит, отворачиваясь. Молчание длится несколько минут. Прерывает его только шум закипающей воды, который бьёт по ушам. Чтобы хоть что-то сделать, иду в комнату к Диме, но он спокойно спит. Когда возвращаюсь, Артём спрашивает, не оборачиваясь: — Не проснулся ещё? Открой комнату, чтобы услышать его можно было. Стою в дверях, скрестив руки на груди, пожимаю плечами и делаю так, как он говорит. — Теперь не прокараулим. Что мне делать ещё? Артём указывает на кружки. — Пока чай делай, а я тортик нарежу. Он, кстати, шоколадный. Надеюсь, ты ешь сладкое? — Конечно. Знал бы он… Подхожу к нему и, так сказать, занимаю пост кулинара-чаевара. Он достаёт из холодильника пирожное с красивыми шоколадными узорами. Пока я заливаю воду, он тянется через меня к держателю для ножей. Его ладонь нежным касанием проходится по моей спине под задравшейся футболкой. Рука дёргается и струйка кипятка льётся прямо на столешницу. Артём делает вид, что ничего не произошло (но я уверена, он нарочно это сделал) и молча подаёт мне вафельное полотенце, которым я вытираю лужицу. Затем он кладёт свою ладонь поверх моей, забирая его. Я ничего с собой поделать не могу, как дура стою с горящим лицом. — Достань два блюдца. Они вон там, в шкафчике, прямо над тобой. Смотрю наверх, но ничего не успеваю сделать, так как Артём вдруг встаёт за моей спиной. — Хотя, дай-ка я, а то ты не достанешь. Встаёт на носочки и подаётся вперёд, придавливая меня к тумбе. Артём стоит в таком положении дольше, чем нужно. Я тактично прокашливаюсь. Он мгновенно берёт посуду и, как будто ничего не было, разлаживает кусочки торта. Я смотрю на свою кружку и думаю, зачем там сахар. Не много ли сладкого на один перекус? Чай, торт и проказы Артёма… *** Я сажусь на пол, а он в кресло. Но немного подумав и поглядев на меня, Артём присаживается рядом. Когда я вкушаю по-настоящему вдохновенно вкусный торт, из меня невольно вырывается стон удовольствия. — Знаешь ты, что покупать. Облизываю ложечку. Артём странно смотрит на меня с приторной улыбочкой. — Я знаю вкусы девушек. Хотя, признаться, с тобой я был не так уверен. Пропускаю мимо ушей. Я слишком часто ищу подтекст в словах и слишком часто его там не оказывается. — Насчёт вчерашнего, кстати… Тебе понравилось? Смотрю на телевизор. Не на фильм, а на экран. Зубы на ложечке мгновенно сжимаются. Мать вашу… — Ну, вошла во вкус? Подумала над всем хорошенько? Что решила, шансы есть? Впечатлённая картинками вчерашнего вечера, возникшими перед глазами, я разжимаю челюсти и тихим, неуверенным голосом мямлю: — Шансы на что? Он пожимает плечами. — Ну, что все получится. — Что…получится? — Ань, не тупи. Что решила, будешь в кружке заниматься или нет? Выдыхаю, едва не перекрещиваясь. — Не знаю, не думала ещё об этом. Скорее всего, у меня выбора нет. Вы же все меня по кусочкам растащите. Он ухмыляется, но ничего не отвечает. Смотрю на торт. Он сейчас такой же помятый, как мой мозг. Из него будто оригами сложили. Это же всё равно, что курицу одну по городским улицам гулять отправить. Она или асфальт клювом продолбит, или заблудится, или её собаки съедят. Или, вероятнее, всё вместе. Вот так же и со мной. *** Ближе к вечеру нам с Артёмом ничего не остается, кроме как развлекать ребёнка. Для этого мы даже нашли колпачки, красные клоунские носы и только один синий парик. Его себе прикарманивает, конечно же, Тёма. — Так не честно! Пытаюсь отобрать волосы, но парень (как истинный клоун) уворачивается. — Не дам, моё. Давай лучше я тебя раскрашу. Он берёт косметичку сестры из шкафчика, который висит рядом с дверью в прихожей. Я прячу лицо в руках, когда он открывает красную помаду. — Нет! Я не доверю тебе свои губы. Он непринуждённо хмыкает. — Но вчера же доверила. Я слишком долго молчу и сижу в одной позе. Когда убираю руки, с немного злой улыбкой тянусь к сумочке. Достаю пудру, карандаш для бровей и розовый блеск. Он с сомнением косится на меня. — Что ты собираешься делать? Без лишних слов подползаю к нему на коленках. — Ань… — Я просила тебя называть меня Лизой. — Хорошо! Лиза, не надо. Я больше не буду, обещаю. Обхватываю его подбородок рукой и шепчу, глядя ему в глаза: — Не шевелись. Он неторопливо закрывает глаза. Я наношу слой светлой пудры ему на лицо, жирной линией обвожу брови и глаза, рисую в уголке глаза одинокую слезинку, губы щедро крашу блеском. Отодвигаюсь и щурюсь. Ляпота. — Теперь ты не только мозгами на клоуна походишь, но и лицом. Он берёт увеличительное зеркальце и, взглянув на себя, ужасается. — О, Господи… Я понял, почему ты не красишься. Это ужасно. Поворачиваюсь к Диме, который смотрит на нас, как на умалишённых. Как знать, может, так оно и есть. Как знать. — Понятия не имею, как это смывать, но если хоть что-нибудь останется, я тебя… — Что? Он молча сцепляет руки на моей шее, слегка сжимая её. Но я терпеть не могу, когда касаются именно этой части тела. Локтём больно тычу его в живот. Он шикает. — Ты чего? — Извини. Просто больше так не делай. Он убирает руки. — Ладно. И ты тогда… — Вот если ты не станешь, то и я не буду. Я никогда не нападаю первая. Заруби себе на носу и начни уже веселить племянника. Он дразнится, но от меня отстаёт. — Дима, привет. Тот сначала ничего не понимает. Артём надевает нос и парик, довершая свой образ, но Диме он нравится ещё меньше. — Ты чего? Иди сюда, поиграем. Артём тянется к ребёнку, но тот начинает громко плакать и уползать. — Эй, ты чего? Я смотрю на него и сама чуть не плачу. Только от смеха. — Придурок, у тебя макияж размазался! Иди мойся, я успокою его. Иди! Со смехом иду за ребёнком и беру его на руки. Молюсь, чтобы Артём не оборачивался. К счастью, этого не происходит. — Дима, это же Тёма. Не надо плакать. Смотри какая крутая вещичка. Беру с пола зеркальце и показываю Диме его отражение. Он затихает и смотрит на себя. Но тут возвращается его дядя… с разводами пудры и подводки на всём лице. Естественно, ребёнок снова закатывается. Ноет и наш клоун. — Я не могу это смыть. Ай, глаза щипит. Ай… Словом, я застряла между рыдающими мужиками. Естественно, я смеюсь. — Пошли, мыть меня будешь! Хохоча во всю силу, я сажу Диму на пол, даю ему зеркальце и тащу Артёма в ванную. — Для начала парик сними, а то испортишь. Помогаю ему, потому что так он ни черта не видит. — Теперь намыливай руки и лицо. Он послушно следует моим указаниям наощупь. — Хорошенько, чтобы пенка была. Смывай. И продолжай эту процедуру до тех пор, пока снова не увидишь своё отражение в зеркале. А не того чувака из Бэтмэна. Он посылает меня, но я уже иду к Диме. Ребёнок смотрит на меня, как на предателя. — Извини. Твой дядя идиот, ты знал это? — Между прочим, ругаться при маленьких детях нельзя. Это сказывается на их воспитании. Смотрю на этого чересчур правильного… юношу. Он вытирает лицо белым полотенцем и осуждающе смотрит на меня. Возможно, он прав. — Больше не буду. Но как тебя ещё назвать? — Во-первых, отпусти его. Нечего к рукам приучать. Во-вторых… давай, сади его к игрушкам. Я же не отвяжусь. Закатываю глаза. — Иди-ка поиграй… Всё, он на свободе. Ещё претензии? Артём подходит ко мне, почти впритык. — Во-вторых, это ты виновата. Ты меня так накрасила. — Ой-ой-ой. Нечего было… Замолкаю. Он приподнимает бровь. — Договаривай. Чувствую, как жар прилипает к щекам. — Ты первый начал! Хочу развернуться, но он хватает меня за талию раньше. — Мне нравится одна особенность в тебе. Когда затрагиваешь неприятную тебе тему, ты краснеешь. И по глазами видно, что тебе хочется спрятаться. Ох, как сейчас, например… Он усмехается. — Как сейчас, например. Сглатываю, стараясь удерживать свой взгляд на его глазах. Не понимаю, что происходит с моим телом. И сердцем в частности. — Не понимаю, о чём ты. Резко сбрасываю его руки с талии и иду к Диме. Становится не по себе, улыбка сходит с лица. Артём вздыхает и садится на диван. Он шепчет, думая, что я его не слышу: — Господи, это будет труднее, чем я думал. Что бы то ни было, он прав. *** Когда я кормлю Диму мясным пюре из баночки, мне звонит мама. Одной рукой я держу телефон, а другой — голубую ложечку с головой слона на ручке. — Привет, Аня. Как у вас дела? — Да всё хорошо, мам. Вы-то сами как? Ася ещё не достала вас со школой? Мама вздыхает. — Ой, даже не говори ничего. Еще из садика не выпустилась, а уже о платье на школьный выпускной мечтает. Я смеюсь. — Обязательно розовое, длиной до пола, с рюшками, пышным белым подкладом, с розочками и обязательно блестками. Чтобы его потом сразу можно было на свадьбу надеть, потому что, непременно, после совершеннолетия она выйдет замуж за Алёшку Капустина. — Она мне про этого Алёшку уже все уши прожужжала. Я хохочу. — Так она же о нем с пяти лет мечтает, хоть и говорила недавно, что у нее никогда не будет жениха. Ходила раньше с моим старым рюкзаком, который раза в три её самой больше, складывала туда твою свадебную фату, вашу с папой фотку с медового месяца, твой кошелёк, папину рубашку и носилась по дому, напевая: «Аешка и Таська — вучшие длузья». А потом ходила вокруг меня с хитрым лицом и говорила: «Я пойду в шкову, а потом жамуж за Аёшку. Он мне каечко падалил». — А я думаю, почему у отца вечно рубашка мятая, а фата моя вся изорванная. Она у нас писать научили, теперь записки Алёшке строчит. Коряво, конечно, но понять можно: «Алёша, я тебя Люда»… а, нет, тут «люблю». Дима начинает лепетать, отчего мама забывает про первые любовные записки младшей дочери. — Кто это там? Ты родила, Аня? Смеюсь. — Сюрприз! — Аня! Это Женин? — Наш общий! — Аня! Хохочу. — Мам, да не твой это внук. Меня просто попросили поводиться. Успокойся. Расскажи лучше, вы поговорили с мамой Ромы? Минута молчания. — Мам? Она вздыхает. — Нет. Раздражаюсь и начинаю ворчать. — Я же говорила вам… — Ты же знаешь Тасю, она никогда не молчит, если что-то случается. Я воспитательницу попросила внимательно последить. Кирилл к ней не подходит даже. Не волнуйся ты. Вздыхаю. — Мама… Я, может, как всегда преувеличиваю. Может, на пустом месте начинаю искать проблемы. Но я не хочу, чтобы история повторилась. Пусть Тася с Лёшей хоть под ручку ходит, но от Кирилла и этой семейки держится подальше. — Ага, ещё бы дала добро на то и на второе! Никаких мальчиков. Смеюсь. — Даже мне? — Тебе особенно! Хотя, как там с Артёмом? Тася, кстати, и про него не умолкает. Прикусываю нижнюю губу. — Да? — Да. Вы с ним видитесь? Я смотрю на Артёма, который стоит, прислонившись плечом к дверному проёму и скрестив руки на груди. — Ну, как сказать. Пару раз случайно виделись. Он приподнимает бровь и, подбегая, кричит прямо в трубку: — Надежда Петровна, здрасти! А ты не сиди, корми ребёнка. Молча закипаю, вот-вот из носа свист пойдёт. — Ань, что это сейчас было? Смеряю умника уничижительным взглядом. — А это Артём, как ты поняла. Он в гости зашёл. К Жеке. Только его дома нет, ушёл куда-то. Артём крутит пальцем у виска, мол, ты зачем врёшь. Показываю ему средний палец. — Ладно, не буду мешать. Жене привет. Отключаюсь. Медленно разворачиваюсь лицом к придурошному. Я правда зла. — Никогда так больше не делай, понял? Никогда не влазь в моё личное пространство! Если я не хочу говорить маме, где я и с кем, значит, это не обязательно! Не надо меня подставлять. — Почему? — Я в жизнь потом не докажу, что у меня ни с кем ничего нет. И это было не смешно, а глупо. — Лиз, я… Беру баночку и продолжаю кормить Диму. — Отстань. — Я же ничего такого не сделал… — Это тебе так кажется. — Мне с тобой уже всякая херня кажется, это уж точно. Последнее слово он снова оставляет за собой. Вздыхаю и протираю салфеткой рот Димы, который большими глазами смотрит на нас. Когда с баночкой покончено, Артём даёт ему бутылочку с соком и берёт на руку. — Пойдём, Димон, поиграем. Подальше от этой злой тети. Когда они уходят, бьюсь головой о столик детского стульчика. — Господи, наградил же… Свыкаюсь с этим, как с предназначением. Кому-то дан мозг, кому-то не дан мозг, кому-то дана жалкая имитация мозга. Вот я именно третий случай. Делаю быструю приборку и не знаю, что теперь делать. Идти и извиниться? Ему не покажется это странным? Назовёт сумасшедшей, и ведь окажется прав. — Лиз? Убираю руки и смотрю на Артёма. Он стоит в том же положении, в котором находился за минуту до ссоры. И теперь за минуту до примирения. Вздыхаю. — Извини. Сорвалась… Он усмехается. — Ну да, бывает. Вообще, я должен привыкнуть. Он трясёт головой и вздыхает, потирая затылок. — Ладно, забыли. Там по телевизору Рапунцель идёт. Посмотрим? Рапунцель? Рапунцель я люблю. *** Когда мультик заканчивается, приходит пора убаюкивать Дмитрия. Но он начинает капризничать. Артём терпеливо следит за тем, как я умоляю его племянника лечь спать. — Чего ты с ним возишься? Берёшь и тащишь в кроватку. Думаешь, он с Марьей тихий и мирный? Как бы не так. Это он как раз-таки с тобой спокойный. Я скептически хмыкаю. — Мгм, конечно. То-то он не слушается сейчас. Артём ловко подхватывает племянника на руки. Как только малыш оказывается в кроватке, я понимаю, что не знаю, как убаюкивать его. Днём было проще, он рано проснулся и поэтому сам быстро утихомирился. А сейчас в нем полно сил. Артём дает ему игрушку-пингвинчика и соску. — Обычно он выпрыгивает раньше, чем успеваешь его сюда посадить. Теперь дело техники, самое страшное позади. Я тупо моргаю. Тёма поджимает губы. — Мне серьёзно нужно напомнить тебе, что ты поёшь? Растягиваю губы буквой «о». В самом деле, умею. Вспоминаю колыбельную, но не решаюсь начать. Он понимает всё без лишних слов. — Хорошо, я уйду. Понятия не имею, как ты будешь выступать на публике. Да и я не совсем уверена, зачем записалась в группу, если боюсь людей. В любом случае, как бы я ни хотела бросить, придётся терпеть. Раскачиваю кроватку и тихо напеваю колыбельную. *** Дима обнимает игрушку и размеренно дышит. Артём встает за моей спиной. — Знаешь, вот так вот, если забыть, что мы здесь делаем и чей это ребенок, очень похоже на то, что мы семья. И очень хочется сделать так… Он обнимает меня сзади, обвивая руки вокруг моего живота. Знаете, в полутёмной комнате, когда вокруг тишина и сумрак, и слышно только дыхание маленького ребёнка, всё чувствуется иначе, острее. Я не могу не признать, что мне нравится. Но это слишком хорошо для того, чтобы длиться долго. Отталкиваю парня, вставая со стула. — Кто сегодня здесь? Он молчит некоторое время. Я смотрю в кроватку, но ощущаю его взгляд на себе. Он вздыхает, отстраняясь. — Скорее всего снова я. — Ладно. Тогда я пошла. Проходя мимо него, задерживаю дыхание. Оно слишком шумное и частое. Но он снова останавливает меня, обнимая за талию. — Спокойной ночи, Лиза. Прочищаю горло и тихо произношу: — Спокойной ночи, Артём. Высвобождаюсь и иду в кровать. И снова мне кажется, что последнее слово остаётся за ним. Просто оно не было высказано. *** Из-за бессонной ночи я просыпаюсь поздно. Часов в одиннадцать меня будит мой телефон. Я, не глядя, отвечаю и едва ли не глохну. — Ты где, я не понял?! Ух ты, объявился! Но сейчас не время язвить. Сажусь и щурюсь от света. Кто-то уже побывал здесь и раздвинул шторы. — Да, алло. — Ты где, я спрашиваю?! Стону. — Не ори. Я же оставила тебе миллион сообщений и записок. — Сейчас же домой! И отключается. Отлично. Меня сегодня убьют. Или посадят на цепь. Даже не знаю, что хуже. Одеваюсь в джинсы и свитер, расчесываю волосы пятерней. За дверью слышу голоса и смех. С глубоким вздохом выхожу в зал и снова щурюсь. — Доброе утро! Улыбаюсь Артёму и здороваюсь с Марьей Даниловной. Она осматривает меня с ног до головы. — Ты уже уходишь? Киваю. — Брат звонил, сказал… много чего сказал. Лучше прямо сейчас вызвать такси и уехать. Артём проводит рукой по волосам. Я смеряю его строгим взглядом. — Ничего не говори. Ко мне подходит Дима и тянется на руки. Кладу рюкзак возле двери и поднимаю малыша. Он играет моим браслетиком. — Так, если я выживу, мы ещё встретимся. Я куплю тебе большого пингвина и назову его в честь твоего дяди. Будешь отгрызать ему уши и думать про любимого родственника. Артём ухмыляется. — Прикинь, она думала, что Дима наш с тобой сын. Он произносит это с ехидной улыбкой, а я в ужасе отворачиваюсь и тут же заливаюсь краской. — Замолчи. Он изображает чеширского кота. — А когда я сказал, что он всего лишь мой племянник, а ты моя сестра, она так обрадовалась. Что бы это могло значить? Неужели ревнует? О, Господи… Марья чувствует, как мне неловко, поэтому спешит забрать Диму и усмирить брата. — Замолчи. Кто в тебя такого влюбится? Лиза, ты хоть поешь. Я качаю головой, торопливо обуваясь. — Нет, мне правда надо домой. А ты, клоун, чтоб вечером Жене позвонил. Марья машет мне рукой, в последний раз поблагодарив за помощь. Артём со вздохом закрывает за мной дверь, оставаясь на лестничной площадке. — Жека сильно злой? Пожимаю плечом. — Посмотрим. — Я вечерком загляну. Нервно смеюсь, утыкаясь лицом в ладони. Артём подходит поближе и обнимает меня. — Боже мой, дожили! Ладно, мне пора. Он улыбается и кивает, заправляя прядь моих волос за ухо. — Спасибо за проведённое время. Удачи тебе с братом. Разворачиваюсь и ухожу, хоть и стоит мне это огромных усилий. *** А дома-то что творится… Такой кошмар! Жека буквально рвёт и мечет. И всё почему? Он пропал куда-то на несколько дней, а мне нужно было… Так, стоп. ТАК, СТОП! Это что же получается?! Я зря ночевала с Артёмом?! Мне было достаточно только в субботу поводится с Димой… Развели, как ребёнка. Тьфу! Вот только совсем непонятно, зачем ему это было надо? В принципе, это сейчас не так важно. — Ты где ночь целую шлялась? Действительно. Думаю о том же. — Ну, я… — Нет, я не понял. Гулять всю ночь она смело идёт, а сейчас заблеяла. Опускаю голову, поджимая губы. Нет, так я ничего не докажу. — Сказать нечего? — А сам-то где был? Два дня от тебя ни весточки! А тут нарисовался, не сотрешь. Мог бы приличия ради хотя бы позвонить. Вот где тебя черти носили? Он скрещивает руки на груди. — Ты стрелки-то не переводи. Повторяю его позу. — Нет уж, ты ответь. Прежде чем наезжать, сам для начала расскажи. — Я был у Кирилла. Довольна? В голове всплывает сегодняшнее число. Черт возьми, как я могла забыть… — А ты забыла и всё это время веселилась. Закусываю губу и молчу. — Ты Инне звонила? Тёте Саше? Маме? Нет, конечно. Анька, вот ты порой такая идиотка. Мозги хоть иногда включай. Зло усмехаюсь и бурчу: — Ну, конечно. Куда мне до вас… И ты у него несколько ночей пропадал, да? — Я был у тёти Саши. — Правда? Как же я могла забыть?.. Инна мне этого точно не простит… — Позвони ей. Она очень расстроена. И не делай так больше. *** В понедельник утром Женя уезжает рано, так что мне приходится вызвать такси. Слишком холодно для меня, чтобы идти пешком. Подвозит меня пожилой мужчина, очень веселый и разговорчивый. Но от него у меня быстро начинает болеть голова, так что я просто улыбаюсь, поглядывая в окно. Искренне благодарю его за приветливость и, естественно, плачу на пару монеток больше, чем положено. Может, у него все родные далеко, он один и ему не с кем поговорить. А так хоть настроение человеку поднять. В классе нет народа. На партах разбросаны учебные принадлежности, у каждого третьего валяется форма на стуле. Сейчас физра что ли?.. Выдыхаю, раздувая щеки. Переодеваюсь и с нехорошим предчувствием иду в спортзал. Терпеть не могу этот урок, что б вы знали. — Косулина! Опять опаздываешь? Сколько ж можно? А вот, собственно, одна из главных причин. — Здравствуйте, Глеб Викторович. Извините за опоздание. Можно войти? Он недовольно скрещивает руки на груди. — Проходи. Нехотя шаркаю в строй. — Так, сегодня играем в баскетбол. Мероян, ты пришёл без формы, значит, будешь судить. Косулина назначается капитаном первой команды. Все в унисон стонут. Я не исключение. Как можно понять, я не самый спортивный в классе человек. И в капитаны не гожусь. Надо, кстати, сказать, что только здесь я готова терпеть Соболева. Он всегда берёт на себя капитанство, не доверяя мне мяч, и мне нужно только делать вид, что я играю. Но не в этот раз. Соболева же нет! Оно-то хорошо, но, Боже мой, я не хочу играть. То и дело слышится из точки, где стоит учитель: — Косулина, веди мяч! Твою прародительницу! У тебя руки откуда растут? Или: — Кто-нибудь, налейте валерьянки! Нет, лучше просто налейте. Я не могу на это смотреть… А я не могу это терпеть! Но меня не спрашивают. К моменту построения я уже вся красная, полуживая. Я уже говорила, знаю, но позвольте я выскажу все свое отчаяние: Я НЕНАВИЖУ ФИЗРУ. И физрука. Но урок позади, можно спокойно жить дальше. До среды. Когда я прохожу кабинет директора, меня подзывает Дмитрий Иванович. Я с тяжёлым вздохом иду к нему, тайно надеясь, что он хочет просто поздороваться. Но увы… — Итак, я придумал тебе наказание. Ты будешь помогать нашему новенькому организатору с подготовкой новогоднего бала. Я узнал, ты ходишь на гитару, поёшь, танцуешь, пишешь стихи. И ты не любишь людей. Я думаю, ты понимаешь, что к чему? Едва не плачу. Он хмыкает. — Я чувствую твоё отношение к наказанию, и оно меня радует. Будь добра, перестань меня проклинать и сходи к завучам, там сидит Артём… Данилович. Ты должна его знать, он тоже ходит на гитару. О, а как же. Я его и до этого знала, представьте себе. Но работать с ним! Да ещё и за бесплатно… Никакого стимула, ей-богу. — Можешь идти. Косулина, и без глупостей. Я твою характеристику из прошлой школы от и до знаю. И номер мамы у меня есть. Вы бы меня номером брата пугали. Ему всё-таки ближе до меня. Влипла, так влипла! — А Соболеву вы что дали? Где он будет использовать свой талант всё портить кругом? Только учтите, его нельзя в ботанический сад, от его рожи цветы вянуть начинают. Дмитрий Иванович хмурится. — Соболев будет пахать, ибо я уверен, начал первым он. Ты продолжила, поэтому тоже наказана. А он пусть помогает библиотекарю стеллажи передвигать, пыль протирать и книги с должников трясти. Кстати, прямо сейчас он этим и занимается. — Так вот почему его на физре не было... — Иди, полка звонка нет. Скажешь Стародумову, что от меня, он поймёт. Учти, я буду проверять! Ну вот. Только я решила, что стану серой мышкой и никуда лезть не буду, меня снова поставили на первый план. Да еще этот Артём… Стучусь к завучам. — Войдите! Открываю дверь и чувствую, как холодок из открытой форточки по голым ногам пробегается. И почему я опять перед ним в одних шортах стою? — Здравствуйте, я от директора. Мне сказали, что я… должна помогать с организацией праздника. Новогоднего бала, если точнее. Артём невинно оглядывает меня с ног до головы. Невольно прикрываюсь руками. — Да, я в курсе. Значит, распишись в бланке за сегодняшнее число. Вздыхаю и делаю, как было сказано. — Отлично. Итак, твоё наказание будет длиться месяц. Приступаешь к работе уже завтра, после уроков, в четыре часа я жду тебя здесь, будем решать, что делать со сценарием. Праздник уже через три недели, нужно всё тщательно подготовить. И, я так думаю, к нам подключится ещё пара ребят, а пока ты свободна. Завтра я жду тебя в оптимистичном расположении духа. Фыркаю и тихо произношу, чтобы слышал только он: — Какое там, когда заставляют пахать в пик консультаций и пробников. Да ещё и с тобой… Он пишет на блокнотном листочке что-то и сует мне. — Я тебя больше не задерживаю. А я не желаю задерживаться. Иду в класс, беру одежду и возвращаюсь в раздевалку. К счастью, пустая, быстро переодеваюсь и, когда иду на урок, раскрываю его записку. Кривым, вполне пацанским почерком на весь листочек написано: «Только не ври сама себе, что не рада проводить со мной лишние пару часов. P.S. милые шортики. Тебе ОЧЕНЬ идут;)». И снова последнее слово остаётся за ним! Да ещё какое! Комкаю записку и бросаю её в урну. Мда, влипла я не по-детски. Ну, ничего. И не с такими сживались. Я ещё покажу ему… милые шортики. Если не молится перед выходом на работу, так начнёт. А если честно, в глубине души мне претит то, что придётся видеться с ним чаще. Я его не боюсь, просто он слишком хорошо меня понимает. Он читает меня, как открытую книгу. И мне это не нравится. Я хочу быть закрытой, скованной, чтобы никто меня не трогал. А с ним не получается. Я на уроках только об этом думаю. И когда уроки делаю, и когда готовлю. Даже когда с мамой разговариваю и тётей Сашей. Даже когда спрашиваю про Инну. Всё время. И мне кажется, ничего хорошего из этого не получится. Слишком много барьеров. Придуманных барьеров, да. Но я же даже если сильно захочу, то у меня нормальных отношений с парнями не получится. Возьмите хотя бы к примеру Соболева. Физрука. Жеку. Да ещё есть кое-кто. Я дикая, мне трудно находить общий язык с кем бы то ни было. А пока у меня есть время до завтра, я читаю по пятому, если не десятому, кругу всё, что попадается под руку: стихи, сказки, рассказы, биографии поэтов и писателей, сравнивая их характеры со своим. Жизнь любого великого человека начинается с трудностей. Кто-то борется с ними стойко, кто-то вовсе не замечает. И я среди них чувствую себя тонюсенькой осиной, которая от малейшего дуновения ветра может переломиться пополам. Да что там! Сколько раз ломалась. И сейчас кое-как перебинтована, перевязана, перекроена. И сколько раз ещё буду. Но жизнь из того и состоит, один переломный момент следует за другим, выстраивая определённые качества в человеке. Как лесенку. У кого-то шаткую, а у кого-то прочную, на века. Придётся брать молоток и самой строить. Пару раз попаду по рукам, зато в следующий раз буду осторожнее и умнее. Иначе получится, что ничего не получится. Артём сейчас, наверное, ходит по школе, престранно улыбаясь и думая, что же мне поручить. Пусть поручит не лезть не в свое дело, я даже не обижусь. Посижу в стороночке, притворюсь дурочкой, а, может, и притворяться не придётся. Лишь бы не заставлял где-то петь и танцевать. Жеке я ничего не говорю. Соврала про консультации, он проверять не станет. Ни к чему ему знать. Пусть спит спокойно и между делом общается с Артёмом. Я ворочаюсь с бока на бок, понимая, что уже неделю не могу уснуть. Включаю музыку и закрываю глаза, прислушиваясь к голосу Сергея Приказчикова: — Летели в голову недели, годы. И мои пароходы шли под воду. Переходы, тонкий лёд. И в курсе весь лестничный пролёт. Все поезда уходят в бесконечный путь, А я останусь тут. Я сотый год не могу уснуть. Я сосчитал всех птиц вокруг. А мне бы иметь не золото, но медь. А мне бы трек допеть, не о тебе, И в полном баке бенза — Это твоя искра, и мы на воздух взлетаем. И больше нечего сказать. Ты только не смотри в глаза. Просто иди вперед, А я пойду назад. (1) — Пицца, Назад.