Просто друзья

POV.Артём Визги стихают. Неужели они ушли? Наконец-то. Я потягиваюсь, чувствуя резкую боль в ноге, но также её игнорируя. Илюхе сейчас намного хуже, но он преспокойно ходит, даже не жалуется. Вот так ирония: хочешь помочь, а в итоге сам же получаешь по полной. Насколько я понял, его улучшенному самочувствию способствуют ухаживания Аси. Ещё бы, как тут не казаться сильным и безразличным, когда дама твоего сердца с сочувственно-сердитым лицом обрабатывает твои царапинки и ссадины. А мне вот даже в кайф строить из себя раненого на поле боя. Я поворачиваю голову и натыкаюсь на строгий взгляд Федора. И почему мне кажется, будто это Женя вселился в игрушку? Похоже, пора завязывать с сиделками допоздна. Надо начать высыпаться. Для успокоения совести, я беру лисёнка в руки и заверяю его: — Обещаю её не обижать. Как бы она меня не обидела! Она может. Глупый Рыжик. Дожил, разговариваю с игрушками. Все мозги в дороге протряс. Пока я размышляю над тем, как лучше распределить время для репетиций, в дверь начинают ломиться. Ни минуты личной жизни. — Можно войти? По голосу я уже знаю, что это Снежана. — Доброе утро. Тебе звонили. Она отдаёт мне мой телефон и, мельком улыбнувшись, уходит. Я проверяю пропущенные. Как назло, в комнате нет розеток. Так что на зарядку свои гаджеты мы ставили в гостиной. За ночь от Оли пришло три сообщения, а от мамы я получил четыре звонка. Последний был пять минут назад. Я бы мог притвориться, что меня не охватила паника, но мои дрожащие руки, нажимающие на вызов кучу раз, скажут об обратном. За восемь гудков я успеваю сгрызть один ноготь. — Неужели, ты проснулся. Как там спится, спокойно? Пока мы с мамой здесь ухаживаем за папой, кое-кто в своё удовольствие отдыхает. Голос сестры, как всегда по самому сердцу. — Мама звонила мне. Где она? — Это не мама звонила, оболтус. А я. Она от папы вообще не отходит. Он хочет тебя увидеть. Ему совсем плохо. Звонок обрывается. Я тупо смотрю на экран телефона. «Ему совсем плохо». Разве можно сказать об этом так легко? Словно все ждали этого, как само собой разумеющееся. Мне нужно поговорить с мамой. От сестры я точно не добьюсь полезной информации. Да и чёрт с ней. Главное, папе сейчас нужна моя поддержка. Последнее время я подозревал, что рано или поздно это произойдет. Чего мы боимся больше всего, с тем нам и приходится вести борьбу. К сожалению, не всегда мы одерживаем верх. Я набираю номер дяди. — Да? Улыбаюсь и потираю лицо рукой, борясь с тяжестью на душе. — Данил, мне надо домой. Минута молчания. Ему тоже нелегко. Это его единственный брат, пусть и не родной. — Я знаю. Тём, если хочешь, я сегодня же договорюсь, езжай, мы разберёмся. Я усмехаюсь, играя с Фёдором. — И Лизе нужна помощь. Помоги мне, пожалуйста. А я вам с Варей куплю путёвки в знак благодарности. Вы так их хотели… — Тёма, не говори ерунды. Какие путёвки? Езжай сегодня же вечером к семье. Я улажу вопросы с конкурсом. Лиза поймёт, если ты поговоришь с ней сегодня же. И, ещё… Обычно, когда он так замолкает, это означает, что он готовит себя и собеседника к сложной просьбе. — Говори уже. Тяжёлый вздох. — Сам понимаешь, без этого никак. Когда соберёшься в больницу, позвони Марье. Нельзя, чтобы она не знала. Я едва не стону. Как я мог забыть про любимую дочурку папы? Точно все мозги вытряс. — Да, конечно, я позвоню. Будем поддерживать друг друга в этом стервятнике. Данил громко цокает языком и, кажется, стучит кулаком по столу. — Не преувеличивай. Кроме твоей сестры тебе не от кого ждать безразличия. Я смеюсь. — Или, напротив, неприязни. Как только на их территорию войдёт Марья, мама станет похожа на свою дочь. Они ж нас склюют. — Как ты их любишь… Решай, когда поедешь и скажи мне. До вечера мне нужно успеть составить расписание конкурсов во всех номинациях, включив в список резервные дни принятия заявок. Чтобы разобраться с этим, мне приходится делать кучу звонков, делать пометки в блокноте, отвечать на вопросы и заранее подавать заявки на нашу группу. С выступлением мы определились ещё на прошлой неделе. Расчерчивать ватман на разноцветные столбцы и строчки мне помогает Снежана. А к этой особе у меня куча вопросов. — Скажи мне, дорогая, зачем ты сюда приехала? Она, как всегда, приподнимает уголок губ, изображая всезнающую и даже снисходительную улыбку. — Дорогой, тебе-то чего бояться? От её тона мне становится не по себе. — А кому тогда? Она отстраняется назад, рассматривая линии. — Я по личным делам приехала в город и вообще бы здесь не оказалась, если бы подруга не позвонила с просьбой о подмене. Хочешь верь, хочешь нет, хочешь — считай это судьбой. Да и вообще, я заметила, вы с Лизой совсем не по тому пути пошли. Как ты спор выигрывать вообще собираешься? Я откладываю фломастеры. — Как-нибудь. — Ага, тешь себя. У вас ничего не поменялось, ты хоть это понимаешь? Ты-то знаешь, что спор заключил, а она-то нет. Ты её до сих пор не соблазнил! Делай уже что-то! Мой совет: ревность — лучший стимулятор собственнических чувств. Я ненавижу, когда она так делает. Подкидывает идеи, которыми я, конечно же, воспользуюсь. Но глупый Рыжик совсем не похожа на ту, которая будет бороться за своё счастье. Хм, осталось двенадцать дней. Что должно произойти за это время, чтобы она призналась мне? Я обращаю свой вопрос во взгляде на Снежану. Но она качает головой, широко ухмыляясь. — И не мечтай, дату окончания спора не передвину. Давай, дерзай! Или я могу помочь… Я плюю на пальцы, складывая пальцы фигушкой. — Вот тебе! Сам разберусь. — А что это ты как категоричен? Сам ведь не так давно просил побыть твоей лже-девушкой. — Это было до тех пор, пока мы не заключили спор. А получать помощь от врага, это уже совсем не для меня. Снежана хмыкает. Её улыбка меня бесит. Серьёзно. Что она опять задумала? — Мне же лучше. Кстати, мне какой с этого всего прок? Я мечтательно вздыхаю. — Если всё получится, я на радостях задарю тебя подарками. Она вздыхает как-то печально, низко опуская плечи. — Найди мне парня лучше, а. Я вскидываю брови и удивлённо смотрю на неё. Где-то в коридоре слышится возглас парней, напрямую к на мне относящийся: — Ну нихрена себе заявочка! Точно. Наша снежная королева тает в одиночестве? — Дорогая, а мой сосед по квартире уже не катит? Она меняется в лице. Упс. Кажется, я задел её за живое. — Твой сосед, конечно, не может не нравиться мне, но я бы предпочла особь поспокойнее. Хочется тишины и понимания. О-ля-ля. Хандра в собственном соку, или в соку постоянного одиночества. Несколько я знаю, парни всегда обходились со Снежей плохо. Из-за внешности блондинки с длинными ногами, все считают её предметом для игр, будто она не человек, а его шаблон. Она сама, как наивная, ведётся на каждое предложение. Уж не знаю, доходит ли вопрос до постели, но так быть точно не должно. Я вздыхаю, рисуя цветочек в уголке ватмана. — А ты можешь найти новое сердце для папы? Я был бы очень признателен. Она улыбается и морщит нос. — Я думаю, оба случая обречены. Мне правда очень жаль, что здоровье твоего отца так сильно ухудшилось. Вы всегда были так близки… Я бы хотела помочь, но, вероятно, я бессильна, как и вы же. — Просто пригляди за Лизой, пока меня не будет. Я уеду вечером, вернусь через несколько дней. Соболев что-то задумал. Не хочу показаться двинутым, помешанным, но он мне доверия не внушает. — Я сюда не для того пришла. Лучше я пригляжу за самим Соболевым. Или я правда двинутый и помешанный, или она что-то выдумала. Я давно её знаю. После того, как она рассталась с моим другом, в её взгляде словно что-то загорелось. И вообще стала стервой до всего, что не относится к сердечным делам. Иногда мне кажется, что она моя сестра, за которой мне нужно приглядывать. И я даже готов её защищать. Мы заканчиваем с расчерчиванием и переходим к записи. Четыре этапа конкурса распределяем по неделям, на каждую пятницу, среду и четверг. Под каждой датой мы оставляет пояснения для ребят, кто и когда выступает. Резервные дни ставим в самый конец, помечая разными цветами квадратики под датами, также для разных номинаций. Кропотливая мыслительная работа помогает мне ненадолго отвлечься. Но лишь на два часа. Мы вешаем в коридоре ватман и решаем сходить на прогулку. Первые дни марта радуют нас теплом. Далеко в неизвестном городе не уйдёшь, так что мы ограничиваемся беседкой во дворе. Тропинка из красного кирпича частично покрыта льдом и снегом, отчего подошва скользит. Я несколько раз ловлю Снежану под руку, но в итоге сам не справляюсь с равновесием и со всей силы шлепаюсь на пятую точку. Боль в ноге даёт о себе знать, и я уже не стесняюсь, выкрикивая маты. Снежа вскрикивает, вскидывая руки: — Артём! Я секунд десять молчу. Просто дышу, концентрирую внимание на том, где именно болит. Оля однажды сломала левую руку, когда играла в гонки с подругами на катке. Ей было лет 14, и она рыдала буквально от каждого касания, хотя сейчас даже не пискнула бы. Не то, что бы я собираюсь точно также лить слёзы, но приятного мало. Смотрю на перепуганную Снежану и улыбаюсь. — Ну, как, я похож на снежного ангела? Она закатывает глаза, пиная меня в бок. Возмущённо стону. — Подними меня. Нет, лучше не трогай. Я сам. Или не сам… Подняться оказалось проблематично. Но девушка хватает меня за капюшон и резким движением заставляет сесть, после чего берёт под локоть и поднимает на ноги. — Спасибо. Боже, что за напасти. — Ты хоть можешь идти-то? — Да хоть прыгать! И я, конечно же, начинаю скакать. И что происходит? Я снова падаю! Тадам! Не ожидали? — Артём, мать твою, прекрати! На этот раз я встаю сам. — Ох, ты права, достаточно. Моя ж… Мы садимся на скамейку, а у меня такое ощущение, будто нога отнялась. — Бедная Лиза. Ей с тобой так долго мучиться. — Мы стоим друг друга в этом плане. — Мне кажется, этот спор бессмысленный. Серьёзно, что он тебе даст? Я внимательно смотрю на Снежану. Она откинулась на перила, сложила руки на живот. Вот стерва стервой, а стоит сблизиться — она очень хороший и интересный человек. Иногда, правда, хочется её придушить из-за выходок. — Не поверишь, поиграться с ней хочу. А что ещё делать? Она так забавно ведётся на мои провокации, знаешь. И пусть полон иронии и сарказма, а раздражения хоть отбавляй, я и сам точно не помню ответ на этот вопрос. Но тут уже дело принципа. Спор есть спор. — Ты идиот? Я потираю поющий о боли зад и шумно вздыхаю. Что я должен был ответить на очевидный факт? — Есть немного. Или много… Снеж, не знаю я. Просто она уже надоела с этими своими заморочками. Вот получу я свои желанные три слова, тогда и посмотрим, что делать будем. Она только хмыкает. Если до 14 марта Рыжик не сознается мне, я все ей выскажу. И испорчу окончательно, естественно. Глупый спор, глупые условия. Снежана долго смотрит куда-то в снег и вдруг выдаёт: — Артём, ты когда свои письма заберешь? Я моргаю. — Какие письма? Она закатывает глаза. — Те, что ты писал для своей любимой. С признаниями. Когда ты уже реализуешь всё, что ты там написал? Оу, письма… Я писал их ещё в те дни, когда попросил Снежу помочь заставить эту особу ревновать. С подробными инструкциями, объяснениями и прочим. Я думал, моя первая затея поможет. Я собирался рассказать всё Лизе и отдать ей записки. Они ведь могут ещё пригодиться. — Да пусть у тебя лежат. Потом что-нибудь сделаем с ними. Но не потеряй, они очень важны! Там всё для неё. Снежана понимающе кивает. — Хорошо. Так что ты там про Лизу и спор говорил? — Она мне надоела, честное слово. Надоела… Отчаяния мне не занимать. Сердце в груди сжимается, когда я вспоминаю о всех моментах, связанных с Лизой. — Я к ней тянусь, она от меня убегает. Я хочу ей сказать, какая она красивая, а она нос воротит. Я её обнять хочу, а она щетинится. Сама тянется за поцелуем, и сам же друзьями нас называет. И, самое интересное, я её послать не могу. Мне нравится то, как она краснеет, когда я над ней смеюсь. Как злится, когда издеваюсь. Как улыбается, когда смешу. Мне нравится её реакция, когда я её касаюсь. Вот встретил же на свою голову, а… Снежана смеряет меня тяжёлым взглядом. — Ты тоже не одуванчик. Знаешь, я всё думала, что это за Лиза такая. Что в ней особенного? Но теперь я понимаю, что её загадка и тебя пленяет. Может, мне тоже стать загадочной? Она мотает на нос кончик хвоста, улыбаясь. Я смеюсь и легонько стукаю указательным пальцем по её макушке. — Вот здесь тебе загадки не хватает. Хотя твоё умение притворяться дурочкой очень эффектное. Научишь? Она хлопает ресницами, склоняя голову. — Артём, тебе природой дано это умение. Не переживай. Эх, и почему меня окружают одни язвы. *** Я делаю ещё тысячу звонков домой. Меня начинает уже раздражать, что всякий раз я слышу голос Оли. В конце концов, я отправляю смс: «Скажи маме, что я приеду через несколько дней. Просто передай ей. И пусть она позвонит, когда не будет занята. Мне нужно с ней поговорить». В ответ я получаю ничего не обещающее «Ок» и точку, которая кажется мне очень жирной. Позже, когда мы уже возвращаемся в дом, моё бедро отдаёт сильной болью при ходьбе. Я проверяю в ванной и обнаруживаю внушительную припухлость. Чтобы узнать точно ли это ушиб, мне нужно в больницу, так что сегодня вечером я точно не смогу поехать домой. Это уже даже не смешно. За помощью я обращаюсь к Данилу. Он отзывается и соглашается подвезти на машине своего сына. Я встречаю его у крыльца, когда к обочине подъезжает красная Kia Rio. Плетусь к ней, как только могу. В салоне тепло, пахнет кожей и сигаретами. Я закрываю за собой дверь и хмыкаю, растягивая губы в насмешливой улыбке. — Курите? Как вам не стыдно. Данил снисходительно смотрит на меня, поправляя свой серый шарф и пальто. Где-то в карманах у него должны быть тёмные замшевые перчатки. — Как ты так умудрился, а? Вас, похоже, ни на день оставить нельзя. Я лишь ухмыляюсь, ведь это он ещё о вчерашнем случае с гитарами не знает. — Мне что же, теперь нельзя и прогуляться? — Как я заметил, нет. Если сейчас выяснится, что у тебя перелом, ты домой коробочкой будешь выслан. Клянусь тебе. Чтобы завтра я уже вечером и не слышал твоего голоса в гостевом домике. И хоть я уже знаю, что поеду только послезавтра, спрашиваю: — А почему не утром? — Утром ты будешь с Лизой на конкурсе. Вам предстоит пройти «Визитную карточку». Они уже скоро вернутся со школы, так что у вас есть всё оставшееся время на размышления. Песню спойте, стих прочитайте, станцуйте. Слушай, мне ли тебе рассказывать? Кто у нас организатор в школе? Хлопаю в ладоши. — Отлично. А почему на утро перенесли? — Ты лучше спроси, почему на завтра, хотя должны были сегодня вечером. Но нам же на руку, больше времени на подготовку. Да и вам с Ильей нет смысла переживать, вы всё равно вне конкурса, как поддержка для девчонок. Дай всем объявление. Я представляю, что начнётся, но что поделаешь. Нас, как всегда, предупреждают последними. Пристегиваю ремень, пытаясь принять наиболее удобное положение. Хотя куда там. Я пытаюсь разобраться в петляющих улицах. Пока мы стоим на светофорах, запоминаю приметные белые и бронзовые памятники, серые парки, красочные магазины, величественные здания администраций, каменные фонтаны, даже красную плитку на дорожках, так гармонирующую со всем окружением. Лишь бы не думать о надвигающихся тучах. И это я сейчас не о погоде. Возле одной из школ, я замечаю наших ребят. Карина что-то кричит, снимая происходящее на камеру, а Лиза только улыбается, закатывает глаза и прячет лицо, когда подруга пытается запечатлеть её. Кудрявые волосы выбились из бордовой шапки с помпоном, щеки раскраснелись. Глупый рыжик. Внезапно Карина перестаёт смеяться и тянет её за рукав. Они обе смотрят на машину, замечая моё довольное лицо в окне. Я машу им, но в эту секунду светофор загорается зелёным и мы уезжаем. А что это они на меня, как на врага смотрят? Данил молчит, стучит пальцем по рулю и всё же задаёт свои вопросы: — А что это у вас с Лизой такое происходит? Я едва не смеюсь в голос. Какие мы робкие. — Да ничего особенного. А что? Он приподнимает бровь. — Девочка, значит, страдает, а для тебя ничего особенного? Ну и куда делась тактичность дяди? Так, стоп. Что значит, страдает? — А сейчас подробнее. — Она сама мне призналась, что пыталась поговорить с тобой, но ничего не получилось. Я потираю подбородок, задумчиво спрашивая: — Да? И что? Он пожимает плечами, останавливаясь перед зеброй и пропуская даму с ребёнком. — По ней было видно, что она очень подавлена. И даже в какой-то степени зла. Говорит, не получилось и всё. Тупик. А кто нас в него завёл? Глупый рыжик и меня глупым скоро сделает. — Смотри, там тоже тупик. Объезжай. Данил сворачивает, избегая вынужденной остановки. А мне вот куда сбежать? *** POV.Лиза Я верчу головой, разглядывая то прохожих, то важные многоэтажки. В большинстве своём здесь преобладают цвета красного кирпича, бронзы, местами проскакивает серый и чёрный. Попадаются и смелые забегаловки кричащих жёлтых тонов, бутики ослепительно белого цвета, сувенирные лавки, собравшие на свои стены все существующие краски. Но это настолько гармонирует друг с другом, что можно только подивиться. Меня пленяют парки и скверы. Эта так красиво: зелёные деревья, выкошенная трава, цветы посреди серого асфальта, уютные деревянные лавочки, поющие птички, прохожие с детьми, подростки на роликах. Пейзаж поэтичен, как в качественном кино. Только без камер. Хотя, насчёт последнего я бы поспорила. Карина правда решила начать вести блог в интернете. А я что? Мне не жалко. Но самое страшное, она постоянно пытается задействовать меня в кадре, это явно лишнее. Она вздыхает, хмурится, обижается, всё время приговаривая: — Вот стану я без тебя знаменитой! На что я откровенно и искренне смеюсь: — Вот как раз без меня ты и прославишься. Я своим лицом всех фанатов тебе распугаю. — Ой, надоела. Ты хотя бы фотографируй, снимай на телефон. Пусть будет, что вспомнить. Я смотрю на неё, как на ребёнка. — Зачем? Мы что, на море? Или в другой стране? Зачем фотографировать? — Ты что-о-о! Как ты можешь! Это же твой первый опыт, ты впервые поехала на конкурс. А что, если это начало твоего забега по городам России? Вот станешь знаменитой, тебя спросят, где ты побывала впервые, а ты и не вспомнишь, потому что фоток не будет! Я заливисто смеюсь, не имея ни желания, ни возможности бороться с весельем. Какая же она забавная, наша Ася. — Ой, куда вас понесло. Вот если так сильно надо будет, я у тебя попрошу. И видео, и снимки, блоггер ты наш всеведающий. Она гордо отводит голову, направляя камеру в спину наших временных друзей. — Обойдёшься. Я фыркаю. — Ой, мне же лучше. Она ничего мне не отвечает, и я упорно молчу. Да не стану я знаменитой. Ещё чего! Эта память мне не нужна. Подумаешь, первый конкурс спустя столько лет. Ничего примечательного. И нечего дуться. А-а-а, я ееё прибью! — Ладно! Сделаю я эти фотографии. Она мгновенно оживает. — Да, правильно! Я пытаюсь мягко отвернуть её камеру от себя, но одновременно с этим копаться в сумке не очень удобно. Поэтому я отворачиваюсь. Рука ползет всё глубже, а телефона она не находит… Вот расчёска, конфеты, паспорт, ручка, яблоко, духи, блокнот, запасные носки, перчатки, футляр для очков. Рюкзак будто полон, но в то же время совершенно пуст. Телефона-то в нём нет. Я не хочу поднимать панику раньше времени. — Если это то, о чём я думаю, то давай без истерик. Ты снимала его с зарядки? Я качаю головой, даже не решаясь в ней копаться. Бессмысленно. — Не помню. Он всегда со мной. Я чисто рефлекторно его беру в руку. — Я позвоню Илье и спрошу. Мы недалеко отошли, можем вернуться и забрать. Мы шли на автобусную остановку, где нам предстояло ждать ещё полчаса. Но возвращаться всё равно не хотелось. — Позвони. Если он там, пусть лежит. Карина показывает кулак и прикладывает к уху телефон. В следующую секунду её лицо озаряется улыбкой. Ой, как мы светимся при разговоре с другом. — Привет, да, это я. Слушай, ты не занят? Можешь посмотреть в гостиной Лизин телефон? Да, в синем чехле. На зарядке? Уф! Слава богу. Мы сейчас за ним придём. Она отключается и тянет лыбу до самых ушей. — Он сказал, что будет ждать меня… Не могу сдержать смех от услышанного. Прижимаю ладони к животу, прерывисто выпуская пары холодного воздуха. Подруга смотрит на меня, и от её взгляда я смеюсь ещё больше. Её лицо краснеет. Она понимает, что ляпнула и всячески это игнорирует. Пытаясь заглушить мои истерии, она кричит нашим сопровождающим: — Ребята, когда автобус? Дима разворачивается и отвечает ей, что через двадцать минут. Тут он смотрит на меня и приподнимает бровь. — Что это с ней. Карина натянуто улыбается, что вводит меня в полнейшую прострацию, и уводит в обратную сторону к домику. — У неё приступ. Она лекарство забыла, сейчас вернёмся. Мы быстро. Если с ума сходят не так, то я не знаю, что это вообще. *** — Лиза, необязательно было так смеяться. Если тебе стало плохо, ты бы мне на ушко шепнула. Теперь все думают, что ты на таблетках. Я грозно хмыкаю, поправляя бордовый шарф и шапку. — Интересно, и по чьей же вине они теперь так думают? И вообще, у меня не было шансов сдержаться. Ещё немного и ты взлетела бы на крыльях любви. Наша пташка ерошит перышки. Моя прямолинейность бьёт её по живому, а кулак подруги, в свою очередь, по моей голове. Я с улыбкой морщусь. — Ты что такое несёшь! Мы просто друзья! Я мысленно насмехаюсь, хотя для конспирации приходится лишь мирно улыбаться. — Конечно, я про дружескую любовь и говорила. Он же так по-дружески тогда поцеловал тебя, когда ты ему голую грудь обрабатывала. Ой, прям позавидовать такой дружбе можно. Я мечтательно и уж больно восхищённо вздыхаю, прикладывая ладони к груди. За что получаю по голове второй раз. — Лиза! А вы с Артёмом, я посмотрю, себя как друзья ведете, ага. Я слышала, вы в пустой комнате совсем не дружеские темы ведете. Так сказать, общий язык находите. Её сощуренный взгляд и ехидная улыбка заставляют меня улыбнуться ещё шире. Что за бестактность, что за намеки! Мне нравится. Она ниже меня на пару сантиметров, поэтому её лоб доходит мне лишь до носа. Я не придумываю ничего лучше, кроме как сделать так: хватаю её локтем за шею, снимаю шапку и взлохмачиваю волосы. Она безуспешно пытается вырваться и угрожает мне выложить всё видео со мной без редактирования в интернет. Аргумент, но я не ведусь. — Знаешь, чем больше мы с тобой дружим, тем сильнее мне хочется назвать тебя Асей. Она перестаёт сопротивляться и выравнивает дыхание. — Читала Тургенева? Я ухмыляюсь. — Естественно. Может, у твоего характера и поведения тоже есть какая-то тайна? Я чего-то не знаю? Она окончательно сдаётся, покорно следует за мной. Я выпускаю её, возвращая зелёную шапку на место. — Может, и не знаешь. Пошли быстрее, опоздаем же! У самого домика, на кирпичной тропинке, местами укрытой мутным льдом и снегом, я поскальзываюсь. На чисто рефлекторном уровне хватаюсь за Карину, которая, к моему удивлению, устояла на месте. Она визгом предупреждает меня о гололёде, оглушая на оба уха сразу. — Тихо ты, я не глухая. Во всяком случае, не была. Секунду назад. — Ты меня чуть не убила! Я выразительно смотрю на неё, поджимая губы. — Ага. А жаль. Чуть-чуть не хватило. Она возмущённо задыхается и принимается лупить меня своими ручонками, но мне смешно. Но нашу перебранку прерывает вскрик, рассёкший воздух и моё сердце надвое. — Артём! И тишина словно ураган проносится мимо нас и тут же рассасывается. Я хватаю Карину за руку и бегу за дом, откуда донёсся голос Снежаны. Но на повороте ноги подруги скользят по снегу, и мы обе оказываемся в сугробе. Я негромко стону, выныривая из него, и хнычу. — Ах ты ж пингвин в горнолыжном костюме. Аська, что ты наделала. Как мы в школу в таком виде пойдём? — Смотри! Ей хоть бы что! Я поворачиваю голову в указанном направлении и замираю. Перед нами беседка. А перед ней — Снежана, тянущая на себя Артёма. Похоже, он вляпался в то же, что и мы — в снег. Он еле тащит свою физиономию на лавочку, постанывая и посмеиваясь. Я выбираюсь из снега и быстро толкаю Карину за поворот, чтобы нас не заметили. Я не любитель подслушивать, но когда ты слышишь своё имя в чьём-то разговоре, невольно просыпается любопытство. — Бедная Лиза. Ей с тобой так долго мучиться. — Мы стоим друг друга в этом плане. — Мне кажется, этот спор бессмысленный. Серьёзно, что он тебе даст? Я краем глаза вижу, как Карина открывает рот в вопросе, но быстро стучу по её нижней челюсти, возвращая её на место. Но мою бы кто вернул… — Не поверишь, поиграться с ней хочу. А что ещё делать? Она так забавно ведётся на мои провокации, знаешь. Он ухмыляется, и я чувствую, как этот взгляд прожигает мою душу. Снежана смотрит на него сверху вниз, констатируя: — Ты идиот. Он кивает, прищуриваясь. Как же я с ней согласна. — Есть немного. Или много… Снеж, не знаю я. Просто она уже надоела с этими своими заморочками. Вот получу я свои желанные три слова, тогда и посмотрим, что делать будем. Ну, в принципе, чего я ещё ожидала? Глупо было надеяться на то, что те слова, услышанные мной в благотворительный вечер, окажутся поняты не с той стороны. Очень глупо. Как это тяжело держать в себе, когда надежды рушатся. Но чёрта с два я покажу это ему. — Артём, ты когда свои письма заберёшь? — Какие письма? — Те, что ты писал для своей любимой. С признаниями. Когда ты уже реализуешь всё, что ты там написал? А это ещё что за? Ну, всё, прощай здоровый сон. У него есть какая-то любимая, которой он пишет письма. А так всё хорошо начиналось. Я планировала закатить ему истерику и выгнать из своей жизни. Так сказать, ты козёл, иди домой. Но, видимо, у судьбы на это другие планы. — Да пусть у тебя лежат. Потом что-нибудь сделаем с ними. Но не потеряй, они очень важны! Там всё для неё. Снежана кивает, разглядывая ногти. — Хорошо. Так что ты там про Лизу и спор говорил? — Она мне надоела, честное слово. Надоела… Именно на этой ноте Карина тащит меня за руку. Она зла, как туча, глядишь, вот-вот начнёт метать молнии. И хорошо бы в Арт1ма, а не Илью. Знаете, чужое горе (хотя у меня и не горе вовсе) ложится на собственное в два раза тяжелее. И тогда ты начинаешь рушить всё, что попадается тебе под руку. Так что мы обе идём, держа друг друга за и в руках. — Как он… Это вообще что… Да я бы его… А что ты молчишь?! Я лишь моргаю. А что я, действительно, молчу? Нужно что-то срочно сказать. — Ещё пять минут и мы пропустим наш автобус. Предлагаю пойти за ним прямо сейчас. Она смотри на меня как-то обречённо. Нет, подруга, не надо заносить меня в список сумасшедших. Поздно. — Идём, идём. Она следует за мной, думая, возможно, что я ослепла от боли. Честно? Больно. Очень. Но в то же время он мне никаких обещаний не давал. Всё остальное — мои проблемы. Я слишком умна (или все же глупа), чтобы вестись на подобные игры. Знаете, что самое забавное? Мы ушли, а телефон-то так и не забрали. *** — И что? Он так и сказал? Я вздыхаю, хотя, по правде говоря, воздуха не хватает. Чтобы не пропустит автобус, нам приходится бежать, сломя голову. А у этой ещё силы на расспросы есть. — Ага. Ты и сама слышала, зачем мне врать. В пятидесяти метрах я останавливаюсь. — Уф, всё, хватит. Вон они, ещё стоят. — Я же говорила тогда, что тебя что-то расстроило! Почему ты ничего мне не сказала? Именно поэтому. Карина хороший, отзывчивый человек с причудами, которого я не хочу нагружать лишними заботами, и, конечно, отвечать на вопросы. Она считает меня слабой, впечатлительной и ранимой, в чём права, но мне не нравится чувствовать себя таким человеком. И не хочу выслушивать сочувственные слова. — Я же сейчас тебе всё рассказала. Слушай, я не хочу эту тему мусолить. Она машет руками, злобно корча лицо. — Ты собираешься просто так сидеть и играть по их правилам? Ну уж нет! — А я что я должна делать? Сказать ему, что я всё слышала? — Нет, конечно! Ты же мне сама рассказывала, как отомстила Роме и Насте за все их проделки. Ты можешь подумать такую вещь, от которой Артём ещё настрадается. Недоверчиво смотрю на подругу. — Мне казалось, это я кровожадная. Допустим, я тогда и правда здорово отомстила, до сих пор мне приходится их избегать. Но сейчас… — Никаких но! Ты отомстишь! Я не дам тебе сложить ручонки и промолчать. Подгони игру под себя! Они же не знают, что ты всё слышала. Дважды. Я вздыхаю, но задумываюсь. — А как я это сделаю? Мы переглядываемся, и одна и та же мысль срывается с наших языков: — Письма! Карина хлопает в ладоши. — Да! Мы залезем в шкафчик с вещами Снежаны и найдём эти письма. А дальше плясать будет от написанного в них. Узнаем, кто эта девушка. — Я пока не совсем понимаю зачем, но не слишком ли это? — Они в твоей душе роются, а ты за вещи переживаешь?! — Ладно, подумаем об этом, когда вернёмся. А сейчас нас ждут. Мы ускоряем шаг. Я не уверена, что хватит пороху на какие-то авантюры. Но, серьёзно, что они возомнили о себе? Встречайте, соседи на тропе войны! Ах-хах. Господи… *** Школа представляет собой двухэтажное здание, достаточно больших размеров. Цвет её сливается с остальной частью города: коричнево-красный. Двор огорожен высоким забором бордового цвета, исписанным баллончиками белой краски разными неприличными выражениями. Миленько так. Ну, мы посмотрели. Можно обратно идти? Ага, конечно. Нас ведут в саму школу. Варвара Александровна обещала встретить всю группу и развести по кабинетам. Благо, Ася будет со мной, несмотря на то, что учимся мы в параллельных классах. К нам же попал Соболев. Мне начинается нравится эта игра. Серьёзно. Этот чудик везде. Я молчу про его сестру, из-за которой мне уже вторую ночь подряд снится мой брат в одних трусах, поскольку после свадьбы она забирает у него всё, что только есть. Даже гитару не оставляет. Нас призывают к тишине уже у самой раздевалки. Пять минут мы тратим на то, чтобы снять верхнюю одежду и пооглядываться по сторонам. Всё, как и везде: стойка сторожа с мониторами и металлоискателем, техперсонал, разгуливающий по коридорам со шваброй, фотографии учителей года и учеников медалистов прямо напротив входа, план эвакуации и огромные настенные часы, отстающие на три минуты. Удивительно, сколько всего можно заметить за одну минуту. К нам подходят Варвара Александровна и какая-то женщина, смутно знакомая мне… Я хватаюсь за руку Карины, мысленно матюкаясь. Эта же та женщина с ДК! Только она чуть выше и волосы темнее… Господи, на почему ты вечно швыряешь меня в стервятники? — Ребята, это Ирина Сергеевна, директор данного учебного заведения. Её сестра, Алина Сергеевна, работает в Доме культуры, с ней вы уже знакомы. Строгий взгляд предназначен мне. Я медленно выдыхаю. Карина шепчет мне на ухо: — Ты тоже сначала не так подумала? Я лишь киваю. Опустим подробности напутственных и приветственных слов. Самое главное испытание на сегодняшний день приходится на другую часть ситуации… Когда мы вваливаемся в чужой класс, прямо на середине урока математики. Математика в нашей школе — это что-то среднее между английским и химией: предмет даётся, а учитель хуё… трудный. Здесь же, похоже, всё на «ху». Начнём с того, что преподаватель — мужчина, с тёмной шевелюрой, высокий, в тёмном костюме и с галстуком. Я невольно приглаживаю свою юбку-карандаш. Карина заставила меня надеть к ней белую блузку и зачем-то брошь. Самое интересное, после наших недавних заплывов под снегом мы полностью мокрые. Кончики пальцев на ногах до сих пор не чувствую. Спасибо хоть колготки целыми остались. — Здрасти, студенты по обмену. Он только первую фразу сказал, а я уже поняла, что ничего доброго нам не ждать. — Здравствуйте. Мы можем пройти в… класс? Подруга осекается, когда пересекается взглядами с местной фауной. А они тут в одной цветовой гамме с нами. За исключением лиц, наши-то красные. — Идите за последние парты, чтобы нам не мешать. О, нас кидают подальше ото всех. Изгои, не иначе. То, что надо! Мы толкаем Валю вперёд и быстро приходим на места. Достаём свои тетради, ручки, учебники (благо наши наставники позаботились о совпадение обучающих программ) и просто смотрим на доску. Урок продолжается, как ни в чём не бывало. Но так нам сначала лишь кажется. Через десять минут я чувствую, что кто-то упорно доскребывается до Валентина. Он не подает вида и молчит, записывая за учителем. Так, как он сидит за партой один, свободный стул сплошь покрыт бумажками. Какое ребячество. Валя не расстраивается. Когда его тетрадь заканчивается, он берёт один из свёрнутых записок и продолжает писать на чистой стороне. Вот это я понимаю приспособленность. Я негромко смеюсь, за что получаю по ноге от Карины. Она смотрит на меня и шипит: — Ты что делаешь? Хватит на него смотреть. Я игнорирую, выполняя умножение трехзначных чисел в столбик и улыбаясь. В конце урока нам задают домашку. Я не записываю. Кто её проверять будет? Да и вообще, что за бесполезная трата времени? Целесообразнее было бы на консультации ходить. Мы думаем, что свободны, но нет. Думать вредно, это во-первых. А, во-вторых, никогда не надейся раньше времени. Не надо. Мы уже почти уходим, пара шагов до двери, как за нашими спинами слышится грозный и противный бас: — А убирать за собой, кто-то будет. Эй, новенькие. Для полноты образа ему не хватает свистнуть, но он воздерживается. Мы синхронно разворачиваемся, не имея ни малейшего представления, что мы натворили. — Что убирать? Мы не мусорили. Если Соболев хочет казаться героем, то это он зря. Павших на поле боя мы помнить, конечно, будем, но вряд ли оно того стоит. — До вашего появления такого не случалось. Убирайте. Я закатываю глаза. Как мне это нравится. — Конечно. Намусорили — так мы сразу. Кто же ещё? Мои слова не предназначались ни для чьих ушей, но, похоже, ничему жизнь меня не учит. Естественно, учитель всё слышит. — Что, прости? Имейте совесть, уберите за собой. И как вас, грубиянов, только на такие конкурсы берут. О, а уже уже классика. Отмалчиваюсь, дабы избежать проблем, и с тяжёлым вздохом беру в углу веник с совком. Чем быстрее мы решим проблему, тем быстрее уйдём отсюда. Валя не позволяет мне даже шаг сделать, отбирает инструменты и разбирается со всем сам. Под смешки оленей, разумеется. А вот им бы я сказала пару ласковых. Но только очки на переносице поправляю и считаю секунды. 68, и мы на свободе. Дальше нас ждёт кабинет русского. Мы ищем его всю перемену, и находим как раз со звонком. Я бы хотела сказать, что тот урок прошёл спокойнее, но, увы, состав класса остаётся прежним. Естественно, конец урока нас ожидает тот же. Но так, как с нами был ещё Дима, мы с Кариной оставили разбираться со всем мальчиков. Дальше наши пути расходятся. Подруга уходит на историю, а я на литературу, так как сдаём мы именно эти предметы. Кабинеты как раз находятся друг против друга. Слава богу, я попадаю в спокойное место. На последней партой я замечаю Вику. Она машет мне и весь урок мы сидим вместе. После чего встречаемся с Кариной, мальчиками и идём на обществознание, так как этот предмет сдают все. Физику, химию, географию и прочие мы решаем не посещать. Через четыре урока мы готовы уходить. Варвара Александровна этим факту очень недовольна. — Я не поняла, что это такое? У вас по расписанию какие уроки должны быть? Или вы думали, куда понравилось, туда и пойдёте? Зачем тогда мы вообще это всё затеяли? Легче по интернету заниматься. Я высказываю свою точку зрения. — Вы правы, легче было было. Нам нужно всего лишь уроки делать, да параграфы читать. Такими темпами у нас не останется времени на подготовку к конкурсам. Про экзамены вообще молчим. Да и плюс мешаться здесь учителям… Она хмурит брови. — Косулина, у тебя голос прорезался, тихоня уже не тихоня? Вы будете ходить на все занятия, которые есть в вашем расписании. И это не оговаривается. Мы несём за вас ответственность! О, именно поэтому они оставили нас одних в гостевом доме… Но спорить не будем. Мы даже не успеваем разбрестись по школе в поисках нужных кабинетов, потому что тот самый учитель математики решает на нас настучать… Хотя мы ни в чём не виноваты. Беспредел! — Добрый день! Это ваши дети? Варвара Александровна окидывает нас подозрительным взглядом. — Да, мои. Мужчина потуже затягивает галстук. При этом его лицо принимает неестественный цвет. — Значит, это ваши дети устроили бардак у меня в кабинете. — И не только у вас! Мы смотри на женщину, выплывшую неизвестно откуда. Она высокая, худая и на первый взгляд очень строгая, о чём говорят очки с тонкой оправой и тугая шишка светлых волос. — Ваш ученик закидал класс бумагой! А потом ещё отказывался убирать за собой. Мы со всей душой подошли к вашей ситуации, согласились помочь, а они… Мало того, что они ябедничали, как маленькие, так ещё и обобщали. Я смотрю на Соболева, мысленно спрашивая его. Он вздыхает, тихо отвечая: — Как ни странно, я на физике опять попал в тот же класс. Какой-то придурок докопался со своими записками. Я психанул, сгреб их в кучу и кинул в него. А она увидела. Я судорожно вздыхаю, округляя глаза. — Не отвертишься. Карина пихает меня локтём, зло хмуря брови. — Ещё хоть раз… Мне ничего не остаётся, кроме как закатить глаза. — Да прекрати ты. Сейчас мы должны быть на одной стороне. Иногда врагам приходится объединяться. Эта затея подруге явно не нравится. Я не собиралась бросаться в вечные дружеские объятия к Соболеву! Просто устроила на время перемирие. Долго не продержится в этой роли, что-то да выкинет. Но сейчас я точно за него. Выслушиваем то, какие мы плохие, какие невоспитанные и мерзкие детишки. Варвара Александровна кивает, краснея за нас, и уверяет, что больше такого не случится. Я уверена, оправдываться нехорошо, но нам предстояло именно это. Она-то точно поймёт. Зачем вдруг кому-то понадобилось подставлять нас? Или всё же Соболева? Или, может, дело в том парне? В полном ужасе от нас, наша наставница собирает народ и выводит всех на улицу. Я жду момента, когда уже можно будет всё рассказать, но она ничего и не говорит. Обидно. Мы ждём автобус, который приползет только через двадцать минут, и молчим. А я ведь сразу сказала, что это добром не кончится. — Интересно, нас сюда больше не пустят? Варвара Александровна негромко хмыкает, скрещивая на груди руки. — Надеюсь. Ни взрыва эмоций, ни упрёков. Как это вообще понимать — «надеюсь»? Она знает, что мы ни в чём не виноваты? Находясь в своих мыслях, я не замечаю того, как Карина снова достаёт свой фотоаппарат и начинает снимать. — Добрый день/вечер/ночь, я веду репортаж с места событий. Мы только второй день в другом городе, а нас уже всюду преследуют неприятности. Лиза, скажите, как вы относитесь к случившемуся? Я поджимаю губы, улыбаясь, и смотрю на подругу. — Отношусь к этому, как к издевательству свыше. Мне даже интересно, существует ли ещё какая страна, где переезд в другой город считается переходом в чужой мир. Мы словно и не люди одной нации, изгои. Надо обязательно строить пакости! Карина сощуривается, направляя камеру прямо на меня. — А как вы объясните своё временное перемирие с Соболевым?! Я смеюсь, уворачиваясь. — Ключевое слово «временное». Без паники, я знаю, что делаю. Должно быть, в моём голосе зашкаливает самоуверенность, что не может не позабавить подругу. — Извини, но ты и «определенность» не совместимы. У вас роман на стороне?! Я смеюсь, что есть сил. Вот же глупости! — Я и Валя? Не быть этому! — Тогда. Прекрати. С ним. Разговаривать. Каждое слово она сопровождает стуком по моей макушке. Может, хватит уже бить меня по голове? Там и так ничего уже не осталось. — Отстань! Я начинаю закрывать лицо руками, но эта упертая коза и не думает отступать. Внезапно улыбка сходит с лица Аси. Я настораживаюсь и слежу за её взглядом. Мимо проезжает красная машина. Из окна переднего пассажирского сидения выглядывает улыбающаяся физиономия Артёма. Он машет нам, однако в ответ получает только равнодушие. Ну, это ему так могло показаться. На самом деле, внутри обеих кипела злость и негодование. Зачем ему нужна эта игра? *** Мне, как ни странно, не по себе от того, что Варвара Александровна так ничего и не сказала. Ну быть не может, чтоб она нам это с рук спустила! Она лишь отводит нас в дом, говорит, что Артём уехал в больницу с подозрением на перелом бедренной кости, что-то щебечет про какую-то визитку и уезжает к мужу. Приходится обращаться за разъяснениями к Илье. — Завтра утром будет конкурс «Визитная карточка». Все участники должны придумать номера для выступлений, чтобы пройти в первый этап. Это всё, что я знаю. Парень стремительно от нас отнекивается, не желая больше ничего разъяснять. А вот к своей подруге он продолжает проявлять интерес: — Карин, кажется, надо ещё раз обработать раны. Лицо подруги заливается румянцем. Не то от волнения, не то от стеснения, не то от радости. А, может, вообще от всего сразу. Я откровенно посмеиваюсь над ними и приношу им аптечку. Она берёт ватный диск, спирт и, блея, как овечка при пастухе, просит его снять футболку, добавляя в конце робкое «пожалуйста». Она всеми силами пытается казаться спокойной, будто ей вовсе не волнительно касаться его голого торса. А он, в свою очередь, не сводит взгляда с её рук. — Ты так ловко всё проделываешь. Она отсмеивается, опрокидывая пузырек зелёнки. Слава богу, он закрыт, иначе мы бы никогда не расплатились за этот ковёр. — Я ведь собираюсь в медицинский. Хочу быть медсестрой. Он улыбается, легкомысленно протягивая: — Коротенькие халатики носить будешь? Она резко вскидывает голову, а взгляд загорается возмущением. — Почему, коротенькие? Это в ваших фильмах на закрытых показах такие носят. А в нормальным больницах халаты до колена. Да и тебе-то что до моих ног? Он ухмыляется. — А про ноги я ничего не говорил. Она лишь ещё больше вспыхивает, сильнее надавливая на синяки. Но ему хоть бы что. Она в отчаянии смотрит на меня. Я показываю ей два больших пальца, на что она заказывает глаза и ворчит что-то себе под нос. — Готово. Кровь не бежит, все царапины и потёртости коркой покрылись. Само заживёт. Он улыбается, да так, что у Карины едва слюнки не текут. Я-то вдруг краснею, млея от этой улыбки, а ей так вообще дурно стало. Хоть сейчас в его объятия упасть готова. — Если ты сделаешь мне массаж, то он быстрее заживет. У тебя нежные руки, золотые. Он не издевается над ней, просто… Ася нравится ему, но Илья этого не понимает, потому что не нуждается в самокопании и не стремится надумывать себе проблемы. Ему и так хорошо. А мне даже интересно, какая была бы реакция у Аси, если бы он прямо сейчас признался ей в своих чувствах и поцеловал. Но, увы, она только собирает аптечку, попутно разваливая половину содержимого, снова собирая и снова роняя. Илья вздыхает, помогая ей. Его ладони касаются её запястий, от чего она перестаёт дышать. Так, кто-то здорово влип. Наша Ася влюбилась до мурашек. До дрожи в руках и голосе. До затуманенного взгляда и дурных мыслей. Жаль, он слишком глуп, чтобы это заметить. — Какая ты у нас неуклюжая. Она хохочет и встаёт. Проходя мимо, она бормочет в пространство: — Мне надо выпить. Я спешу за ней, прикрикивая: — Оставь мне спирта! Она оставляет коробку в коридоре и, наспех одевшись, выходит на улицу. Я следую за ней, не гоже бросать друзей одних, когда они в таком неопределённом состоянии Мы сворачиваем к беседке, где Карина расхаживает взад-вперед по снегу, пиная сугробы мягкими домашними тапочками. — Лиза, спаси меня… Она хватается руками за голову и стонет. — Я не могу! Это не-вы-но-си-мо. Что он говорит, как смотрит, что делает… Господи, что творит этот парень. Я сейчас заплачу. Она обнимает себя за плечи, действительно проливая пару слезинок. — Лиза, я не могу. Я с ума схожу. Ещё хоть немного и я ему на шею прыгну и задушу. А потом зацелую… Я смеюсь, не в силах удержаться. — Некрофилия? Это что-то необычное. Она запускает в меня пригоршню снега, и я ловлю его с радостной физиономией, несмотря на то, что бронхит успокоился лишь недавно. — Заткнись. Просто скажи, что мне делать. Я закатываю глаза. — Признайся ему. Мне кажется, он ответит взаимностью. — Тебе кажется! Ты его совсем не знаешь. Он никого больше себя не любит. Да, я ему дорога, возможно, но не больше, чем друг. — Тогда облегчи себе душу, признайся в этом мне. Она останавливается, смотрит на меня и вдруг принимается скакать, махать руками и кричать: — Он мне нравится! Он мне нравится! Он мне нравится! Я хочу его. Поцеловать. Она решает необходимым пояснить последнюю реплику, от чего мне становится безумно смешно. Её это обижает. — Я ей тут душу изливаю, а она смеётся. Лучше скажи мне, что делать? — Да не знаю я! Она взвизгивает, вытягивая указательный палец вперёд. — Сейчас мы пойдём в комнату Снежаны, пока Артём не вернулся и ты не убежала за ним ухаживать. Не смотри на меня так, я говорю, как есть. Пошли! Нельзя терять времени. Ася хватает меня за руку и тащит в дом. Я едва ли успеваю разуться. Она оглядывается по сторонам и на цыпочках крадётся к комнатам. Начнём с того, что в доме шум. Кто-то дерётся из-за кресла-качалки в гостиной, кто-то из-за зарядки, кто-то из-за очереди играть на гитаре, кто-то из-за туалета, кто-то готовит обед на кухне. И только два ниндзя (боже мой, до чего доводят мальчики) пробираются к чужой комнате. Снежана выходит из неё прямо перед нашими носами. Она мило улыбается и проходит мимо. Мы пять минут делаем вид, будто разговариваем, после чего прокрадываемся внутрь. У нас уговор: я ищу письма, Карина стоит на стрёме. Самое интересное, я не знаю, где искать. — Начни с тумбочки. Я кручу пальцем у виска. — С чего ей их туда класть? — Тогда в сумке с вещами. Я ищу в шкафу рюкзак успешно его нахожу. Это даже похоже на походный рюкзак. Я мысленно прошу прощения у бога, и быстро роюсь в карманах. Пусто, конечно. Расстегиваю среднее отделение и роюсь там. Рукой нащупываю вещи, какие-то фотографии или что-то глянцевое. Ой! Укололась. Об что? Походе на уголок папки. Достаю её и едва ли не охаю. Она прозрачная и первое, что я вижу — это три конвертных свёртка. Раз уж Артёму они не так нужны, то она не скоро спохватится, мы ещё успеем вернуть. Я заметаю следы взлома, и мы быстро скрываемся в нашей комнате. Карина выбирает со лба пот, выдыхая. Моя руки так дрожат, что мне приходится прижать их к щекам. — Боже, вот больные. Едва ли не в обмороке от одной только ерундовой авантюры. Она кивает, улыбаясь. — Но мы это сделали, милая. Так, открывай и читай вслух. Только негромко. Я дверь подержу. Письма уже распечатаны, и я просто достаю первый листочек. Разворачиваю и начинаю читать: — «Дорогая моя Снежана, Я так рад, что ты пишешь мне ответные письма. Мне здесь очень плохо. Да и как может быть человеку… в армии…» Я обрываюсь. Карина моргает и садится рядом. Мы продолжаем чтение, но уже молча: «В прошлом письме ты призналась, что ненавидишь меня. Это справедливо, ведь я испортил твою жизнь. Надеюсь, ты поймёшь и простишь меня когда-нибудь. Я хочу, чтобы ты знала, я желаю тебе только добра. Люблю, Твой Николай». Это не совсем Артём… Вернее, совсем не он. Мы пробегаемся взглядом по двум другим письмам. Там лишь извинения и просьбы писать почаще. Но, судя по всему, единственное письмо она отправила ему с просьбой отставить в покое. Как я смогла сделать вывод, сейчас он в армии. Но это уже не наше дело. Мы не успеваем вернуть письма на место, поэтому прячем их у себя. Что ж, у всех в шкафу свои скелеты, не нам перемывать им косточки. Стараясь вести себя так, будто ничего не произошло, я жду Артёма из больницы, чтобы, как и сказала моя любезная (что б её) подруга, поухаживать за ним. Илья сказал, что у него дома нарисовались проблемы и ему придётся уехать послезавтра. Печально. Я остаюсь без наставника на один конкурс. Но, конечно, его домашние дела важнее. Я дура, да? После всего услышанного всё равно тянусь к нему. Сердцу не прикажешь, а у меня не такая большая сила воли, чтобы я смогла отказаться от друга мгновенно. Зато я могу признаться в этом самой себе. Я узнаю, что он вернулся, по характерным скачкам в коридоре. Спешу навстречу, чтобы помочь. В правой руке он держит рентген, а левой пытается снять куртку. Я подхожу к нему со вздохом. Он печально улыбается, отсмеиваясь: — Спасительница. В комнате он скачет от шкафа к кровати на одной ноге, заваливаясь в постель на один бок. Попутно он расспрашивает меня о сегодняшнем дне. Я рассказываю ему вкратце о том, как нас подставили, на что он цокает языком. — Чтоб им это через одно место вышло. Я молча играюсь с Федором. — Слушай, как быть с завтрашним конкурсом? Он вздыхает, укладываясь поудобнее после того, как переодевается. Трудно не смотреть на него без футболки и не краснеть. Но он, похоже, и не замечает. — Извини, я не смогу тебе с этим помочь. Да и не сложно это, главное показать, что ты творческая личность. Можешь даже своё стихотворение написать и прочитать. Я фыркаю. — Напиши, легко сказать. Это не басню Крылова пересказать. — Напиши свою басню. Я усмехаюсь. — Про кого, про себя, что ли? — Можешь про меня. Удиви народ. Это я могу. Но что писать? По самолюбие? Про красоту? Про двуличность? Про двузначность этого человека в моей жизни? Тем много, а писать не о чем. Я ему надоела, значит? Он считает себя таким умным? Что ж, я напишу ему басню, он точно будет в восторге. *** Какой дивный день! Солнышко, снежок, благодать. Грех не прогуляться. А кто это там так истошно кричит? — Он мне нравится! Что мне делать? — Ну, раз поговорить ты с ним не можешь, я не знаю. — Сейчас в комнату Снежаны, пока Артёма нет, и найдём те письма! Девушка недовольно хмурится. Что это ещё за абракадабра? Снежана бежит в свою комнату, к письмам, которые она небрежно бросила в прикроватную тумбу. За дверью слышатся шаги. Куда их прятать? Под футболку! Она цепляет на себя улыбку и спокойно выходит. Девочки смотрят на неё огромными глазами, но тут же принимают отрешённый вид, начиная бессвязную беседу. Как только она скроется из виду, эти коварные особы пойдут на обыск. Ну, ничего. Главное, то, что им нужно, царапает её кожу под тканью. Слишком поздно девушка вспоминает, что забыла про Колины письма! Это слишком личное, чтобы становиться всеобщим достоянием. Не найдут же они их? От волнения девушка сгрызает лимонный лак с ногтей. Едва дождавшись, когда они уйдут, Снежана спешит к шкафу. Ищет папку, переворачивает её, но писем там нет. И зачем она только хранит их? Неужели он заслужил такой памяти? Она совсем не винила девочек. Они слышали весь разговор в беседке и решили действовать. Снежане даже интересно, что из этого выйдет и с чем останется глупый Стародумов. Обессиленно сложив руки на колени, Снежана смотрит на наручные часы. Она вспоминает про кулон, берёт его в ладонь и открывает. Там их фотография. Счастливые, родные, тогда ещё влюблённые. Сейчас она может только вспоминать об этом времени. Она вздыхает, снова запечатывает сухую боль внутри себя и выходит из комнаты, чтобы смешаться с народом и окончательно развеять печаль.