Просто друзья

Как это приятно, когда тебя ждут дома. Ха-ха. Шутка минутка. Всё, что я получаю в ответ на распростертые объятия, это: — Ласты убери! Мне остаётся только закатить глаза и улыбнуться, без тени обиды. — Я тоже рад тебя видеть, сестра. Впустишь, или я могу здесь переночевать, у порога? Она смотрит на меня уставшим и раздражённым взглядом. Я что, правда так ей не нравлюсь? Хотя, глупый риторический вопрос. — Нет. Иди в подъезд. Я снимаю обувь, оставляя её подальше от ботинок Оли. Верхнюю одежду аналогично убираю в шкаф, подальше. Я не хочу сказать, что она с ними что-то сделает, но такова привычка. В детстве я вынес не один урок. — Мама дома? Она молчит и уходит в зал. Я иду следом. На стенах по прежнему висят наши совместные портреты. Все мы на них улыбаемся. Какое притворство. — Ясно… Когда можно навестить папу? А в ответ тишина. Гробовая причём. Но! Чёрный юмор при мне, и мне всё ни по чём. — Ладно, дождёмся маму. Если вам интересно это чувство, то просто представьте, будто разговариваете со своим котом. Для остроты представьте, что этот кот — ваш близкий родственник. Ну, как? Я надеялся, её не будет дома. Она же на дежурстве должна быть? Неужели отпросилась, чтобы меня встретить? Ага, мечтай, мечтай. Это всё, что остаётся. Чтобы скоротать время, решаю приготовить мамин любимый пирог из слоёного теста с начинкой из малинового варенья. Отец обучил меня рецепту ещё в пятилетнем возрасте. Я обжигался, резался, забывал про включённую духовку и пирог в нём. Но теперь могу с гордостью сказать, что это единственное блюдо, помимо яичницы с колбасой, которое я вообще умею готовить. Плюс ко всему, я хочу загладить вину за поздний приезд и порадовать маму в эти тяжёлые дни. Из-за отсутствия необходимых для готовки продуктов приходится идти в магазин. В целом, на приготовление у меня уходит час. Я даю замороженному тесту постоять немного, после чего режу его на две части. Первая — в качестве самого пирога. Я раскатываю её на доске и помещаю в круглую формочку со съёмным дном. Вторую часть теста я режу на одинаковые полоски, из которых заплетаю косичку и соединяю её с основанием, как бортик. Включаю печку и продолжаю колдовать над пирогом. Для того, чтобы варенье не вытекло, посыпаю тесто из ситечка кукурузным крахмалом. С начинкой покончено. В качестве украшения делаю из оставшихся полос теста «корзинку» с ручкой-косичкой. Через некоторые время всЁ это отправляется в духовку. Мама звонит мне именно в ту минуту, когда пирог готов. Не шедевр, прямо скажем, но выглядит съедобно. Красота в простоте. — Я скоро буду, только к отцу забегу. Оля ещё дома? Я кошусь на дверь. — Да. Мама всю жизнь пытается нас сдружить. Лично я не против, но что мешает сестре, я не знаю. Её любовью никто не обделил. Во всяком случае, в этом плане мы всегда были на равных. — Хорошо. Ты надолго приехал? Я облизываю палец, размышляя. — 12 марта мне надо будет уехать. Ничего? Она недолго молчит. Я чувствую себя плохо, потому что не хочу, чтобы она думала, будто мне всё равно на сложившуюся ситуацию. — А когда ты вернёшься? — Только в конце месяца. Но потом, обещаю, я буду всегда рядом. Клянусь. — Сынок, скажи честно, у тебя появилась девушка? Я чуть не откусываю свой же палец. Вот так вопросики. — Если честно, Мне кое-кто нравится… Но там всё сложно. Она заливается вдруг чистым смехом. Словно вовсе не устала. — А у кого всё просто? А к тебе она как относится? — Ну, думаю, точно также. Просто у неё заморочек много. Мы со Снежаной пытаемся исправить положение. — Снежана? Она вернулась? — Да. И она тоже сейчас там, на конкурсе, следит за ребятами. — Коля так и не объявился? Я вздыхаю, обращая взгляд на календарь. — Год прошёл, какой там. Ты сама давно его видела? Но он не даёт ей покоя. Она очень изменилась. Мама хмыкает, обращаясь к кому-то с просьбой помочь. — Артём, увидишь его, а ты его увидишь, скажи ему пару ласковых. Я скоро буду. — Боюсь, если мы встретимся, я ему многое скажу. Ладно, мам, ждём. Отключаюсь и включаю чайник. Решительно не хочу идти в зал, к этой… глыбе льда. Я слушаю, как вскипает вода и осматриваю нашу кухню. В интерьере преобладает белый цвет: стены, настенные шкафы, тумбы, холодильник и плита. Полы тёмные, оборудование чёрное. Стол — гордость мамы. Она решила, что в общую картину здорово впишется оранжевый круглый стол и такого же цвета стулья с мягкой кожаной обивкой. Она не любит углы, так что даже тумбы с закруглёнными столешницами. Однако нашу семью и это от бед не спасает. Я снова смотрю на календарь и понимаю, что послезавтра первый этап конкурса. Из танцоров слетели почти все уже на визитной карточке. Данил жаловался мне весь путь до остановки. — Как же вы проглядели! Мне пришлось возразить: — Это их вина, всё было в их силах. Тем более, это конкурс, победитель будет один. Со мной согласились. Мне важно, что остались Лиза и Ася. За других я не переживаю. Что она приготовит на послезавтра? А это мы сейчас и узнаем. Телефон протяжно тренькает. Я открываю сообщения и вижу маячок от Лизы. Набираю её номер и через пять гудков она отвечает. Будто паузу выдерживала. — Привет. Она выдыхает мне в трубку и отвечает. — Привет. Неловкое молчание. Мы впервые за время нашего общения разговариваем по телефону. Удивительно, что она вообще отважилась позвонить. — Что-то случилось?.. — А, нет, нет! Я просто, видимо, ещё сплю… После вчерашнего так голова болит. — Вы в школу пошли? Она стонет. — Да. Была физра. Мы прятались под лестницей, потому что не хотели играть в волейбол. Ждали до тех пор пока нас какой-то парень не увидел. Подошёл и спросил, чего мы здесь. У него в руках классный журнал, мы и подумали, его учитель отправил за ним, и доверительно сказали, что прячемся от физрука. Он спросил, откуда мы, почему никогда нас раньше не видел. Мы рассказали. Он ухмыльнулся и выдал: «А я тут практику прохожу». Ну, судя по тому, что он был в спортивной форме, вопросов относительно профиля его предмета у нас не возникло. Так что, в волейбол нам всё же пришлось играть. Одно хорошо, нас похвалили, играли мы хорошо. А физрук этот красивый такой… Карина всё пыталась взять его номерочек. Но так, как Илья сопровождал нас, ей это не удалось. А у меня вот получилось. Правда, я понятия не имею, что с этим теперь делать. Я напряженно смеюсь, мысленно представляя этого «красавчика». Вот сук… Хмурюсь. Номер она его взяла! Шустрая какая. С нажимом в голосе и небольшим раздражением протягиваю: — Я-а-а-сно. Что ещё интересного? По остальным предметам что, тоже красивые преподы? Э, я хотел сказать, хорошие. Она хохочет. — Не ревнуй. Я на секунду задыхаюсь. Ах она… — Я? Ревную? Нет! — Ну, конечно, куда мне до твоей ревности… Это слова явно мне не предназначались. Были сказаны тихо, но с некоторым смирением и обидой. Раз так, я сделаю вид, что ничего не услышал. — Мне нравится учитель химии. Впервые в жизни я сама составила и решила ионное уравнение. И получила бы отметку «5», чего в нашей школе не произойдёт никогда. Я поняла тему географии, информатики, мне очень понравился урок истории и литературы. Про другие предметы ничего сказать не могу, они обычные. К нам на этот раз не придирались, за что надо бы поблагодарить их. Единственное, в кабинет физики нас не пустили. Почему, я не знаю, но, вроде как, Валентин что-то учудил. Я так некстати вспоминаю сцену в снегу… Они там сейчас совсем без присмотра. Хотя… Если Снежана положила на него глаз — это хорошо или плохо? Он не внушает мне доверия. Но если я узнаю, что они снова обнимались с Лизой, да в таком положении… На одного одиннадцатиклассника у нас в школе станет меньше. — Весело там у вас, я погляжу. Ты уже думала над своим номером? Я знаю, что он у неё был готов. Но я её подвел, так что именно поэтому мы перенесён его на второй этап. Она точно в него пройдёт. — Да. Нет. Не знаю… Стон отчаяния вызывает у меня улыбку. — Извини, что пришлось тебя подвести. — Не извиняйся. Ты не виноват, но я всё же впадаю в оцепенение. Есть у меня на примете одна песня, в которой не совсем уверена. На прошлом этапе было легче справиться с задачей. Ничуть не сомневаясь в её силах, я улыбаюсь. — Кстати говоря о басне. Я тебе ещё отомщу! Она хмыкает, быстро меняя тему. — Удачи тебе в этом… Ты уже дома? — Приехал час-полтора назад, теперь дожидаюсь маму. — Что знаешь про отца? — Он в сознании. Но всё ещё очень слаб, чтобы даже говорить. Я, честно говоря, боюсь встречаться с ним… Я делаю голос тише. — Если я его увижу в таком состоянии, я не смогу улыбнуться. Не смогу сделать вид, будто всё хорошо. Но и расстраивать его своим испугом я не хочу. Хорошо, что Марья будет рядом. Лиза вздыхает, и в её словах проскальзывает сочувствие. — Артём… Это нормально, бояться и расстраиваться, когда с твоими близкими беда. Ты можешь просто быть самим собой. Не притворяйся, не заставляй отца чувствовать себя напряжённо. Он же твой папа, он понимает все твои чувства. Не уверена, что Марья будет натужно смеяться и делать вид, будто ничего не случилось. Поговорите втроём по душам. Успокойте его уставшее сердце. Покажите, что у вас всё хорошо, пусть он расслабится. Я закрываю глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ты права. Спасибо. За понимание. Я надеюсь, все наши конфликты исчерпаны?.. А то и моё сердце не спокойно. Я пытаюсь смеяться, но что-то совсем не хочется. Она отвечает, словно через силу: — Конечно. — Извини за всё, что я тебе тогда сказал. Она рассеянно повторяет свою фразу на автомате: — Конечно… Ладно, Тём, у меня ещё консультация по математике и литературе. Сегодня тяжёлый и долгий день для нас всех. Вечером созвонимся. Наверное. Я ещё не пополняла баланс. Удачи тебе. Она отключается. Я чувствую, что она из-за чего-то расстроилась в последнюю минуту нашего разговора. Но она ни за что не расскажет мне о том, что связано с нами. Лиза вообще не хочет говорить о наших отношениях. Что же она там навыдумывала? — Сын! Ау! Я моргаю и поднимаю голову. Мама машет ладошкой перед моим лицом. Я радостно улыбаюсь, подходя к ней и крепко обнимая. От её русых волос пахнет цветочными духами. — Ты поел? Где твоя сестра? Почему она тебя ещё не накормила? Я вздыхаю. отстраняясь и опираясь спиной о мягкую кожаную спинку стула. — А то ты не знаешь. Мама делает вид, будто не так понимает мои слова. Она слишком отчаянно и резво пытается сгладить углы между мной и Олей, что лишь усугубляет ситуацию. — О, ты приготовил мой любимый пирог, когда я на диете. Ненавижу тебя. Я ухмыляюсь, прекрасно зная, что диету она не выдержит и неделю. К слову, ей она вообще не нужна. Для её 46 лет она выглядит очень хорошо, дашь максимум 40. А всё потому, что она посещает тренажёрку и бассейн. — Да, я знал, когда его готовить. Кушайте, моя дорогая, вам полезно. Она тычет пальцем в варенье, но я игриво шлепаю её по руке. — Какие манеры! Мыть руки, быстро. Она грозно смотрит на меня с приподнятыми уголками губ. — Мне кажется, или ты берёшь на себя слишком много? Отрежь мне кусочек, пожалуйста. Я беру нож и тарелку, после чего задаю вопрос, который она не любит больше всего: — Тебе побольше или поменьше? Она на секунду задумывается. — Поменьше. Нет. Побольше. Хотя, тренировка будет только завтра. Всё же поменьше. Или?.. Смеюсь, отрезая побольше. — Тебе не страшно, ешь. Ты всё равно не успокоишься, пока душу всю из себя не вытрясешь на этой беговой дорожке. Она подходит к раковине. Вдруг улыбка сходит с её лица, и она отворачивается. Я облизываю нож вопреки поверьям, и вытираю его полотенцем. Подхожу к маме, глажу её спину и включаю воду. — Умойся. С ним всё будет хорошо. Я бережно вытираю её руки и усаживаю за стол. Вручаю вилку, чай и пирог. — Ешь. Ты папе нужна полная сил. Я стараюсь заболтать её. Мама молча ест, и я буквально вижу, как она производит вычисления калорий и минут тренировок. Это фанатизм уже какой-то. Но, думаю, так она выгоняет из головы все дурные мысли. Оля присоединяется к нам через двадцать минут. К пирогу она не прикасается, зато с удовольствием пьёт кофе, который купил я. Мама замечает, что я собираюсь уходить и говорит: — Дети. Она пытается найти повод нас задержать в одной комнате больше, чем на пять минут. — Мы… должны вместе выбрать подарок для папы. У него скоро день рождения. Ему будет приятно, что его дочка и сын думают о нём. Оля вдруг вспыхивает алым румянцем и гордо выпрямляется. — У него нет сына. Мама открывает рот, обращая напряжённый взгляд в сторону дочери. — Ты что такое говоришь, Оля? — Ему уже не 15, пусть знает. Он никогда не был и не станет… — Довольно. Дети, я вам уже давно говорю, хватит воевать! Вы не чужие друг другу люди… — Кем я не стану? Примерным сыном? Ну, извини, Оленька, что я пошёл не по его стопам. Странно только, он простил, а ты до сих пор ядом исходишься. — Даже если бы и пошёл, я бы своего отношения не изменила. Да и слаб ты для пожарного. Мама хватается за щёки, закрыв глаза. Она редко слышит наши перебранки, потому что их почти не бывает. Но если задеть за живое… — Дети, я вас прошу. Оля зло смеётся, вскидывая руки. — Что, мама, не нравится, да? И мне тогда не понравилось то, что он ворвался в нашу жизнь. И мириться я с этим не собираюсь. Она так о моём рождении отзывается? Ничего себе. А вот на это ещё никто не жаловался. — Ты заслуживаешь этого места в семье не больше моего. Родного брата травишь. Это… Это вообще что? Я тебя обидел? Она громко смеётся, словно из неё выходит накопленное годами раздражение. — Родного? Ох-хо-х, едва ли. Ты настолько глуп, что даже ничего не замечаешь вокруг себя. Называешь отцом человека, на которого ты не похож… Мама стучит руками по столу: — Хватит! Мы вздрагиваем. Я в растерянности смотрю в глаза той, которую не смотря ни на что называл сестрой. Похоже, придётся всё-таки пересмотреть свои приоритеты. — Вы себя хоть слышите? Может, достаточно? Если вам на меня плевать, отца пожалейте! Он только и знает вас, как вечно враждующих. Она кричит. Давно я этого не слышал. Но Оле всё равно. — Я не собираюсь. Я ещё тогда сказала, это ваши проблемы. Из-за него мы стали друг другу чужими. — Чужими? — Да! Представь себе. Отец вечно где-то, ты на сменах, я с вашим «сыночком». Я своё мнение выразила и от него не отступлю. Она встаёт и уходит. Я смотрю на маму, молча задавая ей кучу вопросов. Она лишь отмахивается, потирая пальцами виски. Мигрень мучает её всё чаще. Я достаю аптечку с холодильника, наливаю стакан воды и даю ей обезболивающее. Она благодарит и вздыхает. — Когда это закончится, когда мы сможем успокоиться? Я глажу её по спине. — Никогда. Она отталкивает меня. — Дайте мне посидеть в тишине. Я отсиживаюсь (не прячусь) в своей комнате. Если честно, здесь ничего не изменилось. Мои грамоты и медали как висели на стене, так и висят, постельное бельё по-прежнему синее, на полу тот же бежевый ковёр с длинным ворсом, деревянный шкаф в тон паркету и полке с книгами. Я вожу рукой по старым книгам, которые захватывали меня в детстве. «Хроники Нарнии», легенды и мифы о греческих богах, «Гарри Поттер», Стивен Кинг… Я уже не помню их содержания, но до сих пор сохранилось чувство восторга. Под кроватью, я точно знаю, лежит моя первая гитара. Папа купил её, когда мне исполнилось 13. Я достаю её, не чихая от пыли. Мама убирается здесь каждые выходные, несмотря на то, что я приезжаю редко. Открываю чехол, сделанный мамой из старых папиных джинсов, и на меня выглядывает старое чудо с испорченными струнами. Она считается не рабочей с момента покупки новой. Однако память есть память. К тому же, струны всегда можно заменить. Я сам разрисовывал её гладкую чёрную поверхность лаком. Мне казалось, что черепа, мотоциклы, наклейки с полуголыми девицами — это очень круто. Сейчас я бы только посмеялся над этим. Подростковый период самый тяжёлый, процесс самореализации и социализации для каждого приходится по-разному трудным. Я коллекционировал наклейки, редкие экземпляры уменьшенных копий реальных автомобилей, играл в футбол и активно принимал участие в школьной зарнице, не потому, что мне этого хотелось. Мне отчаянно хотелось внимания и хвальбы. Всё это до сих пор валяется в кладовке. Вот и цена затраченных усилий — чем они незначительней, тем меньше ты заслуживаешь. Я всегда думал, что это одна из главных причин того, что родная сестра так меня презирает. Но, оказывается, я ей не понравился с момента своего рождения. Мама стучится в дверь через час. — Собирайся к шести, поедем в больницу. Я киваю ей, отрываясь от переписки с Ильёй. — Тогда я предупрежу Марью. И это не оговаривается, на этот раз она явится одна, обещаю. Одарив меня тяжёлым взглядом, мама удаляется за дверь. Чем быстрее она поймёт, что дочь её мужа важнее мне родной сестры, тем быстрее смирится с нашим положением. Голос Марьи уставший. Вероятно, она только вернулась со школы. — Ты приехал? Неужели хоть кто-то меня поддержит. И надолго? — Мне нужно будет уехать, скоро конкурс, я не могу снова бросить Лизу. — Как она? Дима не умолкает, только её имя и говорит. Я улыбаюсь. — Она хорошо. — Вы по-прежнему друзья? Я вдыхаю. — Да нет. Она молчит секунду. — Да. Нет… Всё с вами ясно. Тогда я позвоню Ире, чтобы она посидела с Димой немного. Я бы взяла его с собой, но папа пока еще не может и говорить. Мама стоит у зеркала и смотрит на своё отражение слегка растеряно. Только сейчас замечаю, что под её глазами залегли тёмные круги. — Оля уехала на работу. — Я сказал Марье, она придёт. — Хорошо. Я покажу тебе, как ухаживать за ним, медсестра научит обращению с приборами. И просто старайся быть собой, он не нуждается в жалости. Обнимаю её за плечи. — Я знаю. Всё будет хорошо. Она сухо усмехается, но ничего не говорит. *** Мы останавливаемся у больницы. Мама обрывает свой рассказ о маленьких пациентах, так как замечает мою сводную сестру, которая держит в руках сумку, оглядываясь по сторонам. — Вот зачем она здесь? — Папе будет приятно то, что ты не препятствуешь её желанию помочь. К том уже, ты понимаешь, Марья не виновата ни в чём, тем более в поведении своей матери. — Я хочу, чтобы после выписки я не видела её в нашем доме. Потому что, если придёт она, явится и её мамаша. Мама вдруг меняется в лице, когда мы приближаемся к Марье. — Здравствуй, Марья. Проводи Артема в палату, я сейчас подойду. Она уходит. Я смотрю на удивлённую сестру и обнимаю её. — Что это было? — Взрослеет. Мамы так быстро растут… Марья скептически хмыкает. — А моя когда уже повзрослеет? —КОгда-нибудь и это чудо произойдёт. Идём. Больница ассоциируется у меня со смертью. В белом плаще, вопреки всем сказкам, с мягкими лапами, заглушающими боль и страх. Убаюкивающую в своём резком аромате лекарств, иглах капельниц и шприцов. Палата папы находится на втором этаже. Всюду снуют люди. На их лицах характерные выражения чувств и эмоций: кто-то расстроен, кто-то весел, кто-то устал и хочет, чтобы это закончилось. Их можно понять. У каждого свое горе и свои методы борьбы с ним. У кого-то, напротив, счастье от отступившей болезни родственника или близкого человека. Больница — хранилище боли, сострадания, разжигающее этот неугасающий с годами костёр из костей и слёз людей. Но думать о том, что папе сейчас хоть в какой-то степени также плохо, не хочется. Поэтому я стараюсь смотреть только на Марью и улыбчивых медсестер, которым всё нипочём. Вспоминаю беззаботную Лизу, которая последнее время всё меньше придает себя утешению и самобичеванию. Марья останавливается возле палаты, обращая на меня странный взгляд. — Я понимаю, ты хочешь казаться спокойным и счастливым, но твоя улыбка уж очень радостная. Тебя могут понять не так. — Что, посчитают охотником за наследством? — В лучшем случае. Я смеюсь, качая головой. — Своё сокровище я уже нашёл. Пошли. Первое, что мы слышим, это тихое: — Без стука входить нехорошо… Я с затаенной опаской осматриваю палату, разглядываю кровати с больными, медсестру, устанавливающую капельницы, после чего только обращаю взгляд к нему. Он тяжело дышит, его голова и часть лица забинтованы, к нему присоединены катетер, капельница и кардиомонитор. — Извини. Тук-тук, можно? Он не отвечает. И, наверное, улыбнулся, если бы смог. Девушка обращает свой взгляд к нам. — Извините, мы дали ему снотворное. Вы, наверное, его сын? — Да, он самый. — Вам нужно будет только следить за его давлением, звать меня, когда что-то понадобится и, в общем, морально поддерживать. Остальное, включая утки, мы берём на себя. Подождите, я закончу и всё вам покажу. Он засыпает, и я даже как-то расслабляюсь. Мама может не переживать, у её мужа такие же синие круги под глазами. Ха-ха… Когда медсестра удаляется на пару минут, я поворачиваюсь к Марье и улыбаюсь. — Отлично, навестили папу. Она вздыхает, переминаясь с ноги на ногу. Она, наверное, устала сегодня. Я пододвигаю ей стул, на который она грузно опускается. — Ага. Но раз ему надо отдохнуть, пусть. — Он сильно обгорел? — Нет, слава богу. У него пара ожогов на лице, руках. Он в большей степени пострадал от дыма. И, как я слышала, на него упала подкосившаяся балка, из-за чего у него перелом рёбер. Через пару недель он только выпишется, а потом придётся ухаживать за ним на дому. Я смотрю на морщинистое лицо папы. Сейчас он выглядит суровым, словно слышит наш разговор и он ему не нравится. — Это хорошо, что всё обошлось. Главное, как теперь заставить его уйти на пенсию. — Его официально на неё отправляют после окончания лечения. Сейчас ему выплачивают деньги. Ему ничего стараются не говорить. Ты же знаешь… Я грустно улыбаюсь. — Знаю. Откуда тебе всё это известно? Марья отстранённо отвечает: — Мама. И больше мне говорить не надо, и так всё понятно. Она и из мертвого высосет правду. Я задаю вопрос, который волнует меня сейчас больше всего: — Почему только и говорят о том, что у него всё плохо? По мне так, все обошлось, как нельзя лучше, раз уж его так скоро планируют выписывать. — Тём, человеку уже не 30, и даже не 40, ему 51 год. Мы не знаем, как его организм отреагирует на препараты. Иной раз мне кажется, врачи уже дали ему срок дожития, но ничего не говорят нам. Здесь не детское отделение, к которому так привыкла твоя мама. Здесь никто с пациентами и с их родными не сюсюкается. Медсёстры единственный мостик к истине, но и от них зачастую много не добьёшься. Мы молча смотрим на того, кто так или иначе связывает нас. Из головы никак не выходят слова родной сестры. Теперь меня волнует ещё один вопрос. — Почему Оля так меня ненавидит? Именно ненавидит. И даже не пытается это скрыть. Маря округляет глаза, пряча взгляд и крепко сцепляя пальцы между собой на коленке. Интересно. — Не знаю. Старшие часто так ведут себя по отношению к младшим детям. Я хмыкаю. — Хочешь сказать, Дима будет также ненавидеть свою сестрёнку или братика? Она не отвечает. В эту секунду возвращается медсестра, но уже с мамой. Отлично. Похоже, мне никогда не узнать правду. Вместе с тем мои подозрения лишь усиливаются. Она старается выглядеть свободно, но видно, что присутствие Марьи её смущает, ей не хочется, чтобы семейные дела были известны первой жене мужа. — Мне нужно на работу. Кто из вас останется сегодня? Я мысленно представляю, как буду чувствовать себя, оставшись с ним и ещё двумя мужчинами. — Я, разумеется. Марью ждёт Дима. Я думаю, папа проспит ещё пару часов, да? Медсестра проверяет приборы, поправляя одеяло. — Когда он проснётся, позовите меня. Вам нужно сидеть здесь только пару дней, пока не начнутся процедуры. Тогда вы сможете приходить только в часы посещений. Сейчас важно, чтобы вы обеспечивали ему отдых и поддержку. Почаще рассказывайте о том, что творится в окружающем мире. Приукрасьте правду, дайте ему повод бороться. Это зачастую очень помогает. А теперь нужно, чтобы остался кто-то один, потому что другим пациентам тоже нужен отдых. Я киваю. — Ладно, мам, Марь, вы можете идти. Я вам, если что позвоню, не волнуйтесь. Мама смотрит на медсестру. — Извините, а можно будет позже вечером зайти? Я просто хочу увидеться с мужем. Хоть на пару минут. Девушка нехотя качает головой. — Нежелательно. Если только вы не хотите сменить молодого человека на посту. Я категорически говорю «нет». — Я против. Я приехал помогать. У тебя работа. Завтра утром увидитесь. Мне нужно будет здесь ночевать? — Посмотрим по обстоятельствам. Возможно, кто-то из медсестер освободится и придёт вам на смену. Мы прощаемся. Марья смотрит на меня встревоженно. Мне начинает казаться, что дело в моих расспросах. Когда я собираюсь заходить в палату, она обращается к моей маме: — Извините, мне нужно с вами поговорить… Но они скрываются в лифте. Я сажусь на стул возле его постели и тихо спрашиваю: — Почему же мы так не похожи? *** Pov.Лиза. Жизнь в дурдоме кипит. А у кого-то от неё выкипает. У меня, например. Даже нет никакой возможности к репетиции! Начинаешь играть одно, прислушиваешься к посторонним звукам и сбиваешься на другое. Вот так вот мой Бумбокс становится Нервами. Я бросаю все попытки и просто наблюдаю за Ильёй и Кариной. Они сидят на кровати Артёма и, игнорируя происходящее вокруг, кормят друг друга мороженым. — Попробуй шоколадное. — Вкусно! А ты фисташковое. — Класс. У тебя здесь вон… заляпано. Ася касается рукой его губ. Илья ждёт, когда она легким движением уберёт капельку мороженого. По мне так, она бы прямо сейчас его поцеловала. Даже интересно, заметили бы они меня тогда? Я приподнимаю уголки губ, обнимая Федора. Мой маленький, верный лисёнок… В лицо мне прилетает носок. Если вы надеетесь, что он чистый… мне придётся вас разочаровать. Я беру в руки телефон и читаю сообщение от подруги: — «Только попробуй надо мной потом издеваться». Я набираю ответ: — «Ещё чего. Я своего шанса не упущу;)». Она пронзает меня тяжёлым взглядом. Я обращаю внимание на Илью, который смотрит боевик на чьём-то ноутбуке, и подмигиваю подруге. В меня прилетает ещё один носок. Я показываю ей средний палец и посылаю воздушный поцелуй. Чтобы не нервировать влюблённых, я отправляюсь на прогулку. Март выдаётся тёплым. У меня совсем скоро день рождения. 19 лет, стыд, позор! Я только школу оканчиваю и никак не могу разобраться в своих желаниях. Пинаю сугроб ногой, резко заворачиваюсь, и… Меня должен был поймать снег, но падаю я почему-то в объятия Соболева. Она скалится, вероятно, думая, что улыбается. — И снова ты на мне. Я неловко кашляю. — Валь… Ты что здесь делаешь? Он крепче обнимает меня. — Тебя спасаю. Я фыркаю, отлипая от него. — Ха! Если мне и нужна будет помощь, то, пожалуй, к тебе я обращусь когда никогда. Оставь меня, я в печали. — Артём уехал и ты сразу в слёзы? Попахивает фанатизмом. Я корчу гримасу. — Фанатизм — это твоё преследование меня. А я просто скучаю. — Ты не просто скучаешь. Ты на него обижена. За то, что он уехал, бросив тебя. Я мгновенно выпускаю колючки. — Как наблюдательно. Не слишком много внимания к моей персоне? Он вдруг хватает меня за руку и притягивает к себе. Наши взгляды пересекаются. Моё дыхание замедляется, а сердце, напротив, ускоряет бег. Куда ты, вернись! Финиш в другой стороне! Я понимаю, что надо что-то сделать. Но… не могу. Грубый взгляд настолько пронзителен, что от него трудно оторваться. Мне помогает радуга. Я представляю, как один её конц исходит прямо из этого цепляющего взгляда, а другой заходит на сугробы. Отлично! Повторим сцену в снегу! Но на этот раз я не стану прыгать сверху, а то чего-нибудь ещё учудим… Какие-то изощрённые маты у него. Я такого никогда ещё не слышала, даже от Жеки. Если это родственное и Света выражается в минуты откровений точно также, я определённо точно против их свадьбы. Да когда ж я уже позвоню братцу и выражу своё недовольство? Я скрываюсь в комнате наставников, которые слишком заняты играми в приставку. Её они выпросили у каких-то парней с конкурса. Пока мы движемся к славе, они наживаются. Круто, да? Мне это нравится. В общем, с разрешения, я репетирую там. Снежана не хочет оставлять меня одну, хоть и скрывает это. Как я поняла? Обычно она и на шаг ко мне не подходит, а тут постоянно спрашивает, не нужна ли мне помощь. Нет, не нужна. Разве что письма. Но где они лежат, я не знаю, и даже копаться не стану. Через час я решаю, что с меня хватит. Сегодня был трудоёмкий день. Закрываю в интернете сайты с аккордами и сладко потягиваюсь, зевая. Волнение от предстоящего конкурса помалу начинает просыпаться во мне. Я должна перейти во второй тур, чтобы задержаться до 14 марта. Это просто жизненно необходимо. Мой живот возмущённо урчит. Я не ела с самого утра, потому что не успела перед школой, а после — уже не было сил. Думаю, целого слона сейчас съем! Но не успеваю я и прикоснуться к сосискам и кастрюле со вчерашними макаронами… — Лиза, хватит жрать, пошли гулять! Ася тащит меня за воротник вязаного свитера с кухни. — Одевайся, мы идём на прогулку. Иначе в этом шуме нам светит мигрень. Я смотрю на Илью. Мне интересно, я не буду лишней в их обществе? — Идите вдвоём. Я есть хочу! — Ты всегда есть хочешь. Идём с нами. Она силком тащит меня к моей одежде. Надевает шапку наматывается шарф, пытается натянуть куртку, но тут её ждёт облом. — Карина, я правда хочу есть. И никто меня не остановит на пути к моему любимому занятию, особенно когда я голодная. Ясно? Подруга хмурит брови. — Мы купим тебе сосиску в тесте. Моя категоричность трещит по швам. Я задумываюсь на секунду и ставлю ещё одно важное условие: — И кофе. — Кофе на холоде пить будешь? Тебе твои нервные окончания не нужны? Давно зубы болели? — Пока мои нервные окончания портишь только ты. Я могу и дома, в тепле, кофе попить. Я не понимаю. Мне было бы куда приятнее пойти гулять только вдвоём с парнем, который мне нравится. Она что, боится оставаться с ним один на один? Ухмыляюсь. Её взгляд становится мягче, чедь она понимает, что я сложила пазл воедино и нашла правдивое оправдание её панике. От этого мне хочется смеяться. — Ну, подруга. Я уже говорила, что ты дура? — Нет, впервые. А я уже говорила, что ты как никто другой меня понимаешь? — Как ни странно, нет. Но слышать приятно. Так ты мне сосиску купишь? — Да-а! Балда! Где здесь магазины? Мы только знаем дорогу до остановки. — Навигатор в помощь! Я скептически сморю на Карину, вглядывающуюся в экран своего телефона. Однако, каково моё удивление, когда мы доходим до первой булочной буквально за поворотом. Меня не волнует «КАК», меня волнует, есть ли там то, что я хочу. — Пошли, купим тебе поесть. А то ты выглядишь, как месяц некормленый цербер. — Еще минута, и ДВА месяца. Живо, а я пока маме позвоню. Она маячки кидает. А, да, позвонила. У меня у самой нет денег на телефоне нет. Я открываю сообщение, полученное еще некоторое время назад. «Пользователь ДУБИНА пополнил ваш баланс на 200 рублей». Вау, ничего себе. Зачем? Как-нибудь обошлась бы и без его помощи. Сдвигаю брови и поджимаю губы, набирая: «Спасибо». Меня не одну ведь раздражают люди, которые делают что-то для тебя, когда ты не просишь, и их приходится благодарить? Я не люблю принимать материальную помощь без просьб. Мне приятно, что он обо мне думает, но выглядит это как жалкое одолжение. Борюсь с желанием написать что-то еще. Ему сейчас должно быть не до меня. Вместо этого все же звоню маме. Она слышала меня последний раз, когда я только уезжала. Гудки, гудки, гудки… и резкий грохот. Почти сразу — мат. Могу поклясться, что мат был произнесён голосом Таси. — У вас там что?! — Таисья, что ты сказала? Звонок обрывается. Жду минуту, после чего, повторяю попытку. На этот раз отвечает мама. На заднем плач. Мило. — Привет, Лиза. — Привет, мам… у вас там всё хорошо? — Ну, как сказать. Твоя сестра внезапно как-то повзрослела, до полки с посудой нормально достать не смогла, а вот материться — пожалуйста. — Она посуду моет? — Ага. Решила помочь. Встала на стульчик, потянулась к шкафчику и оступилась. Естественно, первое, за что она ухватилась, это полка с блюдцами! Теперь собирает осколки. — А если она порежется? — Ничего, аккуратнее будет. Под присмотром отца ей ничего не станет. Ой, сумасшедший дом. Ты там как? Школу не забросила? Смотри мне. Это мамино «смотри мне» всегда внушает страх и уважение. Поэтому с гордостью заявляю: — Нет, не забросила. У нас тоже дурдом, послезавтра первый конкурс. — Да уж, вас там много. Ты репетируешь? — Конечно. Куда я денусь. Единственное, жутко волнуюсь. — Ничего-о, всё хорошо будет. Как там наш Тёма поживает? «Наш». Я через силу улыбаюсь, пытаясь уверить саму себя в том, что скажу. — Артём уехал. У него кое-какие проблемы дома. Вернётся к моему дню рождения. Похоже, мы нравимся друг другу. Я думаю, стоит сказать ему об этом… Мама восхищённо охает. Люблю деревенский народ с живой и открытой душой. — Правильно, дочка, молодец! Надо брать быка за рога и делать что-то, а не на месте сидеть! Умница. Он парень надёжный, тебя в обиду не даст. Я смеюсь, опуская взгляд. — Говоришь так, будто замуж меня выдаёшь. — А почему нет? Вы пока подружите, погуляйте, узнайте друг друга. Какое замужество? На меня ни один нормальный парень не взглянет. Особенно Артём. К тому же, он любит уже кого-то, я ему ни к чему. — Не бывать этому. — Не говори ерун… Так, Таисья, ты всё, что ли? Сестрёнка что-то пробубнила. — Ну-ну, не будет она так больше. Иди, играй и не реви. За свои поступки надо отвечать, даже если не специально это сделала. Ой, Лиза. Вы такие разные, но такие похожие. Отец ваш тоже молодец, явно вы в него пошли. Вчера показывал ребёнку, как петарды взрываются. И что ты думаешь? Он сарай уничтожил! Он сжёг пол сарая. Там лежали коробки с вещами, от них ничего не осталось. Разве что коробки, и то их малая часть. Я от души смеюсь, призывая Илью и Карину подождать. — Его ты в угол поставила, надеюсь? — А толку? Клянусь, за всю нашу совместную жизнь я терплю убытков больше, чем он. И не в материальном плане, как ты понимаешь. — Мам, не смешно! Мне надо идти. Позвоню после конкурса. — Пока, дочка. Артёму привет! Она отключается. Какая интересная! Уверена, что мы созваниваемся. Если бы не я, то он бы и не подумал набрать мой номер. Так что… — Эй, дамочка! Твоя сосиска остывает. Я беру тесто и сразу же откусываю большой кусок. Этим я не наемся, конечно, но всё лучше, чем слюни глотать. — Спасибо. Вы тут разговаривайте, считайте, что меня здесь будто нет. Я уединюсь с этим чудом… Откусываю ещё, с аппетитом прожевывая. Карина встаёт по правую руку Ильи, в то время как я стою по левую. Себе они купили по пончику со сгущёнкой. Мда, и как у них от сладости в отношениях ничего не слиплось, а тут ещё сладкие пирожки. То ли дело мы с моей сосиской… Тёпленькой, вкусненькой. Тьфу. До чего доводит одиночество. Мы останавливаемся в парке среди красивой кирпичной дорожки, площадки с ледяными фигурами, уже изрядно подтаявшими, и резных деревянных лавочек тёмного шоколадного цвета. Они усаживаются, Илья между делом обнимает Карину за плечи. Подруга довольно улыбается, буквально зарываясь в пончик. Сгущёнка остаётся на её подбородке и носу. Я тайком наблюдаю за тем, как он смеётся над ней, собирая сгущёнку пальцем и облизывая его. Едва не давлюсь от их взгляда, смущённо отворачиваясь. Ух-ух, жарковато стало. И так постоянно. Мы возвращаемся в дом через полтора часа. Они умудрились поиграть в снежки, упасть в снег и там пообниматься! Какая красивая пара, эти их взгляды, полные страсти и привязанности друг другу. Про нежность лучше говорить не буду, и так понятно. Если бы они поцеловались, я бы умерла от зависти и радости… Самое интересное, Карина снимала на телефон нашу прогулку. А когда они купались в снегу, вообще заставила меня взять в руки камеру. Я не без ехидства запечатлела его руки на её талии, её улыбки и пылающие щёки, их чувства и эмоции. Радуга сказала мне, что раз уж меня заставили работать, то я должна получить максимум удовольствия от этого. Мы зашли в дом и заперлись. Тишина. Вернее, не тишина. Смех, гитарный бой, но… никакого хаоса. Из участников осталось большинство с секции вокала и гитары. Я без сомнений узнаю голос Ди-и-мы. — У ночного огня, под огромной луной… Я мгновенно сбрасываю с себя одежду и спешу в зал. Я должна это видеть! Они сели в круг. Я хлопаю в ладоши, не скрывая восторга. — Какая прелесть! Двиньтесь. Усаживаюсь между Соболевым и Кариной, прямо напротив Ди-и-мы. Красавчик. Просто бог. Волосы взъерошены, на лице блаженная улыбка, таинственный взгляд, полностью поглощённый песней. Я готова признаться в любви его голосу. Я не прощу себе, если перестану с ним общение. Когда он заканчивает, я вдыхаю: — Дим, божественно. Это просто что-то с чем-то. Спой ещё что-нибудь. Он улыбается мне, обнажая белые ровные зубы. Мой кумир, мой идеал, сладкий мой… — Давай со мной. Садись рядом. Я на радостях переползаю на другое место. — Знаешь «Пой же пой на проклятой гитаре» Есенина? Я вспоминаю, что на второй день нашего знакомства её играл Артём. — Очень даже… Но давай то, что все знают. Мы немного подумали и вспомнили «Батарейку». Её-то знаю все. Поют даже те, кто никогда этого не делал: — Холодный ветер с дождём усилился стократно, Всё говорит об одном, что нет пути обратно, Что ты не мой лопушок, а я не твой Андрейка, Что у любви у нашей села батарейка. Наш вой похож на пение мартовских котов. Да и пением это назвать сложно. Но вся прелесть в том, что нам все равно, как коряво мы пели! Нам нравится, и это главное! — Я тосковал по тебе в минуты расставания, Ты возвращалась ко мне сквозь сны и расстояния, Но несмотря ни на что пришла судьба-злодейка, И у любви у нашей села батарейка. О-оу-и-я-и-ё! Батарейка! *** Так мы плавно переходим от одной песни к другой. Мы добираемся и до Айовы «Эта песня простая», и до Есенина «Заметался пожар голубой». Её я знаю очень хорошо, поэтому одна и пою, пока Дима играет. И, знаете, всё это время меня не покидает одно желание: я заберу его руки с собой, когда поеду домой. Нам надоедает орать, поэтому мы решаем поиграть в бутылочку. Никто не хочет обычные правила, поэтому парни объединяют правила двух игр: «бутылочка» и «правда или действие». В итоге, либо ты целуешься с тем, на кого укажет горлышко стеклянной кока-колы, или выполняешь действие. Для большего эффекта мы выключаем свет, зашториваем окна. Единственный источник света — торшер, который мы ставим поближе к кругу. Карина, снимавшая нас до этого на телефон, решила поучаствовать, вопреки возражениям Ильи. Ему пришлось пойти вместе с ней. — Так, сейчас я настрою телефон… Она охает. — Память закончилась. А камера у меня разряжена… Внезапно на всю комнату задаётся голос Снежаны: — Я на свой сниму. Мне не интересно, зачем ей это надо. У всех девчонок свои заморочки. Во мне впервые кипит азарт, я хочу играть! Раньше я бы десятой дорогой обошла такую игру, но сегодня мне хочется отвлечь свои мысли от Артёма. Пусть и таким путём. Первым крутит Соболев. Мы напряжённо ждём. Горлышко задерживается на… Мне. Радуга пляшет, играет в моём воображении, указывая в сторону поцелуя. Что?! Зачем?! — Поцелуй! Он удивлённо округляет глаза и под гвалт голосов, в частности возмущений Аси, ползёт мне навстречу. — В щёку, не больше. Он улыбается, легко касаясь моей щеки. На секунду задумывается и внезапно обнимает меня, продолжительно целуя в губы. Моя реакция может стоить ему детей. Он протяжно мычит от боли, но взгляд… Валя ничуть не сожалеет о сделанном. — Гад! Я же просила! Возвращаюсь на прежнее место, остервенело оттирая губы от его слюней. Фу! Я кручу бутылку, наблюдая и считая обороты. Она останавливается на Карине, сидящей рядом с Ильёй. Она улыбается мне и тянет свои губы: — Ну, давай, поцелуемся, моя милая. Иди сюда. Цмо-цмо-цмо. Я закатываю глаза. — Зараза к заразе не липнет, конечно, но я бы рисковать не стала. — Ты уже рискнула. Я украдкой смотрю на Соболева, с лица которого не сходит улыбка. Псих какой-то… — Загадывай действие! Я задумчиво щурюсь. Радуга пляшет над головой Ильи. — Обними соседа справа. Она долго пытается в сторонах. Я ржу над тем, как краснеют её щеки. Удивительно: они на улице чуть ли не утопали в друг друге, как в снегу, а тут ей его обнять страшно. Она с трепетом обвивает свои руки вокруг его шеи. Он улыбается, крепко прижимая её к себе. Ах, боже мой, у него хватило ума ответить! Когда крутит он, носик попадает на парня с танцевального. Ему лет 16 и его зовут Паша. Я задумалась, что же он выберет (радуга плясала, выражая весь мой восторг идиотским мыслям). В итоге, парню пришлось бегать по комнате и быстро кричать слово «поезда»… После того, как истерика стихла, парень покрутил бутылку. Остановилась она напротив девочки с его секции. Она выбрала поцелуй. Это было любопытно, но я отвернулась уже секунде на пятой. Как вспомню, что Соболев учудил, мне аж плохо становится. Девочка крутит. Ей выпадает Карина. В качестве действия она выбирает шпагат. Шпагат! Но каково моё удивление, когда подруга садится на него! — И ты мне не сказала?! Она показывает мне язык. — А ты и не спрашивала. Она крутит. Мы все ждём. Я мысленно молюсь, чтобы горлышко указало на него… И, о, да, бутылка ударяет по коленке Илюши! Глупо надеяться, но… — Я выбираю поцелуй. Мне немалых усилий стоит не сорваться на крик. Я смотрю на Снежану, проверяя, снимает ли она. Что ж, подруга, ты не отвертишься. Момент истины… Они смотрят на друг друга, как два влюблённых подростка. Лёгкая улыбка трогает его губы. Он наклоняется и целует её. Она так долго ждала этого мгновения. Я вижу, как она улыбается, обнимая его за плечи. Я вдыхаю, переполненная неземной радостью. Где мой Федя?! Кого мне до хруста в плюшевых костях обнимать? Это выглядит примерно так: горячий парень властвует над сумасшедшей, но как никогда присмиревшей школьницей. По этому фрагменту хоть фильм снимай. Когда он отстраняется, она ещё минуты две сидит с закрытыми газами и выравнивает дыхание. Он же молча обнимает её, томно улыбаясь во всё лицо. Игра в дальнейшем лишь набирает обороты. Перецеловались все, кроме нас троих. И Ди-и-мы. Он даже на поцелуй с Кариной не соглашается, хотя очень очень этого ждёт. Я из-за этого выбрала действие, когда его очередь выпала на меня. Он просто загадал мне признаться, влюблена ли я. Я и сказала: — Да! В тебя! Все засмеялись. Они поняли, что я шучу. К счастью. Перед сном я ещё долго издавалась над Асей. Девочки сидели на улице в беседке, им не спалось. Думаю, это из-за Димы. Что в меня только не летит! И подушки, и бумага, и носки, и футболки. — Хватит! — О, какой это был кадр! Какой жаркий поцелуй! Просто секс-бомба. Она поднимает с пола карандаш и швыряет его в меня. — Лиза! — Что, что Лиза? Он очень нравится тебе, это факт. Так реши этот вопрос, скажи ему! — Ой, а сама! Я смотрю на неё тяжёлым взглядом. — Я и скажу. На следующий день после того, как окончится спор. Она опускает взгляд. — Ты хочешь наказать его? — Если у него есть ко мне хоть немного чувств, что вряд ли, пусть знает. Я хочу, чтобы ему было больно, когда я отрежу все пути к себе. Сегодняшняя выходка с Соболевым дала мне понять, что я хочу быть с Артёмом. Но мне правда очень… болезненно вспоминать о споре. Так, ну, когда ты позовёшь Илью на свидание?! — Я тебя ПРИДУШУ. Мы просто друзья. — Это я тебя сейчас придушу! Какие вы друзья? Если ты с ним не поговорить, то реально получишь. — Лиз… — Карин, моё сердце очень даже скоро будет разбито, не делай этого сейчас. И вообще, живо спать. Завтра в школу. Она собирает вещи и разлаживает их по местам, после чего забирается на свою кровать. После минуты тишины, она жалобно протягивает: — Лиз, ты только не плачь. Артём идиот, что тут поделаешь. Я смеюсь. — Спи! Не буду я плакать. Не при тебе. Слёз не избежать, но их никто не увидит. Особенно — он. *** Pov.Артём Я потираю сонные глаза, но не могу перестать нервно листать соцсети и попутно прокручивать в голове вопросы. В итоге, сон берёт надо мной верх. Мне принесли раскладушку, на которой я удобно размещаюсь и почти сразу засыпаю. Будит меня голос мамы. Я не открываю глаза, прислушиваясь сквозь сон. — Поздравляю, у Тёмы появились вопросы. Он Марью допытывал сегодня. Дань, поправляйся поскорее. Нам надо ему всё рассказать, пока это не сделала Оля. Слышишь? Я пойду, а ты поправляйся. Она целует его и убирает отросшие волосы с лица, после чего нехотя уходит. Я открываю глаза. Папа спит, его приборы в норме. Что это ещё за тайны? Я не имею права знать? Это, как я понял, касается меня. Мои мысли прерывает звук оповещения в Вацапе. Снежана отправила какое-то видео с комментарием: — Извини, но я хочу её прибить. Я напряжённо смотрю на ход какой-то игры. Соболев крутит бутылку, её горлышко указывает на Лизу. Она говорит: — Я выбираю поцелуй. Что... она выбирает? Довольная физиономия Вали ползёт к почти уже моей девушке. — Только в щёку, не больше. Сначала он слушается, но в следующую секунду обнимает её и целует в губы. Она пинает его в пах, отплевываясь. — Гад! Я же просила! Она могла выбрать действие. Другие ведь выбирали! Порядочные девочки не целовались с кем попало. Я перематываю, натыкаясь на поцелуй Карины и Ильи. Хоть кому-то повезло. Уже хочу выключить и швырнуть телефон в стену, как вдруг: — Скажи, ты влюблена? Она вскидывает руки и восторженно говорит: — Да! В тебя! Она издевается? Я её совсем перестал понимать. Как она может так быстро менять своё решение? То один, то другой, то третий! Убираю телефон, играя желваками. Я больше всего хотел её тепла сейчас. Обнять, прижать к себе эту глупую головушку. Услышать её смех и ободряющее «Всё будет хорошо». Но что она творит? Я не понимаю. Помимо прочего семейные секреты добивают меня. Кому-то, кроме Марьи, вообще интересны мои чувства? Хотя и то вряд ли, раз она сразу наябедничала маме. Снежана присылает ещё видео: — Извини, я не удержалась! Вот, посмотри, что она говорит о тебе: Я открываю видео и вижу Лизу, лицо которой озарено тусклым светом от лампы. Один из парней вдруг спрашивает: — А Артёмчик где? Она вдруг низко опускает голову, а её губ касается лёгкая улыбка. — Он домой по делам уехал. — Его что, с конкурса выгнали? Ах-ах. Наконец-то, не будем слушать тупые наставления. — Ребят, не трогайте его. Он хотел для нас, как лучше. Если бы Тёма не давал нам пинки под зад и не подгонял к работе, многие бы сейчас из-за своей лени и безалаберности уехали домой вместе с другими. И вообще, он хороший, просто вы с ним не пообщались, как следует. Ладно, как насчёт «У солдата выходной?» Она резко выдыхает и понимает голову, восторженно улыбаясь. Я слушаю, как она поёт. От всей души, словно заглушая душевную боль. И, знаете, я запутался ещё больше в этих эмоциональных качелях. То хочу её до безумия поцеловать, то в окно выбросить. Не знаю, что с этим делать. Вздыхаю, окончательно убирая телефон и ставя его в режим полёта. Когда она утром поблагодарила меня за деньги, моему счастью не было предела. А сейчас, фактически ночью, когда я увидел те видео… Дерьмо. В самом деле дерьмо. *** Pov.Лиза Я взволнованно потираю руки. Не верится, что я прошла! Я заняла третье место и прошла во второй тур! Настраиваю гитару и закрываю глаза, борясь с дрожью и волнением от радости. Песня льётся из самого сердца, которое как никогда прежде, верит, что впереди меня ждут новые высоты, местами задыхаясь, угасая звуком, но в следующую секунду взмывающую ввысь сумасшедшим, душераздирающим потоком чувств и сладкой томящей боли, заставляя сгорать дотла, но не угасать, как пепел: — Скорый ты меня неси, где живёт, где ждёт она. Войны разные мои — жизнь одна. Замело. Не разглядеть, где теперь мои пути. Выпадало выбирать не по совести. Самому себе не врать, бед не праздновать. Нас пытались сторговать люди разные. Времена были не те, не те… Чья теперь вина? Сколько ветром по воде нам написано… Я сегодня здесь, с тобой — жил и пел. Во сто крат твоя любовь прочих всех фальшивых дел. Кого грел, кому светил — был бы светел. Знает, как до тла гореть только пепел. Если нечего сказать — лучше помолчи. И от глупости тебя тишина спасёт. Выпадало выбирать мне не по совести. Снегом замело пути, вот и всё. Виноваты-правы мы, — кто рассудит? Всех расставил по местам автор судеб. По делам — не по словам, суть видна. Войны разные мои — ты одна! Я сегодня здесь, с тобой — жил и пел. Во сто крат твоя любовь прочих всех постылых дел! Кого грел, кому светил — был бы светел. Знает, как до тла гореть только пепел. Пепел!