Просто друзья

— Лиза? Я сразу бросаюсь в объятия. — Для тебя, бабуль, как всегда, Анюта! — Мама сказала, что ты приедешь, но я думала, ближе к вечеру тебя ждать. Михаил! Встречай внучку. Да, это вам не Мишенька. Родители папы решили воспользоваться возможностью и перебраться из города сюда, в наш дом в деревне. В шумной городской обстановке им было совсем некомфортно. Свою же квартиру они решили сдавать. Так вот, моих обоих дедушек зовут Мишами. Например, сейчас вы знакомитесь с Михаилом, а вот маминого папу зовут просто Мишенька. Если родители папы очень строги, сдержаны, воспитаны и серьёзны, то мамины совершенно обычные люди с тяжёлым характером. Надо ли говорить, что сваты вечно в ссорах и спорах? Не думаю. Когда они не вместе, их ещё можно терпеть, но когда они собираются, как в новый год… Будто они живут для того, чтобы доказывать своё превосходство в методе воспитания внуков. Самое интересное то, что у таких интеллигентов вырос совершенно простой мужик с добрейшим сердцем, а у совершенно простых выросла такая фурия. Это более чем странно, но очень забавно, надо отметить. Михаил смотрит на меня поверх очков, оценивая степень запущенности. — И у молодых это сейчас модно? Вы как в морозы согреваетесь? Что в этой вашей одежде носит сезонную функцию, а не декоративную? Я улыбаюсь, склоняя голову. — Перчатки — самая тёплая вещь в моём гардеробе. Вы не возражаете, уважаемые прародители, если я побуду с вами недельку? Милая улыбка и повинный взгляд совершенно здесь ни к месту с точки зрения смысла, но очень кстати с точки зрения задабривания. — Михаил, поставь чайник. Вещи поставь в коридоре, потом мы их разберём. Аня, а как же школа? Я оттягиваю ворот водолазки, отводя взгляд в левую сторону. — У нас… карантин, многие болеют гриппом. Вот я и решила воспользоваться моментом и побывать дома. — Слабые стали дети, уже болеют штампами. — Конечно, ты погляди, как они одеваются. Я киваю, вздыхая. — Да, да, как скажете… Может, вам помочь чем-нибудь? — Работа всегда найдётся, ты прекрасно знаешь, но пока отдохни. Расскажи, как у вас дома. После долгого, местами приукрашенного рассказа я, наконец, имею возможность отправиться в свою комнату и спрятаться там. Ой, то есть, я хотела сказать — переодеться. Сразу видно, что дом сменил своих обитателей. Бабушка любитель порядка. У неё просто маниакальная потребность в чистоте и перфекционизме. Говорят, это перерастает в психическое расстройство со временем. Но мне кажется, скорее у других это расстройство образуется после некоторого времени проживания с моими предками. Ни в обиду им будет сказано, конечно. Иногда тяжёлый характер — это очень хорошо. Но иногда. То, что мою детскую комнату превратят в ботанический сад я, конечно, не ожидала, но ни капли не удивилась. Только вот мои и Тасины детские рисуночки теперь служат скатертью для горшков с рассадой. Возражать смысла нет, уж поверьте. Странно, что люди, требующие чтить память умерших, сами так вот поступают с памятью живых внуков. Противоречий в нашей семье, как видите, много. Что, есть ещё вопросы насчёт меня? Я опускаюсь на краешек складного стула и выдыхаю, сутулясь. Бабушку бы при виде меня хватил инфаркт: штаны наполовину сняты, взгляд уставший, руки безвольно висят по бокам, тело напоминает положением букву «с». — Боже, что они с тобой в этом городе делают?! Спросила бы она. А дедушка бы чопорно заметил: — Вот в наше время нагрузка была сильнее, нам и присесть не было когда. И начался бы спор. Конечно, они бы согласились друг с другом, но после того, как дедуля вышел бы, бабуля бы начала говорить о том, что в их времена может и было много работы, но таких несчастных ребят не было. Все они веселились, отдыхали и учились. А я будто и не жива. Я бы мысленно с ней согласилась. Всё моё нутро кричит окружающему миру через взгляд: «Мне слишком плохо, чтобы улыбаться. Но ваша сила и ваши устои заставляют меня стоять, а не падать». Внешне я лишь бы зевнула, мол, дорога была тяжёлой и мне нужен часик, чтобы прийти в себя. Усмехаюсь. Так бы всё и было. Разве что, мне нужна неделя, а не час. Поэтому я здесь. Мой взгляд цепляется за рисунок. Один единственный. Я рисовала его ещё до рождения Таси и до… фермы. Всё было хорошо. Это то время, которое вспоминаю я с огромным удовольствием, но делаю это не так часто. Ибо эти воспоминания влекут за собой другие, уже болезненные. Девочка с зонтиком в руках машет мальчику, который сидит под дождём в песочнице. Он тогда очень упрямился и не хотел идти домой, потому что там был его дядька. Они совсем не ладили. Он его обижал какое-то время, иногда брался за ремень. Родители однажды увидели у сына синяки. Естественно, они не узнали, от кого они, но дядя стал вести себя более мирно и спокойно. Он не имел семьи, ни жены, ни детей, только брата. Поэтому часто гостил у него и нянчился с племянником. Я часто оправдывала Ромины жестокие поступки именно этим нелегким периодом детства. И до сих пор пытаюсь оправдать, но чем старше мы становимся, тем больше я понимаю: жестокость порождает жестокость. Нельзя причинять боль другим потому, что тебе самому пришлось это пережить. Рано или поздно ты пожалеешь об этом, но чужая жизнь уже будет безвозвратно испорчена. Мне болезненно не хочется принимать это, но Рома стал важным уроком в моей жизни, не более. И этот рисунок с разводами краски от капелек воды мне напоминает о тех днях, когда я была для своего друга настоящим убежищем. У него в жизни всё было не сладко уже тогда, но в нашем общении царило полное взаимопонимание. Поэтому я считаю те дни самыми безработными. Что стало потом, нетрудно догадаться: мы пошли в школу и всё изменилось. В восьмом классе, когда я перевелась после всей этой гадкой ситуации, он на радостях забил на учёбу и остался на второй год. Потому сейчас он вместе со мной оканчивает 11 класс. Почему не ушёл после 9? По рассказам его родных, он был «ещё слишком мал для самостоятельной жизни». ЕГЭ он ни за что не сдаст, поверьте мне. Его просто заберут в армию, поступить он не сможет, сразу пойдёт работать. А его будущая жена Настя родит ему десять детей и будет с ними всю жизнь возиться, палец о палец не ударив. Глупо будет об этом даже думать, но со мной его жизнь была бы лучше. Я на секунду задумываюсь. Я его правда любила? Или просто была так привязана? Тот роковой поцелуй мне крышу снёс, в самом деле. Даже не потому, что Тёма всё видел. И не потому, что меня поцеловал человек, которого я боялась. А потому, что это сделал человек, для которого я… так изменилась. Не думали же вы, что я делала это по собственному желанию? Меня заставляли, но главной мотивацией был он. Ну, вот, я призналась в этом. Что теперь? Стягиваю с себя штаны и ступор, наконец, и надеваю юбку. Как раз вовремя, предки пожаловали с проверкой. Мило, но не слишком искренне им улыбаюсь. — Там по телевизору фильм идёт. Русская мелодрама. Посмотрим? Больше всего я боюсь вопросов о моей личной жизни. Но их ведь не избежишь, так? Можно предвидеть и предотвратить, но рано или поздно ответить придётся. Я сейчас в том состоянии, когда не хочется врать, но правды сказать не можешь, потому что сама её не знаешь. И толком знать не хочешь. Мама меня провожала с огромной обидой, которую даже скрывать не захотела. Ей неясно, почему наши светлые отношения с Артёмом вдруг резко так… Даже произносить этого слова не хочу. Карина на эту тему отозвалась однозначно: это глупо, но осуждать она не хочет. Её сейчас заботит Илья, как бы она ни старалась заверить всех в обратном. Она призналась, что родители отозвались о их отношениях резко негативно. И чтобы не сделать парня врагом семьи номер один, она решила держать его на вытянутой руке. Ему она это объяснить не может, боится обиды и скандалов. Ясно одно, она по уши влюбилась. Влюблённость уже давно переросла в большую привязанность и настоящую любовь. Я оставила их с этими заморочками наедине, однако не могу перестать о них всех думать. Что, если я сделала последнюю попытку объясниться Артёму? Что, если я последний раз обняла Карину? Что, если, когда я вернусь, меня встретят уже не так радостно? Неделю назад я не боялась этого. Напротив, даже ждала. Но сегодня… Мелодрама достаточно скучна для того, чтобы забить на её скудный сюжет о нищенке и принце, и задуматься над своим. Но бабушка, как и мама, чувствует за километр, когда человек уходит в себя. — Ты очень изменилась. Я обнимаю свои колени и смотрю на неё с улыбкой. — Это хорошо или плохо? Взгляд её зелёных глаз так напоминает мне о детстве. И почему сейчас мне тяжело в них смотреть? — Помню, когда твоя мама влюбилась в твоего отца, она первые полгода была самой счастливой девушкой в деревне. А потом как ударилась в слезы… Я коротко вздыхаю, пряча глаза. — Мама говорила мне. Кажется, папу в армию забрали тогда. — Хм, да. Но плакала-то она совсем не поэтому. Она боялась ему верность не сохранить. Она хоть и хозяйственная была, но та ещё дурочка влюбчивая. Ты отцу не говори и ей не припоминай, пожалуйста. Ты знай, что трудности у парочек самые разные. Если уж вы справитесь, значит, это точно любовь. Судьба судьбой, но от людей зависит намного больше. Рисую пальцем его имя на коже. — А с чего ты взяла, что я о нём думаю? Бабушка делает вид, что увлекается фильмом. — Твоя мама тоже одевалась как попало, а на лице носила маску отрешённости, когда думала, что великой любви она не достойна. И также щипала себя, чтобы не расплакаться и перестать думать. Вы так похожи с ней… Только собственными силами она и твой папа сохранили друг друга. Только совместными усилиями. — Я вовсе не хочу плакать… — Я знаю, но захочешь. Что у вас там? — Где? — Хорошая попытка, но нет. Пока дедушка не слышит, рассказывай. Без умолку трещать об этом я совсем не хочу, потому скупо рассказываю о частых ссорах. Она лишь вздыхает. — Ты знаешь, что у тебя несколько путей? Ты можешь его отпустить и закончить ваше общение, а можешь продолжить бороться. Поверь, спасти можно даже такие отношения, но только при большом желании. Мне от этих слов почему-то больно. Я же была уверена, что нашла своего человека. Того, кто меня понимает и ценит, несмотря ни на что. И думала, что он также считает. И что теперь? — Я думаю, мы немного отдохнём друг от друга и всё устаканится… Зелёные глаза жгут по самому больному. — Не эгоистам не нужно отдыхать от близких и любимых людей. Пока ты не научишься глотать свою гордость и прятать упрямство, ты долговечных отношений не построишь. Посмотри на нас с дедушкой. Мужчина должен сохранять гордость, а женщина перед любимым преклоняться. Это не ущемляет твои права, и тебя как личность не подавляет. Твоя мама получила два года на размышления. И когда твой отец вернулся, она очень сильно изменилась. Она стала для него и подругой, и любимой, и женой. А это самое главное. Ты же можешь повременить, вроде, у молодёжи принято сначала погулять, а потом строить что-то серьёзное. То есть, бросить все и… что? Если эти чувства были обманом, то как я пойму, что является правдой? — Воздушные замки вы строите, вот что я скажу. Вы не заботитесь о ваших отношениях, вы их ничем не закрепляете. Чего ты ждёшь от мальчика? — Он уже не мальчик, как и я уже не девочка. Хотя ведём себя ровно наоборот. Он даже слушать меня не хочет. — А ты его? — И я его слушать не хочу, что греха таить. Он так меня добивался… А я всё испортила. Как всегда. И снова эти мысли. А я ведь только поклялась об этом не думать. — Ты ведь можешь всё исправить. Он боролся за тебя в начале, а ты борись сейчас. Окупи его старания. Смотрю на её ладонь, которую она осторожно кладёт на моё колено. — Да, разумеется. Без борьбы никто уходить не собирается. А можно я приеду к тебе на пирожки, если ничего не получится? Она подмигивает мне, смеясь. — Конечно, но больше двух я тебе съесть не дам. Ты же не хочешь, как в седьмом классе… Закатываю глаза. Всё же да, люди не меняются. Бабуля хоть и разоткровенничалась, чему я очень удивлена, но своим принципам не изменила. Да и с чего бы ей. Но мне приятно услышать её хорошие, чуть ли не ласковые отзывы о своей невестке. Значит, родители папы правда приняли маму. *** Три дня я просто трачу на то, что помогаю бабушке с теплицами. Время только близится к маю, а народ уже в огород повылазил. Удивительно, что они с дедушкой прожили в городе столько лет, а в сельском хозяйстве разбираются не хуже коренных жителей. Хотя, насколько я знаю, они переехали отсюда после того, как мама поступила в университет, после окончания которого перебралась вновь на свою малую родину. По легенде нашей семьи, сделано это было с целью обеспечения спокойной жизни. И у этого есть свои плюсы, надо признать. Мамины родители живут в другом селе, и, узнав, что я приехала средь рабочей недели, явились, чтобы меня отчитать. Ну, и, конечно, поскандалить со сватами, которые спустили мне это с рук. Только представьте: перепачканная навозом девочка сидит на трухлявом пеньке и устало наблюдает за битвой прошлого поколения. Собака едва ли не с цепи срывается и рвёт глтоку в клочья, пытаясь доказать всей деревне, что гостей правда не ждали. Мне это кажется даже смешным, поэтому я просто скрешиваю руки на груди и жду момента, когда смогу вступить в разговор. Мамина мама, Антонина Сергеевна, смотрит на свою заклятую соперницу так, будто эта схватка будет последней в их жизни. Может надо уже заранее номер полиции набрать? — Вы и сына своего так воспитали, что он то дома, то не дома сутками. А ещё и девочку хотите расслабить и разбаловать? Мужчины, как секунданты, стоят в сторонке, тревожно переглядываясь. И всё же да, женщины играют ключевое звено в семейной цепи. — Тоня, у тебя давление, не переусердствуй. И береги слюну, не разбрызгивай её налево и направо. Бабушка от такой наглости краснеет. — Кира, что я слышу! И от кого! Миша, что ты молчишь? Баба Кира усмехается, косо поглядывая на народ, столпившийся у ворот. — Михаил, погляди, что творится с людьми, которые живут отдалённо от цивилизации. Что же ты так орёшь, Тоня, соседи уже знают, что ты приехала. Добрый день! А вот и полиция. Заинтересованно вытягиваю шею. Дядя Валера вскидывает вверх руку и радостно кричит: — Ля, соседи собрались на шашлыки. Какая животинка? Прежде, чем кто-то что-то ответит, я повторяю его жест и провозглашаю: — Я! По мою душеньку ведь собрались. Он весело отсмеивается. — Бедная девочка. Повезло же тебе с ними. Пожимаю плечами, ухмыляюсь во всё лицо. Тем временем бабушка Тоня начинает отчитывать дядю Валеру. — А ты бы не встревал в разговор старших. Что вам здесь, цирк? Сдержанности бабушки Киры могла бы позавидовать английская королева. Только она может с каменным лицом сказануть такое: — Там, где ты, Тоня, всегда цирк из одного клоуна. Если ты не поняла, то это камень в твой огород. — А ты только и знаешь, что кидаться камнями в других. Елизавета, ты почему не в школе? Куда смотрят твои родители? Я лишь пожимаю плечами. Бабушка Кира за нашу семью готова убивать, даже если первыми жертвами станут сваты. Чтобы предотвратить ссору всемирного масштаба, подхожу к ним и обнимаю их обеими руками. — Старушки из психушки, пойдёмте чаёк попьём, а? Дедушки Миша и Михаил, поставьте чайник, а мы пока в беседке приберём. Посмотрите, какая тёплая погода. Солнышко, птички, на небе ни облачка, ветра нет. Просто загляденье. Потом у меня экзамены, поступление, учёба. Когда мы ещё так вот встретимся? Только под новый год. Так что идём. Дядя Валера, присоединитесь? — С удовольствием, Анюта! Чай с шиповником от твоей мамы самый лучший! Я по нему как раз соскучился. Да уж, знаменитый мамин «чай» с шиповником. Приходится лезть в погреб. Там-то и хранится мамин ликёр из «ягоды с колючего куста», как Таисья говорит. Соседи его обожают, а по мне он слишком сладкий и жгучий. Дедушки Миши готовят чай, бабули спорят, а я тем временем успеваю подливать дяде Валере. Он хоть и общительный представитель полиции, но просто так информацию о людях не раздаёт. А мне очень нужно его разговорить. Он когда пьяненький, сразу болтать без умолку начинает. Иногда это не к месту, но сегодня… — Вот как ты с ними живёшь с этими стариками? Я бы не смог. Хмыкаю, наблюдая за тем, как бабушка Тоня задирается с непоколебимой бабушкой Кирой. — Привыкла. Хотя, как сказать. До сих пор в дрожь бросает от мысли, что они могу надолго остаться и тогда плакал мой спокойный отдых. — А ты чего это, кстати, сюда пожаловала? Каникулы у вас вроде закончились уже. Родители к вам, а ты сюда? И Ромка тоже в город уезжал. Бутылочка в руке вздрагивает и струйка ликёра льётся мимо. Я беру салфетку в руки и вытираю. — Так когда мне потом отдыхать, дядь Валера? Потом некогда будет. — И то верно. Главное, чтоб экзамены хорошо сдала. Моя в девятом, так она так переживает, мама дорогая… А она ещё поступать хочет. Вы-то бы уже как год с Ромкой должны были профессии осваивать, сказала бы хоть, как оно. А то она у меня одна, я толком не знаю, что да как. Жена была б, так хоть с дочкой их отправил к тебе. А так, самому придётся. — Придётся, что поделаешь. А вот то, что мы с Ромой бы вместе учились — это уж вряд ли. — Вы с ним не общаетесь? — С тех пор, как ферма сгорела. Смотрю на него выжидающе. Его взгляд мгновенно ожесточается. Он же даже не верит, что не я поджигательница. Мол, все улики указывали на меня. Ну, кроме одной: на замке, который весел на двери, не мои отпечатки были, но этого почему-то никто расследовать не стал. — Ферма. Помню, помню. Четыре семьи тогда свои судьбы поменяли. Все почти куда-то разъехались. — А… Валина семья куда уехала? Он сурово сдвигает брови. — В деревню, тут недалеко. В город когда едешь, проезжаешь её. Там немного домов, их самый первый, почти на въезде. Там ещё автобусная остановка… А тебе зачем? Совесть замучила? Извиниться решила? В тебя тогда словно бесы веселились. Вроде хорошая девчонка росла, а вдруг… Я вот всё боюсь, как бы моя не… Я пододвигаю к нему рюмку. — А вы не бойтесь. Вы её хорошо воспитали. Как, говорите, деревня-то называется?.. Через полчаса он, пошатываясь, уходит домой спать. Сегодня не его смена, пусть отдохнёт. А мне нужно кое-что обдумать. Чай уже остыл сто раз, но никто к нему так и не прикоснулся. Дедушки обсуждают садовые шланги, как обычно спокойно и увлечённо, а бабушки продолжают спорить. Если мама узнает, что два семейства встретились, а я тут с ними застряла, то она через час будет уже здесь. Поэтому, когда она звонит, чтобы узнать, как у нас дела, я ей ничего не говорю. В ходе разговора я замечаю, что она все ещё обижается. Вздыхаю, откидываясь на спинку лавочки. Вид из беседки очень красивый, особенно в конце мая и летом. Как же родители в этом году без него? Я и не подумала о том, что смена обстановки может им тяжело даться. Я как-то не особо скучала по дому первое время, но с годами воспоминания о детстве начали давать осложнения. Только с появление Карины и Артёма я смогла от этого отвлечься. Но, боюсь, теперь прощаться с домом будет вдвойне сложней. — Мам, не надо так, пожалуйста. Она, похоже, шмыгает носом. Что-то мне подсказывает, это далеко не насморк. — Что не надо? Я к вам приехала, а вы. Один у девушки живёт, даже не звонит, другая сбежала к бабушке и дедушке. Отец сутками где-то ездит, Таська в мультиках и игрушках. Я думала, может хоть Тёма будет, но нет, вы поссорились. Что я теперь всегда одна буду? — Мама, не говори глупостей. Я в субботу уже приеду. И Жене мы накостыляем, уж поверь. Они со Светой совсем обнаглели. — А, я уже пыталась дозвониться, у обоих телефоны не работают. Что у вас с Артёмом? Ты мне так толком ничего и не объяснила. Я до безумия хочу рассказать, что случилось. Не врать, как другим. Но явно не по телефону. — Я домой приеду, и мы поговорим. Правда-правда. Ты там только не плачь, осталось три дня. — Ладно. Как там Кира и Миша? Смотрю на родителей моих родителей и усмехаюсь. — Замечательно. Копаются в огороде. — Уже?! — Ага. Все теплицы перелопатили. Ну, я им помогаю, конечно. Она хмыкает. — И вот об этом отдыхе ты просила? Очень странно. Всё, лишь бы не учиться. — Именно. Я пойду, а то они сейчас до нефти докопаются, а мне потом дяде Валере доказывать, что мы тут ничего не промышляем. Ещё долю предлагать придётся… Она смеётся. — Дурочка, как придумаешь что-то. Ладно, им привет. Надо маме позвонить, а то мы давно не разговаривали. Я выкрикиваю слишком резко: — Не надо! В смысле, не сегодня. Завтра позвонишь, они, наверное, тоже огородом занимаются. — Нет, Лиза, мои раньше мая даже семена не закупают. Я с ухмылкой смотрю на то, как бабушка Тоня по локоть засовывает руки в землю. Хм, они что, правда нефть ищут? — Ну да, ну да. Мелкой привет. И скажи, что, когда я приеду, то спрошу с неё всё, что мы учили почти месяц. *** Я уж думала, чудо случилось и меня на сей раз стороной обошли воспитательные санкции, но-о… Какими бы спокойными дедушки ни показались, они далеко не такие. Например, дедушка Михаил всегда говорит на повышенных и осуждающих тонах, а Мишенька пытается его копировать. Но в силу его нетерпеливого и истеричного характера получается всегда так: родители нас запустили и срочно всех нужно выпороть. Абсолютно всех. Говорят, до женитьбы с бабушкой Тоней он так не истерил. А неудивительно. Очередь дошла до моих оценок. Ну, они далеко не идеальны, конечно, но всё же не колы и не двойки. Однако у Михаила на это своё мнение: — А ведь ты умная девочка, могла бы и поднажать. Мишенька яростно решает вставить три копейки, которые, вообще-то, чисто морально мне обходятся в разы дороже. — Это всё ваши мальчики и телефоны! Надо бы вас, детей, хорошенько… Бабушка Кира приподнимает бровь, не выражая лицом ни капли удивления. — Выпороть? — Да, именно! Вот видишь, старшие согласны! Какие раньше ремни делались, дети как шёлковые были. — Мишенька, ваша дочь протестантка по жизни, какое там? Да и вы далеко не мирный и пушистый, хватит приставать к ребёнку. Она учится достаточно хорошо для нового времени. Бабушка Тоня впервые соглашается с Кирой. Вау! — Вот правда, Миша, что ты пристал? Посмотри, какая она красавица. Но вот эти очки её совсем не красят. Тебе бы линзы начать носить, макияж научиться наносить. Я даже давлюсь печеньем. Кстати, домашним, очень вкусным. — Простите, как это, научиться? Я вообще не крашусь, мне этого не надо. Ресницы густые, щёки розовые, губы красные. Вполне себе сойдёт. — Вы, юная леди, себя запустили! Красота требует жертв! Едва удерживаю себя от того, чтобы не закатить глаза. — Ага, ага. Как скажете. Михаил цокает языком. — Вы учите её привлекать внимание мальчиков! А ей это не нужно. Оценки бы подтянуть не помешало. Особенно по химии и биологии. А то как ты в медики поступать хочешь? Минута тишины. Просто гробовой, мать его, тишины. Печенька с шоколадной крошкой становится поперёк горла и не идёт ни туда, ни сюда. Мой протяжный писк раздаётся в комнате: — Простите, куда-куда? В медики? С каких это пор я туда собираюсь? Всё четверо смотрят на меня так, будто впервые видят. Ну или как будто я не оправдала их надежд. Прямолинейность бабушки Киры ничто по сравнению с жестокостью бабушки Тони. — Деточка, а ты что думала, мы тебе свободу выбора тут дадим? Детство закончилось. За Женечку мы решать не стали, и вот что вышло. — Что? Он учится на юриста. Он будущий адвокат. — А с его репутацией преступника что прикажешь делать? Куда его возьмут с судимостью? Эта тема для меня особенно больная. Эта история ему чуть всю жизнь не загубила, а он даже ни в чём не виноват был. — Вы себя-то слышите? Какая судимость? По-вашему, если бы он пошёл в медицинский, было бы иначе? Бабушка Тоня, дедушка Миша, между прочим, всё благодаря вашим родным. Если и говорить о воспитании, то вот если бы не родители Инны и их безалаберное отношение к собственным детям, Женя бы не потратил год своей жизни на это вот всё. Именно поэтому под вашу дудку я плясать не собираюсь. Я учу литературу, обществознание и биологию не для того, чтобы медсестрой работать, а чтобы детям помогать. Я решила, что буду психологом и всё тут. Это тоже в какой-то степени медицина. Итак, по сценарию дальше — звонок маме, скандал, за мной приезжают и упекают в психушку. Все бы случилось именно так, если бы не стук в дверь. Я срываюсь с места и спешу открыть. Дядя Валера смотрит на меня сонными глазами и икает. — Анют, я у вас телефон забыл. Верните, пожалуйста. Я веду его к беседке, где возвращаю потеряшку и просто остаюсь сидеть. Он уходит, неосторожно закрывая калитку, и больше я его не вижу. Укутываюсь в плед, который так кстати ухватила за собой, и смотрю на темнеющее небо. Ещё два дня и я уезжаю. Мне становится не по себе от мысли, что мама там одна, Артём не звонит, никаких вестей от Карины, Женя пропал, долги по урокам копятся, а я тут сижу непонятно зачем. Вечером мамины родители собираются обратно к себе. Разговор о моей будущей профессии не закончен, боюсь, в скором времени он продолжится. Обнимаю и целую их на прощание, получая укоризненные взгляды обоих. Вот она, истинная любовь, ничего не скажешь. Бабушка отправляет дедушку в дом, а сама спрашивает у меня: — Чему ты научишь этих детей? Вопрос, казалось бы, без сарказма, иронии и укора. Но он почему-то заставляет меня испытывать неприятную неуверенность. — Любить себя, в первую очередь. А потом любить жизнь. — Ты с ними этому учиться собираешься? Я нервно отсмеиваюсь. — Я понимаю, ты в своё время философию в университете преподавала, но со мной эти разговорчики не пройдут. Она дёргает мою голову за прядку волос вниз. — Ты наглеешь, девочка. Сбавь агрессию. Всем кругом твердишь, что они неправильно себя ведут, но сама ничем не лучше. Стыдливо опускаю взгляд и краснею. — Ладно, теперь соглашусь. — Рано тебя под самостоятельную опеку родители отдали, очень рано. Пока не поздно, сама сначала к психологу сходи. Эти перепады настроения уже не шутки. Она отпускает мои волосы и долго смотрит. — Я знаю. Я собиралась, прямо перед экзаменами. — Я родителям скажу, пусть хоть это проконтролируют. Мне немного обидно за то, что она говорит со мной таким тоном. Это заставляет меня чувствовать себя тревожно, а оттого — гадко. Её смягчающий вздох и жёсткое объятие вообще вводят в ступор. — Когда я преподавала, на мои лекции ходила одна молодая пара. И, знаешь, так гармонично смотрелись друг с другом, что я иногда даже завидовала. Девушка была очень замороченная, всегда задавала много организационных вопросов, часто сомневалась в себе. Это выглядело каким-то образом мило, особенно когда парень успокаивал и поддерживал её. Потом они внезапно расстались. Он перевёлся, кардинально поменял специализацию, а она продолжила ходить на мои лекции. И, знаешь, таких потерянных людей я ещё не видела. Без помощи она была будто не в своей тарелке. Её взгляд не улыбался, из-за сильного стресса она не могла нормально готовиться к экзаменам и зачётам, очень часто просыпала первые пары, не раз посещала медкабинет в полуобморочном состоянии. Не смогла она взять свою жизнь в руки. Что там у них такого случилось, отчего она от себя отреклась, чёрт их знает. Но однажды она не явилась в универ вообще. Через три дня стало известно, что она просто… Ушла по собственному желанию, что называется. Я не хочу ничего сказать такого, я понятия не имею, почему у вас такие мысли в голове рождаются и что тому причина, но чем старше ты становишься, тем больше ты мне напоминаешь её. И мне, честно говоря, страшно. Твой отец был мальчиком проблемным, однако ж он жизнь любил от и до. Твоя мама тоже женщина с постоянными вопросами и заморочками, но её взгляд всегда горел. Они оба были взрывными ребятами, ни разу я не увидела в них разрушающего состояния безысходности. Но когда я смотрю на тебя… Прикусываю дрожащую губу. Слёзы непроизвольно скапливаются в уголках глаз. Я молча глотаю их, едва ли дыша от разрывающей боли в груди. — Просто хочется, чтобы тебе объяснили: жизнь на месте не стоит, если ты движешься. Печаль, горесть, боль пройдут, но твои труды навсегда останутся с тобой. Поэтому не опускай руки, действуй. И помни: никого ближе семьи у тебя не будет, никто больше родителей тебя не полюбит. И мы, твои бабушки и дедушки, видим в тебе потенциал к определённым вещам. Да, нам не следует повелевать и заставлять, мы можем только советовать. Но для нас ничего проще быть не может, мы же так воспитывались и росли, что, если видели цель, то шли к ней, не боясь и не задумываясь, а правильно ли мы поступаем. Звезду с неба ты достать не сможешь, но сможешь полететь в космос, если сильно захочешь. Ты у нас очень умная, красивая и способная девочка. Хватит уже просыпать свои лучшие годы. Ну, вот, я же говорила, что ты поплачешь. Она смеётся и крепко обнимает меня. Я срываюсь на слёзы, судорожно глотая их и всхлипы. Это правда больно. Страх и отчаяние так окутали меня изнутри, что я уже и мыслить полноценно не могу. Не говоря уже о жизнелюбии и жизнерадостности. И всё-таки у меня просто замечательная семья. *** Я складываю в рюкзак последнюю футболку. Бабушка, которая последние несколько дней из меня все силы выжала, лишь бы я не думала о лишнем и дома больше не скучала, назидательно требует: — Сходи к психологу. Не школьному, к частному обратись. Я родителям твоим позвоню и потребую, чтоб они тобой занялись. Иначе я приеду и тогда плохо будет всем, не только тебе. Фыркаю, отплевывая со лба волосы. — О, я только за. Во всём ведь должно царить равноправие. Там ещё машина не подъехала? — Михаил, такси? — Нет, Кира, ещё нету. — Вот. Пойдём на улицу, не будем человека зря заставлять ждать. Ты пока едешь, разговор наш перевари и в сердечке своём чувствительном запечатай. Мысли уйдут, а вот чувства останутся. И когда ты будешь со специалистом беседовать, ему будет легче тебя понять. Я киваю, надевая рюкзак. — Бабуль, а та девушка… Как её звали? Она направляет нас к двери. — Даша. Мне было в то время вдвойне тяжело: твоя мама решила после свадьбы уехать обратно в деревню, подальше от нашей опеки, и после этой истории с девушкой я всерьёз думала уволиться и пойти работать в библиотеку. Но поняла, что бегать от жизни не надо. Надо привыкать, но при этом не терять человечность, сочувствие, понимание. Это всё очень сложно, осознаешь только взрослея. Ну ты ещё с этим познакомиться раз решила психологом стать. — Такси! — Ну, вот, заговорились. Идём. Мы обнимаемся, прощаемся, я обещаю передать домашним привет, сажусь, закрываю дверь. Таксист включает фоновую музыку и мы молча едем до той самой остановки. Так, хорошо, главная задача теперь продумать весь разговор с Валей. Когда я отпрашивалась у учителей, Соболев услышал и на одной из перемен подошёл. Мне было мерзко смотреть ему в глаза. Его самодовольная ухмылка просто выводила меня из себя. Артём видел это, смотрел, но даже не подошёл ко мне. А этот придурок открыто издевался. — Что я тебе тогда сказал, в спортзале? Больше не причиню вреда, можешь меня не бояться? Ах-ах, как ты уши развесила. Но мне ни капли не стыдно. Ты сама парню жизнь загубила. Он в том сарае обгорел, получил кучу ожёгов, его родители развелись, потому что отец испугался сына и нашёл себе другую женщину. Теперь парень сидит в заперти, никуда не выходит и точит на тебя ножи. Как тебе это нравится? Изуродованный тобой человек, который теперь обречён всю жизнь носить маски и закрытую одежду. А ты тут по всяким глупостями страдаешь. Где-то далеко отсюда сидит мальчик, мать которого плачет ночами от горя. Она до сих пор не может расплатиться за ферму, потому что муж даже алименты не платит, а её зарплаты едва ли хватает. Если и говорит о бесчеловечности, то начинать нужно с тебя. Поджигательница. Это слово заело в моей голове основательно. А если правда, если он сидит сейчас и злится? Какой же кошмар творился в его сердце все эти годы! И хоть я тому не причина, мне уже тошно. Он должен знать правду. Я не хочу быть причиной его несчастья. Ненадолго проваливаюсь в сон. Водитель будит меня лёгким толчком в плечо. — Девушка, мы приехали. Я вздрагиваю, выпрямляясь. Моя рука уже лежала на кошельке, поэтому я достаю деньги и отдаю ему, сонно благодаря за поездку. Первый дом от остановки. Ну, стоит тут с синей крышей какой-то, тёмные задёрнутые шторы на окнах, дверь, как я понимаю, с прочными замками. Вспоминаю слова Соболева и мне становится особенно жутко. Думать о том, что за этими стенами рушится чья-то очень молодая нервная система, совсем не хочется. Надеюсь, он не вспомнит меня так вот, сразу, и не кинется с кулаками… Если вообще откроет. Рука дрожит, но не так сильно, как колени. Да знаю я, что припадочная, зачем лишний раз напоминать? Хватило бы быстрого сердцебиения. Стучу три раза, на шаг отступая от двери. В тёплой куртке, шапке и шарфе мне, в конце апреля, при плюсовой погоде, жутко холодно. А когда дверь перед моим носом открывается, я и вовсе перестаю чувствовать кончики пальцев на руках и ногах от перенапряжения. Меня отпускает почти мгновенно, когда вместо изуродованного и злого парня я вижу перед собой милого, повзрослевшего Валю. Он и в детстве был мальчиком красивым, но сейчас он вытянулся, поменялся в лице, превратился в ещё более обаятельного парня. — Добрый день… Я моргаю, приходя в себя. — П…привет. Мы можем поговорить? Он приподнимает бровь, и я ударяю себя ладонью по лицу. — Ой, извини, ты меня не помнишь, наверное. Я Лиза Косулина. Выжидающе наблюдаю за ним. Он раскрывает рот и округляет глаза. — Ничего себе, вот это поворот. Это ты так… изменилась?! Вау. Проходи, чего стоять-то. Неожиданно как… Я прихожу в себя лишь тогда, когда освобождаюсь от верхней одежды и сажусь в кресло у него в гостиной. — Анна-Лиза… Какими судьбами? Я слегка обнимаю себя руками. — Я… вообще-то ожидала увидеть тебя несколько другим. Он усмехается. — Я тебя тоже, честно говоря. А каким ты меня представляла, если не секрет? Я закусываю губу. — С многочисленными страшными ожогами. Так мне тебя Рома расписал. Я думала, ты сидишь тут, злишься на меня, ждёшь возможности для мести. Решила явиться на казнь, объясниться… Он поднимает вверх палец. — Погоди. Ты о чём? Приподнимаю бровь, чувствуя себя отсталой. — Я про ферму. Помнишь, которую подожгли, а ты там был и… Так, стоп, тебя не было там, правильно? Валя кивает. — Ферму я помню, историю с поджогом тоже, но меня там точно не было. Есть у меня пара ожегов от костра, но не более. Ты с чего вообще это взяла? Прячу лицо в ладонях. Сука, какая доверчивая дура. — Рома и ещё один парень сказали, что твоя жизнь разрушилась, родители развелись из-за интрижки отца на стороне… Он резко хватает меня за руку и понижает голос до шёпота. — Тише, тише. Об этом никто не должен знать, особенно мама. — Они… Вместе? Он указывает на портрет, на котором его родители обнимаются со счастливыми улыбками. — Да. Благодаря той ферме. После пожара нам пришлось переехать, и папа потерял связь с той женщиной. А почему это ты извиняешься вдруг? Не ты же поджигатель. — Да, но я думала, ты так считаешь. — Я прекрасно знаю, что это сделал Рома с его подружайкой. И тебя никогда не винил никогда. Почему ты не была оправдана, я не знаю. Хорошо хоть удалось добиться того, чтобы суд отменили, мы забрали жалобу из-за скорой необходимости переезда. Так что ты зря всё это время себя изводила и во всём винила. Это скорее я должен извиниться. Стоило попросить прощения за записку и сказать про то, что я знаю о твоей невиновности. Идиот. Я вздыхаю, потирая ноющие виски. — Когда это закончится. Что им всем от меня надо. — Эй, не загоняйся, плюнь на них. Желательно, буквально. Я вот сразу начал дышать свободнее, когда избавился от их общества. — Меня-то они до сих пор преследуют. Я из-за этого урода с парнем сильно поругалась. Валя ухмыляется. — Ого, у тебя и парень есть. — Ага, как бы в прошедшем времени не пришлось о нем говорить. Когда автобус в город едет отсюда? — Так, ровно через час, в двенадцать. Пошли я тебя чаем хоть угощу. Теперь-то тебе можно булочки. Фыркаю. — Ха-ха, очень смешно. Но я б не отказалась. А ты не учишься нигде? — Нет, я жду армию. А ты? — Нет, я армию не жду. Глупо прозвучит, но я ещё оканчиваю одиннадцатый класс. — Ты застряла там, что ли? Ну-ка расскажи мне всё с самого начала. Друзьями мы с ним не были никогда, но сегодня вполне можем ими стать. Кто бы мог подумать. Не он все эти годы себя терзал, а я. Хотя, неудивительно. *** Я рассказываю ему буквально обо всём. Он доверчиво открывает мне тайну своего отца, просит мой номер телефона и лично садит в автобус. И вот этого милейшего человека я представляла час назад тираном с уродливый лицом?! Он ведь такой милашка. Но с острым языком, надо отметить. С очень острым. Я машу ему рукой, а он обещает позвонить мне на досуге. Не знаю зачем, и что вообще из этого выйдет, но его радушие меня успокаивает. Даже если он забудет меня уже через месяц, я его доброту и жизнерадостность ни за что. Всё-таки есть порядочные Вали на этой Земле. Когда я захожу к себе в квартиру, то первым делом кричу: — Семья, блудная дочь вернулась. Первый, кто встречает меня с радостными воплями, это Таисья. — Лиза приехала! — Ну, как приехала. Километров семнадцать ножками своими протопала, автобус сломался. Я не думала, что погода так быстро меняется, холодно. Мама выныривает из-за угла. — Тася, чайник! А ты не стой, раздевайся! Почему не позвонила отцу, он бы тебя забрал! — У меня телефон разрядился. Я же дошла, я жива, почти здорова. Думаю, это ненадолго, потому что я в автобусе забыла шарф, а когда вспомнила о нём, то было уже поздно, и ветер… — У-у, узнаю дочь. Раздевайся, раздевайся! До понедельника будем тебя лечить, ты и так пропустила много, нельзя больше уроки прогуливать. Я смотрю на неё и улыбаюсь. — Ты так носишься со мной, как с маленькой. Она вздыхает, скрещивая руки на груди. — Ты же повзрослела так рано, и я этому виной. Не надо было тебя отпускать одну к этому разгильдяю. — Бабуля позвонила? — Ага. И она права. Если бы мы с отцом думали о том, что ты у нас такая ранимая и хорошая, ты бы так не страдала. А я даже и не знаю теперь, как это исправить. Обижена ты на меня или нет, я тоже не знаю. Чего от жизни ждёшь, чего хочешь, ничего не знаю. Самая худшая в мире мать. Я закатываю глаза, и, наконец, полностью сняв с себя всю верхнюю одежду, иду к ней. — Для такой дочери лучше и быть не может. Давай мы с тобой всё обсудим, обо всём на свете поговорим, я тебе всё объясню и расскажу. Но позже. Я домашку возьму у ребят, отогреюсь и я вся твоя. Хорошо? — Я пойду, разогрею тебе блинчики с шоколадной пастой. Ты их любишь. — Вот видишь, мои вкусы ты хорошо знаешь. Она обнимает меня, снова тяжко вздыхая. — Люблю тебя, дурочку. — А я как тебя люблю. Всё, мам, потом пообнимаемся, время идёт. Ставлю телефон на зарядку и обессиленно падаю на кровать, обнимая родную подушку. Два с половиной часа я шла по бездорожью домой. А потом ещё полчаса по асфальту. Естественно раздолбанному как моя нервная система, но сейчас не об этом. Как представлю, что придётся ещё за домашку сесть, так тошно становится, но сначала нужно эту домашку ещё добыть. Можно позвонить всем учителям и в течении часа доставать их, а можно пойти другим, более извращенным путём: позвонить Соболеву. Ни с кем из одноклассником я не общаюсь больше. Почему-то Валя теперь мне не так уж и противен. Он ещё глупый мальчишка, пусть я его и старше всего на полтора года. Мне хочется над ним поиздеваться, поглумиться. Я теперь знаю его слабые места, он тоже доверчив. Не похоже, чтобы он умел так хорошо врать в глаза другим людям. Значит, все те байки Рома ему внушил, и весьма неплохо. Набираю номер, закусывая губу. Он отвечает почти сразу. — Чего тебе, поджигательница? Усмехаюсь. — И тебе привет. Домашка мне нужна. Можешь мне скинуть в сетях фотки? Он посвистывает в динамик. Какой самовлюблённый малец. И как я его бояться могла? Теперь я слишком хорошо его вижу. — У меня камера разбилась, и мы прошли новую тему по тригонометрии, тебе лучше взять конспекты и чертежи. Подходи, если не боишься, забери. Я собираюсь душ принять. Дверь будет открыта, если что. Жду. Он скидывает. Я обхватываю голову ладонями и смеюсь. — Что происходи-ит… Но домашка мне по-любому нужна, это не оговаривается. Что, пойду? Это уже дело принципа. Испугаюсь я или нет, пойду или останусь дома с поджатым под себя хвостиком. Если у этого наглеца хватает смелости, то и у меня должно хватить. Мама меня неохотно пускает. — Ты только пришла! Уставшая, замёрзшая, голодная. Куда тебя понесло? — Я домашку возьму у одноклассника и вернусь. И тогда всё обсудим, честно. — Ладно, иди. Надеваю шапку и машу ей. Когда я наконец-то добираюсь до квартиры Наглеца (это прозвище за ним теперь официально закреплено), мне на телефон приходит от него смс, что он ушёл в душ, дверь открыта и я могу взять тетради на столике в прихожей. Тем лучше, не придётся видеться с этой басячей самодовольной рожей. Прихожая у них оставлена так себе, надо признать. Обои местами уже порвались, зеркало потёрлось, коврики распушились. Ну и ладно, мне главное взять конспекты и уйти отсюда побыстрее. Хм, он говорил о двух тетрадях, а тут лежат три. И с каких пор он стал интересоваться цветочками и бабочками? Значит, две обложки с мотоциклами и дерзкими надписями, а одна вполне себе девчачья, простенькая, миленькая. Смеюсь над ним. Вот уж точно чудик. Ладно, о вкусах не спорят, в моих же интересах воспользоваться ей. Оставляю ему записку маркером на зеркале, мол, спасибо, что выручил. Надеюсь, он смывается. Дома бросаю тетради в ящик и иду к маме, которая вся уже в тревожном ожидании. — Всё, теперь мы можем поговорить? Я заплетаю на голове шишку, сажусь напротив неё, делаю глоток чая с лимоном и киваю. — Да, давай обсудит наболевшее. *** Я на секунду представила, что сижу перед психологом. Какие чувства вызывают у меня мои же слова? Хочется плакать, становится неловко, стыдно и горестно. Мама смотрит на меня огромными глазами, полными ужаса. Я впервые признаюсь ей, как не люблю себя, как мне тяжело и страшно. Из-за свалившихся на меня проблем она видела во мне сильного человека, которому всё ни по чём, а слёзы и перепады настроения списывала на подростковый период. То, что ситуацию куда запущеннее, она даже не представляла себе. Неправильно так всё на неё сваливать, разом, но… Она мама, она должна знать и понимать. Для меня это важно, во всяком случае. В конце концов, как бы тяжело признаваться во всём ни было, я улыбаюсь. — Ну, наверное, я рассказала, что хотела, хотя на душе ещё что-то лежит. Потом вспомню. — Ты всё это время молчала и вынашивала это в себе? Почему не говорила мне? — Мам, я была тут, вы там, я не хотела вас зря тревожить. И не вини себя, ладно? Главное, мы поговорим и там уже будет проще. Она прижимает руки к губам, опираясь локтями о стол. — Представить только, я чуть не потеряла связь с дочерью. Мы же с тобой толком по душам и не говорили, а я всегда мечтала стать лучшей подругой для тебя. Приподнимаю уголки губ. — Мамуль, я тебя люблю. Она склоняет голову и тянется ко мне через весь стол, но я подсаживаюсь к ней, принимая объятия. — Как я тебя люблю, солнышко. Ты же моя ранимая, маленькая. Подумать только, чуть не упустила. Всё у тебя будет хорошо, ты всё сможешь. Знаешь сколько в тебе характера? А красоты? А доброты? А ума? Мы уж тебя не бросим. Я ничего не говорю ей. Просто закрываю глаза и впервые за долгое время чувствую поддержку, понимание и любовь с её стороны. Да, правда, мне в своё время этого очень не хватило. Поэтому сегодняшний день для меня самый лучший за последние полгода. *** К часу ночи мы едва успокаиваемся. Мама вдруг вспомнила о настойке, которую привезла с собой, и решила её опробовать. Я была не против. Мы включили музыку, потанцевали, здорово повеселились. Впервые в жизни я увидела её такой юной, свежей, и даже в каком-то роде сексуальной. Папа, наконец вернувшийся и заставший нас на кухне, присвистнул. — Девочки, мы сегодня великолепно выглядите. Дочка, ты помирилась с моим зятем? Мама зыркает на него, но я, запечатав внутри укол неприятной боли, смеюсь. — Нет, я познакомилась с твоей шикарной женой. У тебя отменный вкус. Он посмеялся, поцеловал нас обеих, попытался подобраться к настойке, но получил по рукам. Причём от меня. — Нам самим мало. Он вздохнул несколько обречённо. — Пойду тогда с Тасей поиграю. А вы тут развлекайтесь, шикарные девочки. Он уходит, а я невольно вспоминаю его родителей. Не всё в этом мире поддаётся логике. Что-то обязательно станет исключением из общих правил. Перед сном я читаю Таисье сказки. Даже несмотря на то, что папа чуть ли уже не пересказывает ей Маленького принца, она постоянно просит ещё. Я эту сказку смогла понять только классу к восьмому, а она — уже. И как тут судить? Она крепко засыпает уже к одиннадцатой странице. Я целую её розовые щёчки и ухожу к себе. Мне почему-то очень интересно, что же Соболев писал в той тетради с цветочками. Открываю первую страницу и тупо смотрю на заголовок, выведенный жирным зелёным шрифтом: «Заговоры и привороты на любимого». На самой обложке, в левом нижнем углу каллиграфическим почерком подписано: «Света Соболева, тетрадь по философии». А я и не знала, что заговоры входят в университетскую программу, ах-ах… Господи.