Broken wings

Сокджин проснулся минут пять назад. И... и лучше бы он не просыпался. Лучше бы вернулся обратно в розовый сон, где по утрам его обнимают чужие сильные руки, а к слову "любовь" синоним далеко не "боль". Потому что реальность жестоко разбивает то крышесносное, безрассудное, что чувствовал омега. Она дробит кости, а пыль пускает по ветру, подгоняя своим жарким дыханием. В горячий котёл сердце опускает, даёт ему раствориться. И Джин, вроде, был готов к мясорубке внутри себя, но не пустоте. Чертова пустота высасывает все живое, она словно самый высококачественный яд — прожигает стенки, доставляя неимоверную боль. А все потому, что когда он открыл глаза первый раз в машине Тэхена, тот был сосредоточен на дороге и совершенно не обращал внимание на омегу, будто не он так яростно, словно после пятилетней выдержки, втрахивал омегу в землю. Сравнивал его с землей. Будто не он смотрел на Сокджина как на создание Божье. И это травит. В самые потайные места заползает и душит, душит, душит. Джин, наверное, дурак, раз держал в своей голове мысль, что будет по-другому, что альфа тоже что-то почувствовал. Тэхен отвёз его домой, так и не произнеся ни слова. Привёз и уехал. Уже прошла неделя, а альфа так и не появляется, и омегу это как-то волновать и не должно, но не переживать не может, а все из-за колющего сердца, что не унимается все семь дней. Сокджин обязан все обрубить прямо сейчас, иначе его затянет в этот круговорот, откуда он уже не сбежит, спасти никто не сможет. Влюбиться в врага, что ещё смешнее может быть? У омеги истеричный смех, ибо не с ним все это происходит, не может быть такого. Он столько дерьма в своей жизни поведал, проходил через него, не боясь испачкаться, выбрался, восстал против всех. Жить себя заставил, на последнем вздохе очнулся. И что же происходит? Его вновь во все дерьмо макают, с ним сравнивают. Омега гордость сожрал, отдал себя Дьяволу, до сих пор не жалеет, из памяти взгляд острый не сотрёт, потому что лучше не видел и не увидит. Он с ним засыпать и просыпаться будет. Как бы он не хотел, как бы не метался — он просто не сможет отпустить. Отпустить то, что и не он привязал. Там узлы похлеще морских будут. Без помощи не справится, не разрежет, да вот только и за инструментами особо не тянется. Любить одному не страшно. Страшно никогда так и не понять смысла этого слова, не прочувствовать. Джин тоже не из тех везунчиков, которые любят взаимно. Стоп. Омега отгоняет от себя дурное слово, больнее делать себе запрещает. Или это пиздец. Апокалипсис внутри, снаружи спокойствие. Как говорится: кто вы такие, идите нахуй, мы вас не звали. Омега ручку двери к своему сердцу хватает, изо всех сил на себя дергает, потому что запретное, там посторонним не место. Самое смешное, что Джин сам себя подал, сам попросил не бросать, и лучше бы он всё-таки упал со скалы, чем оказался прижатым к земле. Или нет? Путаясь в своих мыслях также, как и в пододеяльнике, омега спускается вниз попить воды. Дом остывает без хозяина, развеивая и запах, что так ненавистно любим омегой. Сейчас как никогда хочется увидеть точеный профиль альфы и то, как он закусывает губу ухмыляясь. Хочется почувствовать присутствие, горячие руки и самый успокаивающий голос. Тэхену хочется верить, даже после всего, что произошло, может, омега и тупорылый, но он понемногу начинает верить. Тэхен ему и не обещал ничего, а значит и не нарушал. Сокджин слишком соскучился по ласке, которую сполна подарил ему альфа той ночью, где Джин горел и сгорал от желания и возбуждения. И даже если альфе это не нужно, омега все равно будет хранить эти первые чувства. Чтобы не делать себе больнее, надо быстрее выбираться отсюда и спасать Чимина. Спускаясь по неосвещенной лестнице, Джин два раза чуть не полетел кубарём вперёд. Проходя мимо гостиной и заходя на кухню, омега наливает себе полный стакан воды и выпивает залпом. Ноющая боль в пояснице и заднем проходе, слава богу, уже притупилась и не напоминает о том рассвете, который Джин нормально и не увидел, но не сомневается, что он действительно был прекрасным, таким, каким его описывал альфа. Выпив три стакана, он набирает четвертый, чтобы забрать в комнату. Выключает свет на кухне и двигается в сторону лестницы, все также на ощупь. Вот только дойти не успевает, застывает, уже не слыша как бьется кружка о пол и разбрасывая осколки, которые впиваются в ноги, но и этого не чувствует, одно только слышит: — Я не смог.

***

Чимин с ума сходит, мелко подрагивает, да выступавшие испарины вытирает. Ломит. Очень. Омега до скрежета зубы сводит, слишком злоупотреблял наркотой, а теперь справляйся. Хочется на стену лезть, кажется, что, если не вдохнёт злосчастный порошок, умрет. Прислуга мечется, молодого господина обслуживает, думает, того лихорадит и все ненужные таблетки суёт, а ему бы порошочек, совсем чуть-чуть, только чтобы напряжение глупое спало, среди обновившийся прислуги он не видит знакомого бету и расстраивается, может, в отпуск уехал, тот давно мечтал, только радоваться за бету неохотно получается, потому он единственный, кто мог принести. Пак не наркоман и не зависим, это всего лишь нервы, не более. Признавать, что ломает — не хочет. Признавать, от кого больше — тем более. Они с Чонгуком, вроде, и не ссорились, но Чимин видел с каким лицом выходил альфа, какой походкой до машины шёл и как кулаки сжимал. Он все понять не может, зачем тот его держит, обеспечивает, взамен ничего не просит. Только вот предчувствие странное, что вскоре попросит, и что-то подсказывает, что Чимин не сможет принять и согласиться. Это немного гложет. Омега практически сразу ушёл из комнаты альфы, возвращаясь в свою. Все следы кровавой ночи прибрали, словно и не было ничего, всего лишь дурной сон Чимина, где он, собственно, сам хотел себя зарезать. Постель здесь намного холоднее, нежели у Чонгука. Или же игры воображения? — Малыш, — внезапно появляется в дверях весь запыхавшийся Чонгук. — Чонгук? — взволнованно встаёт с кровати омега, потому что вид у альфы не лучший, легкие сжимаются от страха, что с Чонгуком что-то случилось, и дабы убедиться, он подходит к нему. — Что ты со мной делаешь? — беспомощно шепчет альфа и жмётся свой щекой к протянутой руке. У Чимина все механизмы ломаются от такого Чонгука. Он будто ребёнок, который потерял когда-то давно любимую вещь и спустя столько времени нашёл. Сейчас перед ним не грозный альфа, что пугается одним своим именем, не сильный альфа Чон Чонгук, а испуганный ребёнок, у которого слёзы в уголках глаз скапливаются. СТОП, ЧТО!? — Ч-чонгук~а, — запинается омега, не понимая, что происходит, от такой картины у него у самого слёзы выступают, и становится страшно, — что... почему у тебя слёзы? Тебе больно? Где? Покажи? — не сдержавшись, Пак начинает судорожно осматривать каждый участок тела. Чонгук перехватывает любимое лицо, заставляя смотреть в его глаза. — Послушай меня, — нежно проводит костяшками по чиминовому лицу, — ты просил не бросать тебя, но я дурак, понимаешь? Я столько дерьма сделал, Чимин. Я столько повидал, чувствовал, но то, что чувствую к тебе, я чувствовал единожды, и то, это не то, — Чонгук прикрывает глаза, дабы перевести мысли. — Это не ты должен просить меня не бросать тебя, а я. Я знаю, что для тебя я никто, и что тебе сложно верить мне, но... прошу тебя, не оставляй меня, не проси тебя отпустить, я больше не смогу без тебя, — задушено произносит Чон, а омега, как вкопанный, каждое слово в себя пускает, теряется в ощущениях, но льнет к загрубевшей кожи руки. — Ты ворвался в мою жизнь так внезапно, а я, дурак, не понимал, что в тебя с первого взгляда и до последнего вздоха. Я думал, что просто хочу тебя и не больше, думал, что ты новое увлечение, но как же я, сука, ошибался. Я как представил, что тебя нет больше в этом доме, что ты не ходишь с надутыми щеками, не огрызаешься, что я больше тебя не обниму, не почую твой слабый аромат — испугался. Я понял, что если тебя не будет в моей жизни, то и жить мне незачем. Чимин, я тебя... Маленькая ладошка накрывает чужой рот, не давая договорить. Чонгук глаза выпучивает, а Пак ближе жмётся и целует. Мягко, почти невесомо, губами о губы трется, наслаждается давно забытым чувством, и, блять, как же охуенно, и вставляет получше любой наркоты. У Чонгука внутри ураган бушует, все к этому омеге порывается. Чимин языком по чужим сухим губам ведёт, все вкус желанный узнать хочет. Альфа не спешит углублять, наслаждается и тем, что дают. Сейчас не хочется ни о чем думать, кроме пухлых губ, что мучают, не дают взять все в свою инициативу. Омега на пробу захватывает нижнюю губу, довольно мурлыча, и ближе ластится, следом верхнюю подцепляет, играется, языком по дёснам водит, альфу будоражит. — Чимииин, — мычит Чон. Пак покрывает любой звук, сразу же углубляя поцелуй, давая Чонгуку зеленый свет. Альфа подвывает, чужой язык в плен захватить пытается, только вот противник не из слабых, без боя не даётся. Чимин в поцелуй еле заметно улыбается, сам не понимает, что творит. Но желание дикое. Чонгук, как наркотик — его внутривенно и пожизненно надо. От него кроет и хочется ещё и ещё. Чонгук придавливает омегу к ближайшей стене, а руки висят по швам, дотрагиваться запрещают. Но хочется, что зубы скрипят, потому что этот омега невъебенный, таких поискать — не найти. Пак Чимин самый что ни на есть дитя Дьявола. Сейчас его наивность и робость куда-то деваются, он сам руки альфы на свои бёдра кладёт, сам за шею цепляется, окольцовывает и затачивает в свои объятия. Трется своим телом, и уже бы хотелось втереться окончательно, стать тем самым — одним целым. Чонгук рычит в поцелуй, когда омега, простонав, сам забирается на альфу, заставляет взять себя под ягодицы. Сам от стены отталкивает их, ведя к кровати. — Хочу в твою комнату, — отстраняясь, говорит омега, а Чонгуку большего и не надо. Он врывается новым оголодавшем поцелуем, все никак не насыщается, ведёт их в комнату, понимая, что Пак Чимином и не насытишься, хоть всего до конца выпей — мало будет. Чимин такой податливый, такой головокружительный, у альфы искры из глаз, хочется ущипнуть себя, потому что не может быть правдой, не может Чимин его целовать. Аккуратно кладя омегу на шелковые бордовые простыни, начинает покрывает его тело поцелуями-укусами, настолько желанное и такое же далекое тело, и, пока есть шанс, хочется немного попробовать. Чимин за спиной у альфы ноги скрещивает, все сам оседлать пытается. Когда Чон в этой борьбе сдаётся, а Чимин сидит на его бёдрах, альфа срывает футболку и налегает голодным зверем на молочное тело. Вдыхая мало ощутимый запах, блаженно стонет, ибо вкуснее не чувствовал. Чимин прогибается в спине, ерзая задницей на бёдрах, Чонгук, как ошпаренный, отодвигается от любимого тела и смотрит своим расфокусированным взглядом в не менее затуманенный чиминов. — Малыш, прости, прости, я не должен, — часто дышит Чон. — Просто ты такой... — Какой? — игриво спрашивает омега, не собираясь вставать с таких удобных и сильных бёдер. — Идеальный. Я не хочу портить тебя. Я просто не сдержался, — виновато опускает голову альфа. — Но это же я тебя поцеловал, — невозмутимо отвечает омега и цепляет чужой подбородок, приподнимая его. — Не останавливайся. — Но... — Ты сам сказал, что путал свои чувства с желанием, вот сейчас и проверим, — улыбается Чимин и тянется за новой порцией поцелуев. — Но... — Чон Чонгук, заткнись уже и поцелуй меня, — злясь, отвечает омега и, не дожидаясь, сам впивается в приоткрытые губы. Если гореть, то до конца. Если сгорать, то вместе. Пак толкает альфу в грудь, дабы уложить его на лопатки, и маленькими пальчиками пробирается под рубашку, не переставая целовать и царапать пресс. Пуговица за пуговицей расстегивается, не торопясь, растягивая момент удовольствия, Чонгук порывается быстрее избавиться от вещи, но омега не позволяет. И Чонгук все ещё держится, отдавая главный пост Чимину. Никогда прежде он не давал правление в чужие руки, он трахал так, как сам этого хотел, раздевал тоже, но не целовал абсолютно, потому что со шлюхами это дело грязное. А сейчас самому кажется, что он Чимина оскверняет. И он вообще не заслужил. Дракон внутри все опаляет своим огнём, потому что стыдно и страшно, что именно сейчас все раскроется и Чимин уйдёт. Чон брови сильнее сводит, перестать чувствовать это поскорее хочет. Он своё сердце вырезал, в маленькие ручки омеги вложил, попросил хранить и не отпускать. Он больше себе не принадлежит. Он теперь подчиняется только одному Богу и Дьяволу, и имя ему — Пак Чимин. Справившись с последней пуговицей, Чимин отстраняется от зацелованных губ и медленно снимает рубашку, задерживает дыхание, смотрит на чёрное, покрытое татуировками, тело, эстетический оргазм получает, из загривка показывается морда зверя, что смиренно опустив ее, кланяется своему хозяину. Чимин в восторге губы закусывает, языком по узорам проходится, к ключицам спускается, дальше влажную дорожку ведёт, совсем не задумывается, что и не тошнит его от альфы, а даже приятно, и власть, что подарил ему Чонгук — тоже нравится. Альфа шипит, по губам паковским уже соскучился, тянет его наверх, только Чимин не даётся, ниже языком ведёт, чужую бусинку всасывает, наслаждение дарит. Чонгук глаза жмурит, да за простыни хватается, чуть не рвёт их. Пак ухмыляется, к дорожке из чёрных волос доходит, урчит, штаны чужие быстрее снимает, в предвкушении находится, только Чонгук забирает бразды правления. Повалив Чимина на лопатки, Чон видит, как пошло облизывается омега, а после обидчиво дует губки, словно сладость отобрали. Альфа умиляется и берется вылизывать сладкое тело, даря новую волну эмоций, заглаживая вину. Чимин тихонько стонет, когда кроличьи зубы проходятся по чувствительной коже на сосках. Если Пак спускался ниже, то Чонгук наоборот выше. Прикусывая кожицу на ключицах, сразу зализывает, чем вызывает дрожь у Чимина. Легкими поцелуями по подбородку он добирается до маленького ушка, принимаясь вылизывать ушную раковину и периодически покусывать мягкую мочку. Альфу самого потряхивает, потому что всё до губ идеально-алых добраться не может. Когда цель достигнута, он уже думает прямо сейчас спустить в штаны, в которых, честно говоря, уже давно очень тесно, но Чонгука как-то не заботило это, потому что думал не о себе, а про того, кто так изящно его волосы в кулак собирает, жмёт и тянет, кто в поцелуй мычит и трется своим возбуждением, вызывая хриплые рыки у альфы; тот, кто сейчас выжигает на сердце Чонгука своё имя, метит. — Чонгукки, — отстраняется Пак, смотрит в красивые глаза напротив и в который раз тонет. — Что, малыш? — поправляет ниспадавшую прядь омеги и уводит ее за ушко. — Это все ещё желание? — шепчет Чим, и дыхание задерживает, боится. — Нет, солнце мое, если ты не хочешь, мы не будем. Я не трону тебя. Ты дал попробовать себя, и мне сложно отказаться, но я не смогу идти против твоего нежелания. — Ты — единственное, чего я сейчас хочу. — Просто помни, я не собираюсь тебя трахать, а тебя сейчас любить будут. Смотри, не задохнись от моей любви, ибо она бесконечна, — парни в унисон смеются и Чимин, цепляя волосы Чонгука, прижимает его к себе. — Тогда вылюби меня полностью. Чимин сам снимает свои пижамные штаны и парни остаются в одних трусах, не переставая тереться друг об друга. Чимин сейчас задохнуться готов, потому что это будет первый раз, когда его возьмёт альфа с того ужасного дня. И сейчас он полностью в осознанном состоянии отдаёт себя. Сомнения на счёт Гука куда-то испаряются, и сейчас Пак уверен в своём альфе. Чонгук знает о прошлом Чимина, старается не делать больно. По ягодицам не шлепает, когда так хочется, не сжимает до белых пятен. — Я не сломаюсь. Чонгук трезвеет и сразу пьянеет — Чимин под ним спускается ниже, все таки достигая своей сладости, что нехуйно так выпирает, в глазах блеск и плохо прикрытая похоть, Чонгук так и держит на локтях, не видя, что творит Пак, на ощущения настраивает себя. Омега спускается с кровати, бьет по ягодицам альфы, давая понять, чтобы тот развернул свою задницу. И все-таки кинк на задницы у Чимина не исчез. Чонгук лениво переворачивается, смотрит на Пака и губу закусывает до проступающей крови. Чимин на коленях. Это чертова пытка, битва, в которой Чонгук не выходит победителем. Первое, что он подумал, увидев Чимина на коленях между его ног, что он сейчас сразу же спустит, как школьник. Потому что картина развязанная, блядски-красивая. Чимин языком по тыльной стороне бедра ведёт, через трусы головку ласкает, шипеть и жмуриться заставляет, издевается. Смачно так смочив слюной, чуть не давится размером, признаёт, что целиком не возьмёт. А потом так ухмыляется в глаза напротив, желанием заполнившиеся смотрит, не отводя, трусы спускает, на головку красную смотрит, кончиком языка предэякулят слизывает, восторгается. Чонгук смотрит — не верит. Его знатно так мучают, играются. Колом стоящий член дергается от легко дуновения, и Чонгук сильнее рычит, потому что контраст просто разъедает, воздух забирает, уже хочется толкнуться в глотку своего мучителя, только тот отстраняет, ухмылку с лица не стирает. Маленькие пальчики дёргает кромку своих трусов и спускают их вниз, высвобождая аккуратный маленький член из захвата. Чонгук бы вечность смотрел на это. Душу бы продал. Хотя она уже продана. Чон пристает, руки тянет, Чимин отбивается, крутит упругой задницей, Дракона дразнит. Сам взгляда отвести от широких плечей, усеянных татуировками, не может. Уже десятый оргазм по счету ловит, с этим альфой по-другому и нельзя. Чонгук терпеть уже не в силах, одним рывком тянет омегу на кровать, сразу же подминая его под себя. — Какой животный инстинкт, — улыбается омега. — Ты даже не представляешь, какой, — скалится альфа, вгрызаясь в шею. Чимин стонет от умелого языка, трется своим членом о живот альфы. От переполнявших эмоций, кажется, задохнуться можно. Блондин сжимает чужие иссиня-чёрные волосы в своём кулачке, когда первый палец входит сразу на всю длину и достигая комочка нервов, вызывая охрипший стон. Приятное ощущение укутывает в кокон, приятно подогревая тело. Чонгук радуется, что с первого раз получилось найти и доставить удовольствие своему малышу. Вынимая палец, альфа готовит два, но Чимин его останавливает. — Не растягивай, хочу ощутить это твоим... — Чимин, так нельзя, я не смогу войти в тебя, ты слишком узкий, ты не сможешь принять, — перебивая, тараторит Чон. — А я не спрашивал, — цокает омега. — Считай это приказом. И Чонгука накрывает с головой от такого властного Пака. Он секунды смотрит на Чимина и приставляет головку ко входу, не переставая массажировать колечко мышц. — Будет больно, ты уверен? — с надеждой смотрит альфа и все ещё надеется, что омега передумает. — Я и не такое проходил, — грустная улыбка трогает чиминовы губы. — Я хочу насладиться тобой полностью, хочу, чтобы ты растянул. Чонгук кивает, сплевывает на руку, потому что не хватит ни омежьего выделения, ни самого альфы. Обильно смазав свой член, наваливается своим весом на омегу, придавливая к кровати. Целует нежно в районе виска, медленно проталкивая головку, шипит, потому что, блять, узко, до боли узко. У Чимина, похоже, никого давно не было, чего до знакомства бы Чонгук не сказал, видя, как тот безобразно шевелил своими бёдрами в клубе. Чимин вскрикивает, когда головка проходит полностью, из глаз начинают литься чистые кристаллики, и как-то Чимин уже подумал, что зря, очень зря. — Малыш, ты как? — сквозь сжатые челюсти проговаривает Чонгук. — Терпимо, давай полностью, — Чон ошарашено смотрит на парня. — Да ты чертов мазохист. Я разорву тебя. Чимин, ничего не отвечая, сам насаживается до упора, альфа слёзы сцеловывать не успевает, как появляются новые. Омега чувствует как раздвигаются гладкие стенки, орет, не стесняется. Чонгук глушит крики в страстном поцелуе, сам жмурится от узости и жара внутри, слова успокоения шепчет, чужой язык в себя всасывает. Чимин теряется, во всю мечется по постели, привыкнуть не может. Пытается думать о другом, отвлекая себя от боли. Понимает, что как альфа появился в поле его видимости, мысли о наркотиках испарились. Чонгук — личный наркотик Пак Чимина. Блондин хватает лицо альфы и коротко кивает. Чонгук все понимает и начинает двигаться, медленно, чтобы сильнее растянуть тугие стенки. Полностью выходя и следом наполняя собой, Чимин в чужие плечи коготками выпивается, полосует изящные картинки, чужую кровь пускает. Пару таких движений и Чонгук уже проще заходит, наращивая амплитуду и выбивая первый блаженный стон, доставая своим членом комочка нервов; Чимин начинает дрожать в чужих-родных руках, сильнее оттягивая волосы брюнета. Чонгук, не сдержавшись, бьет по сочной ягодице и выпивается в молочные бёдра, оставляя свои отметины. Шея и ключицы Чимина страдают больше: именно там наливаются засосы, которыми наградил альфа. Чимин от наполненности внутри себя и трения своего члена о разгоряченное накаченное тело приходит в экстаз. Двое понимают, что не продержатся долго. Парни меняют позу, и от открывшегося вида у Чонгука воздух заканчивается. С этим омегой ему не дышать, не надышаться. Чимин в коленно-локтевой смотрится идеально. А Чимин в коленно-локтевой, посматривающий через плечо — крышесносный. Слишком сексуальный и не менее богичный. Альфа чувствует нехватку поцелуев и, с целью утолить голод, наклоняется, но не насыщается. Чимином вообще никогда сполна не насытиться. Его всегда будет мало. Чонгук уверен. Ещё уверен, что он не отпустит этого омегу — на край света, под пули ляжет, но маленькое сокровище в своём сердце за ста замками хранить будет. Каждому, кто покусится — сердце оторвёт, живого места не оставит. Чимин что-то чувствует, но сразу же отмахивается. Потому что быть такого не может. Чонгук долго втрахивает омегу в матрас, от глубоких медленных толчков до размашисто-быстрых. Чимин кончает первым, притянув альфу к себе, дарит эту мелодию Чонгуку и мажет простыни в сперме. Альфа от таких манипуляций делает пару глубоких толчков и на пике: — Я люблю тебя, Пак Чимин, — рычит, впиваясь и выпуская яд в ключицы, Пак скулит, боль мешается с оргазмом, и этот коктейль уносит куда-то за пределы его сознания.

Отныне Пак Чимин принадлежит Чон Чонгуку, а кто посмеет оспорить — голову с плеч снимет.

Чимин валится на кровать, не боясь испачкаться в своей сперме. Чонгук выходит из омеги, падает рядом. Блондин устало поворачивает своё тело на бок, чтобы лицезреть Чонгука. — Ты такой красивый, — шепчет омега, пальчиками поправляя чёрные пряди. Это даже интимнее самого соития. — Ты прекраснее, малыш, — не остаётся в долгу Чон, слизывает кровь, сочащуюся из укуса. — Чем ты пахнешь? — задаёт неожиданный вопрос Пак. — Ты совсем ничего не чувствуешь? — грустнее альфа, блондин лишь невесомо кивает. — Я не скажу. Вот вылечишься. Вылечу, — поправляет Чонгук сам себя, — и сам нанюхаешься. Чимин улыбается, дышит, не насыщается, отчётливо запах кедра чует, не верит. Чонгук лекарство Чимина. Без него теперь никуда и ни за что. Пак кровью своей расписался. Чонгук поверх свою поставил. Сплетаясь в ленивом поцелуе, альфа берет на руки омегу, увлекая его в душ, а там уж и повторить, потому что, как было сказано, Чимином не насытиться, а попробовав — голодать ещё больше начинаешь. Как же хочется это счастье подольше продлить. Как же хочется...

***

— Ты напугал меня, — сев на корточки, Джин принялся собирать осколки от разбившейся кружки. — Всегда это делаю, — подмигивает альфа. — Сам же говорил. — Ты со мной не расплатишься. — В смысле? — не понимает Тэхен. — Из-за тебя кофе вылил, теперь воду, между прочим так и не получив свой обещанный в тот раз, — не смотря на альфу, продолжает собирать уже более маленькие осколки. — Ох, ну за тот, я думал, что расплатился, — как бы намекая на их соитие, выдыхает альфа, — разве нет? — омега сразу становится пунцовым и как некстати ранится об острый предмет, вскрикивая. — Дай сюда, — хватает руку омеги, осматривая рану. — Придётся доставать, ты осколок себе под кожу захерачил, — осматривая местность и, долго не думая, Тэхен берет на руки омегу и переносит его на кухню, усаживая на стол. — Да тут нет ничего страшного, я сам справлюсь, ты, наверное, устал, иди спать, — тараторит омега, начиная спускаться с высокого стола, только бы не находиться так близко. — На место сел, — от холодного тона по спине мурашки забегали. — Ты снова обо мне переживаешь, это мило, — смягчается Ким и, достав все нужное, подходит к омеге. И снова Сокджин краснеет. Невозможный. — Будет немного больно, но ты у меня сильный, — от его «ты у меня сильный» дух спирает. Неделю где-то шатался, не объявлялся, его, Сокджина, как собачку выбросил, вдоволь наигравшись, а сейчас приходит, весь такой галантный, инстинктивно омега даже принюхивается, но других омег не чувствует, да и корица стала слабо пахнуть. — Говоришь прямо как в тот раз, — не уступая альфе, злостно ухмыльнулся, продолжая смотреть как изящно Тэхен управляется пинцетом, доставая маленькие осколки, дуя и вообще обходясь с ним слишком нежно. — А ты хочешь повторить? — выдохнул альфа, доставая последний осколок, не забыв промыть ее специальным раствором и перебинтовать — Спасибо за помощь, Господин Ким, но о каком повторе идёт речь, я не совсем понимаю. Если ваши сны были настолько реальны, то уж извините, — спускаясь со стола и не переставая злорадно лыбиться, омега касается чужого плеча, идя на выход из кухни. Практически минуя гостиную, его догоняют. — Я тебе сейчас покажу, какие сны и насколько они реальны, — гаркнул в его губы Тэхен. Джин смелеет, касается пальцами чужого лица, любуется идеально-пропорциональными чертами, обжигается и обжигает. — Что ты не смог? — шепчет, сокровенное узнать хочет. Альфа пальцами по губам водит, давит, затянувшиеся ранки раскрывает. — Перестать думать о тебе. — Не переставай тогда. — Мне нельзя, — в лоб утыкается, запах лаванды вдыхает, да побольше, чтоб по венам и до сердца. — Мне тоже, но я же думаю, — омега кислород втянуть не успевает, как его в этот умопомрачительный поцелуй утягивают. Тэхен все семь дней отвлечься пытался, не придавать значения пытался, но все в пустую, омега черепную коробку дробит, к сердцу тянется. Дьяволу нельзя так хотеть этого омегу, нельзя громить кабинет и кидаться на своих подчиненных. Нельзя выпускать всю обойму и скуривать все сигареты из пачки за двадцать минут. Нельзя так беспокоиться. Сокджин должен был быть очередной игрушкой, забавой и приманкой. И приманка то сработала. И все, вроде, складывается, но зверя внутри что-то душит, булыжник привязанный к ноге его топит, доступ к кислороду пресекает. Но альфа врет, врал самому себе — так, как с Сокджином, не было ни с кем. Это не те грязные чувства и наигранные эмоции — это светлые чувства с долей наивности. Омега охуенный и спору тут нет: лицо чистое, красивое, глаза широкие, оленьи, губы пухлые, а самое то, что убивает Тэхена — это широкие для омеги плечи, которые так красиво натягивают ткань, а узкая талия подчеркивает все изящества. Подкаченные ноги и упругая задница — все, как надо; все, как нравится Тэхену. Но все эти семь дней ему не давало покоя, что Сокджин не кажется шлюхой, что спокойно может отдаться. Альфа видел ту невидимую борьбу, которая шла внутри омеги, то чистейшее желание, которое он выделял, показывая поцелуями. Киму становится от себя тошно. В кого он превращается? В того, кем его прозвали? Кто не знает, что такое любовь и чувства в принципе, охотясь всю жизнь за одной единственной целью, попутно закрывая другие. Тэхен — скотина последняя, он признаёт, бежать не будет, но сейчас ему этот омега нужен, его мимолетная улыбка, страсть — весь целиком. Дьявол не знает, что чувствует, но зверь внутри рычит, внутренности сгрызть обещает. Или же всё-таки на нем так играет, что омега ему для дела нужен. Как приманка. Как жертва. Разберись в себе, Ким Тэхен. Он расцепляет поцелуй, подталкивая Сокджина к дивану. Сейчас они ещё раз насладятся, а потом по одиночке будут собираться. Или же...? — Давай встречаться, Сокджин? — Не путай свою страсть... — омегу прерывают поцелуем, не желая дальше слушать. — А ты не путай с кем говоришь, отказы не принимаются, кстати, — кусает чужую губу, вырывая сладкий стон. — Я хочу в комнате, — дует губы омега. — Мы за ночь много поверхностей этого дома проверим, как горизонтальных, так и вертикальных, — подмигивает Тэхен, снова захватывая чужой рот.

***

— Мы не можем так долго ничего не делать, — грузный альфа лет сорока ударил по столу, явно находясь в недовольстве. — Все идёт замечательно, — ядовито ухмыляясь, ответил второй и повернулся на пятках к широкому окну. — Нужно иметь терпение, друг мой. — Какой я тебе друг, щенок!? Ты говорил, что совсем скоро мы сможем отобрать то, что по праву принадлежит нашему клану, — седовласый мужчина метнул яростный взгляд на блондина. — А мы ни на шаг не продвинулись! — У нас тоже есть то, что им нужно, — тихим, шипящим голосом, словно змея, произнёс младший. — Не всё. — Не все, — поправляет блондин и выходит из кабинета.

***

Уже которое утро Чимин просыпается в крепких руках, наигранно вырваться пытается, только для того, чтобы Чонгук сильнее прижимал, глупости на ухо шептал. Пак и не помнит уже себя прошлого, не помнит, когда так звонко и искренне смеялся. Не понимает когда шрамы начали заживать, а на их месте цветы распускаться. С Чонгуком хорошо. Каждый раз, когда альфа уходит, Чимин задумывается о том, когда перестал его боятся, взгляда пробирающегося в самое нутро, такого колкого и леденящего. Когда он вообще перестал брезговать? Раньше его выворачивало только от мысли, что какой-то альфа к нему притронется, а Чонгуку Чимин сам сдался, вложил себя в лапы зверя, ладошкой маленькой по морде погладил, свободу действий дал, разрывай, используй, только не бросай. Омега слышал эти рыки зверя, его горячее, практически обжигающее дыхание, от которого все спирает до сих пор. Чонгук хищник. И он свою жертву нашёл, заклеймил. Только к Чимину хочется тянутся, как ребёнку. Забывая о том, что у него руки по локоть в крови, о том, что он и глазом не моргнёт, спокойно убьёт. Он опасный. Только зверь внутри думал, что нашёл жертву, а нашёл хозяина. Братья не лезут к альфе, не спрашивают, знают, как ему было плохо, и рушить то хрупкое, что имеет сейчас Чонгук, они не хотят. Чонгук морально убивал себя каждый день, травил себя наркотиками и алкоголем, утопал в сотнях омег, выплывать не хотел, незачем, не для кого. А сейчас появилась надежда, его лучик солнца в этой кромешной тьме, где он —испуганный ребёнок, что потерял дорогу домой, к самому себе. Он столько лет живет не для себя, столько лет чёрный преследует его, заволакивая в свои объятия. Чонгук не сможет больше без Чимина. Он словно существовал только для него, всю жизнь ждал и нашёл. Чимин улыбнулся, а альфа на колени перед ним пал, сам не понимая, как можно было влюбиться с первого взгляда, с мимолетной улыбки и язвительных речей. Как можно было все сразу кинуть к его ногам, ничего себе не оставляя. Чонгук мудак. Ему с его секретом всю жизнь волочиться, умирать, но держать в себе. Это несправедливо, совсем неправильно, но по-другому альфа не может. Он не может потерять его ещё раз. Быть выброшенным на растерзание самого себя. Чимин повернулся на бок, ближе придвинувшись к лицу своего возлюбленного, потому что хочется вдыхать едва ощутимый запах кедра. Гладит угольные волосы, и в бездну смотрит, сам ныряет, в полёте эйфорию ощущает. Маленькие пальчики проводят по метке, что начинает сильнее гореть, когда Чон пронзительно смотрит в ответ. Омега спускает пальчики на лицо альфы и нежно гладит скулу. Зверь урчит, льнет к тёплой ладошке. Внутри творится что-то странное, совсем новое. Тепло разливается по всему телу, ненужные мысли испаряются, а тело обмякает в сильных руках. Ещё немного приблизившись, Чимин носом ведёт по щеке к виску и обратно, вниз, вынюхивая полюбившийся запах. Губами водит, едва заметную дорожку оставляет, к уже родным губам тянется, не целует, снова дразнится. Чонгук не углубляет, ему и не хочется опошлять такой момент. Когда Чимин сам ластится, крепче хватается за плечи, водит губами, на вкус пробует. И все было бы хорошо, только... слёзы. У Чимина идут слёзы и смотрит он так, словно все знает, словно во взгляде прочитал, увидел. — Мне так хорошо с тобой, — шепчет альфа, сцеловывая соленные капли. — Скажи, что это не сон, — Пак сам не понимает, почему покатились слёзы. Чонгук улыбается, в лоб целует, да поближе подвигается, накрывая своей рукой чужую, переплетая пальцы. — Ты не ругаешься из-за метки, — подметил альфа. — Какой в этом смысл, если ты уже поставил ее. — Ты же понимаешь, что теперь ты только мой, что я никому и никогда не отдам тебя, чтобы не случилось, я всегда смогу найти к тебе путь, ты только жди меня. — Ты говоришь так, словно собираешься умирать, лучше молчи. — Никогда. — Никогда, — кивнул Чимин, сильнее переплетая пальцы. — Я думаю, что ты устал сидеть здесь, давай съездим в ресторан? — Думаю, это неплохая идея, а то эти стены скоро сожрут меня, — уголки губ у обоих приподнялись. Любовь не ищут, она сама своё найдёт.

***

— Ким Сокджин, ты такая истеричка! — Но тебе нравится, — омега облокачивается на кухонный стол, выпячивая пятую точку, покрытую в шёлковые спальные шорты, и облизывает ложку с арахисовой пастой. — Спору нет, — хмыкает альфа, подходя сзади. — Руки убрал, — поворачивая голову через плечо, сердито смотрит на альфу. — Можно подумать, что тебе действительно только секс и нужен от меня. — Ты же знаешь, что это не так, — Тэхен наклоняется к волосам, шумно вдыхая приятный аромат, что даже шампунь не смог перебить. — Нет, не знаю, что тебе тогда от меня нужно? — в кольце рук омега переворачивается и запрыгивает на стол, обхватывая своим ногам торс альфы. — Я не виноват, что ты настолько сексуальный, что у меня всегда встаёт. — Ким Тэхен, ты совершенно не романтичный и мерзкий тип! — Но тебе нравится. Альфа смеётся, смотрит на надутые губы омеги и умиляется. Сокджин удивительный, он носит в себе все, что только могла дать природа. Он невыносимо стервозный, слишком сексуальный, но все равно кажется совсем маленьким и безобидным. — Куда сегодня поедем, ангел мой? — шепчет альфа, опаляя своим дыханием. — Тэхен, ты постоянно пропадёшь, ездишь по своим делам, а я переживаю... — Переживаешь? — приподнимает бровь альфа. — Да, — стойко отвечает омега. — Ты к чему-то клонишь, — Тэхен сузил глаза и наклонил голову в бок. — Мне нужна связь с тобой. — Я понял, — отходил альфа, сразу же поменявшись в лице, — но телефон ты не получишь. Я распоряжусь, охрана будет докладывать тебе. — Ты все еще мне не доверяешь, — обиженно улыбается Джин и собирается выйти с кухни. — Я не отпускал тебя, — не поворачиваясь, грозно рыкает альфа. — А я и не спрашивал твоего разрешения, — не останавливаясь, Сокджин выходит из кухни. — Разберись сначала в себе, Тэхен, — уже на лестнице кричит омега. — Черт, черт, черт, — не сдержавшись, альфа бьет кулаком по столу, разбивая костяшки. Взгляд омеги под веками выжигается, не стирается. В нем вселенская обида таится. Это Джин не должен доверять Тэхену. Омеге делать больно не хочется, он и так столько пережил, а альфа в дерьме этом тонет, непроизвольно больно делает, да за собой тянет. Омегу бы отпустить, но не может. С ним он даже меньше стал думать о том, кого ищет на протяжении всей жизни. Сокджин поистине удивительный. Хоть рос и в нормальной семье, манер не придерживается, осуждающих взглядов не боится, а на мнение плюет. Тэхен улыбку белоснежную вспоминает, смех самый звонкий. Когда в ресторане были, как омега весь в соусе перепачкался и, не стесняясь, слизывал его с пальцев. Как на одном из приёмов кланов он чуть омегу не избил за то, что тот сказал, что Джин — очередная подстилка, которая скоро надоест, а Тэхен вообще больной ублюдок. Альфа тогда стоял и двинуться не мог, потому что омега больше даже не за себя заступался, а за альфу. Может, ему эта защита и не нужна была, но было чертовски приятно. Сокджин, как цветы в Амазонке: все такие красивые, так и манят к себе, но руку протянешь — отгрызут. Тэхен с ним по минному полю ходит: шаг не туда и этот прекрасный цветок взорвется. Злость накрывает с головой, на себя, на омегу и на весь мир. Нельзя мальчишке давать пробираться все дальше, вглубь. Там не место для двоих, а выбор был сделан слишком давно, чтобы его менять. Тэхен всю жизнь положил для того, кто ему судьбой уготован сегодня, завтра и навсегда. Мысли перебивает звонок. — Слушаю. — Езжай на южный склад, ещё одна крыса.

***

Вытирая уже засохшую кровь, Хосок направляется к другу, что облокотился на капот машины и курит, смотря на чёрное небо со слишком задумчивым взглядом. — Не из-за крыс же ты переживаешь, что в наших рядах становится все больше. — Всё-то ты видишь, — делая очередную затяжку, выдыхает густой дым в небо. — Всё, да не всё, — с какой-то долей грусти произносит Чон старший. — Выпьем? — С радостью, брат. Каждый садится в свою машину. Им не нужно говорить адрес, именно в такие моменты они знают куда ехать, где могут быть одни. Отпустив охрану, понеслись прямиком в лес, по пути захватывая алкоголь. Тэхен смотрит на обветшалую церковь, не спешит туда заходить. В голову ударяют воспоминания, но альфа не помнит, чтобы такое происходило. «...омега, чьего лица не видно было, улыбался, да так ярко, что слепило глаза. Он бежал по песчаному берегу, в белой хлопчатой рубашке, доходящая до колен, в широких белых штанах из такого же материала, что и рубаха. Он что-то говорил, но слова перебивали волны. Тэхен видит эту улыбку, внутри себя тепло ощущает, сам улыбаться начинает. Каштановые волосы разлетаются на ветру, но альфа не чувствует запаха. Все меркнет. Вдали он видит огромный костёр, оборачивается, но ни омеги, не бушующих волн нет. Темнота и единственный свет вдалеке, что тёплом своим зазывает...» — Все нормально? — обеспокоено смотрит Хосок, на сжимающего глаза Тэхена. — Да-да, я просто устал, — медленно открывая глаза, он встречает такой же холод и темноту здесь. — Давно мы здесь не были, — Хосок открывает хлюпкую дверь, входя внутрь. Тэхен последовал примеру друга и тоже вошёл туда, куда бы не входил бы ещё столько же лет. Место тянуло, но с этим же и отталкивало. Альфе даже фонарик включать не надо, все наизусть помнит, каждую деревяшку, каждую деталь. Парни пробираются в нужную комнату и пролезают в другое помещение, что скрыто за шкафом и деревяшками. — Здесь был кто-то? — шепотом спрашивает Ким. — А? — не расслышал Хосок, уходя в дальний угол забрать свечи. — Да, Чонгук сюда приходил. — Зачем? — мрачновато спросил он. — Тоха, это глупый вопрос... — Так он здесь все время был? — ещё больше мрачнеет Тэхен. — Папа был для него всем. На отца он всегда хуй клал, чуть ли не дрался. Единственный омега, которого любил и любит Чонгук. — Похоже, уже не единственный, — подмечает Ким. — Я бы не спешил с выводами. Может, Чонгук к нему так тянется, потому что, как его? — Чимин. — Верно, может этот Чимин похож на его папу? Я мельком видел его, в нем и правда есть что-то от Ёнсана, — наступает тишина. — Брат, — эхом отлетает от стен, — я запутался. — Знаю, — негромко ответил Хосок, открывая бутылку и делая глоток прямо из неё. — Может, ты был прав, может, я напридумывал себе? — Тэхен, оставь дурные мысли. Единственное, что я скажу тебе — не гонись за тем, чего не знаешь. Оно само придёт, если твоё. — Мне кажется, что я поступаю неправильно, я сам себя осуждаю, кажется, что я изменяю, да вот только кому? — Хосок молчит, внимательно слушая друга. — Я боюсь, что что-то упускаю, чего-то не вижу, что-то теряю... — Мы обязательно найдём, Тэхен. Все силы положим. — Я в вас и не сомневаюсь, только в себе, — альфа тяжело вздыхает, залпом выпивая приличное количество алкоголя. — Но я же не один с такой проблемой, — хмыкает Тэ. — О чем ты? — Хватит притворятся, я все знаю, Хосок~а. — Не понимаю, о чем ты. — Ладно, не хочешь не говори, но, — альфа встаёт на ноги, — если нужна будет помощь, ты знаешь, что мы есть у тебя. Не рвись один. Мы доверяем только друг другу. Столько прошли, и столько ещё предстоит пройти, — альфа ближе подходит к другу, обнимая. — Любить не преступление. Преступление — потерять то, что так любил.

***

Тэхен возвращается под утро, плюхнувшись на кровать, он не ощущает тепла. — Ангел? — встревоженно водит ладонью по кровати. Понимая, что тот снова переехал в свою старую комнату, альфа направляется именно туда. Ничего не говоря, он вырывает омегу из-под одеяла и несёт в их комнату. — Что ты делаешь? — сонным от сна голосом произносит омега. — Забираю свою принцессу, — улыбаясь и, чуть пару раз не столкнув все, что видел на пути, Тэхен всё-таки достигает обитель. — Мы не в сказке. — Это ещё почему? — аккуратно укладывая Сокджина на постель, принимается снимать свою одежду. — Монстры не живут в сказках, — спокойно отвечает омега, удобнее укладываясь. — Не такой уж ты у меня и монстр, ты преувеличиваешь, — смеётся альфа, подходя и нежно целуя в лоб. — Да ты пьяный, Ким Тэхен, — восклицает омега. — Никогда тебя бухим в зюзю не видел, — альфа отходит от кровати и начинает крутиться, как на подиуме, вызывая смех у Сокджина. — Я сейчас упаду, — Ким валится прямо на омегу, придавливая своим телом. — Ты невыносим. — Знаю. Омега, вспоминая свою обиду, уж было хотел встать, как его придавливают сильнее. — Не уходи, Сокджин. — Тэхен, я правда не понимаю, что между нами. Ты не доверяешь мне, хотя после всего, что со мной случилось и что ты со мной делал, я доверился тебе. Это нечестно. — Я не тебе не доверяю, я себе не доверяю, — лёжа на омеге, альфа утыкается в приоткрытую ключицу. Сокджин услышал нотки какой-то боли, его разом парализовало. — Хорошо, я даже спрашивать не буду, что за повод напиться был, только слезь с меня, а то я сейчас задохнусь. — Спасибо, — Тэхен слезает с омеги и прижимается своей грудью к широкой спине омеги. — За что? — тихо спрашивает Джин. — За себя, Ангел мой, — альфа оставляет легкий поцелуй на спине. — Через неделю у нас новый приём. — Если ты хочешь спросить, хочу ли я пойти, то нет, я не хочу. — Почему? — А ты не помнишь прошлый раз? Пузырьки в голову дали? Они точно меня запомнили. — Когда тебя волновало чужое мнение? — Меня? Никогда. Но тебя оно волнует, а я как спутник пойду. — С тобой меня вообще никто не волнует. Омега хихикнул, сплетая пальцы и проваливаясь в сон. Тэхен ещё битый час смаковал фразу, произнесенную ранее, засыпая с счастливой улыбкой.