Broken wings

Юнги не щадит никого, бьет размашисто, выскабливая из себя все силы, всю ту ненависть, что с каждым разом только больше растёт. Он чувствует себя потерянным куском какого-то пазла. Очень важного пазла. Это как дежавю. Когда вы проходите какое-то место или случается какая-то ситуация, а у вас мурашки, потому что где-то вы это видели или делали, только все вспомнить не можете. Юнги никуда особо не выходит — не положено. Намджун готовит парня к мести. Поначалу омега восстанавливал свои прошлые успехи в боксе и стрельбе. Сейчас же ему кажется, что мало, что нужно заниматься больше и усерднее. Альфа лишь стоя хлопает, поддерживает омегу, но запрещает перегружать себя. — Изматывать себя и подготавливать — разные вещи, — говорил Джун. И, кажется, он прав. Каждую ночь, приходя домой, он засыпает с мыслью, что хочет найти того, кто забрал его жизнь. И он обязательно поквитается. Месяц назад Юнги напросился в охрану к Намджуну, дабы проверять свою подготовку на настоящей практике. Сначала альфа говорил холодное «нет», не желая больше ничего слушать, но вскоре согласился. В основную группу мужчина его не ставил, давая более-менее легкие задания: съездить туда, прикрыть того. После одного задания с закупщиком, где случилась облава, Юнги вернулся с огнестрельным. Какого было восхищение Намджуна, когда мальчишка с простреленной рукой дотащил своего товарища, который явно был больше маленького и на вид хрупкого омеги, до их больницы. — Почему ты не бросил его? Ты мог умереть, знаешь же? — не с испугом, скорее с хлоднокровностью спросил альфа, сидя в гостиной. — А ты знал, что я своих не бросаю. Поэтому подстроил облаву? Не доверяешь мне? — омега сплюнул кровь, накопившуюся во рту. — Ты же хочешь попасть в основной состав? — загадочно улыбнулся мужчина и привстал с кресла, проигнорировав хамство омеги. — Не все в этой жизни просто, и уж точно не всем можно доверять. Иногда самый близкий человек и будет твоей погибелью, — прошептал на ухо альфа, после очаровательно улыбнулся и ушёл. Как и всегда. Шуга валит альфу-партнера на спину, продолжая наносить совсем не омежьи удары, совсем не замечая, как парень просит остановиться, еле уходя от ударов. В какой-то момент Юнги оттаскивают и он отходит от бедного альфы. Задумался, снова. В голове мошки летают, каждая из них воспоминание, только она в руки не даётся, тут же улетая. Злит. Шуга — это имя дал ему Намджун. Как любит говорить альфа: «Ты словно сахар: бледная кожа, тощее тело, ты кажешься хрупким, ткни — растворишься. Но на самом деле в тебе сила, и ты, Юнги, ее еще не познал. Я раскрою тебя». Омеге, в принципе, было все равно, главное, чтобы никто не называл его настоящее имя там, где его могут засечь. Всей охране приходится носить маски, закрывающие все лицо, дабы со стороны врагов не было подозрений, а они будут, если омега будет один в ней. Лёжа на кровати в особняке босса, после продолжительных тренировок Юнги даёт себе возможность помечтать о лучшем будущем. О том, что он всё-таки омега, спрятавшийся в костюм альфы. И как бы он ненавидел свою сущность, но она дает вверх. Одиночество просачивается в каждую клетку, отравляя его своим холодом. Именно поэтому в одну из одиноких ночей он приходит к Намджуну. Кажется, что он единственный родной человек на всей планете. Альфа, вечно с холодным взглядом и острым оскалом, его никогда не привлекал, но, когда ты находишься в клетке своего тела и разума, ты ничего поделать не можешь, желание лишь одно — заполнить пустоту внутри. Намджун ничего не спрашивал, он брал и отдавал ровно столько же, Юнги большего и не нужно было. Они спасались друг другом. Нет, отношений у них не было, альфа мог спать с кем угодно и где угодно. Юнги ограничивало лишь одно — у него не было свободы. Омега никогда не ревновал альфу, потому что и не испытывал ничего, кроме потребности. В постели с Джуном было замечательно, но как только они из неё выходили, все было как и раньше: альфа все также бесил Юнги, а сам омега попросту старался не обращать внимание. Через какое-то время Намджун всё-таки дал разрешение встать в основу, таким образом быть всегда с альфой. — Ты хочешь за меня пулю словить? — спросил альфа. — Мило, Юнги, но за мою голову конечности отрезают. — Намджун, заебал, я не боюсь, — сухо ответил омега. — Но ты же хочешь отомстить? — Хочу! — рычит Шуга. — Твои альфы — неженки. Я не привык и не хочу быть слабым, — альфа нахмурился с последних слов. — А ты помнишь, какого это быть среди слабых и быть слабым? Самый простой вопрос, но внутри у омеги что-то колыхнулось. — Помню ли я? — усмехается. — Мои шрамы говорят сами за себя. Намджун в эстетическом наслаждении рассматривает главный шрам на лице омеги, ведёт свой взгляд от самой брови, переходя на веко, а следом на щеку. Самый крупный шрам, который никакие операции не уберут. Другим он может показаться некрасивым, у кого-то может быть отвращение, но не у альфы — каждый их раз в намджуновой постели, тот его мягко целует, в порыве страсти пальцами надавливает, боль ту забыть не даёт. Само совершенство. Для альфы он прекрасен, для Юнги это ещё одна причина мстить. Шуга доказал, что готов пополнить основные ряды охраны. Первую неделю парни смеялись над ним, не воспринимая всерьёз, думали, что босс так играется. Смеялись до тех пор, пока Юнги не уложил всех на лопатки, а одному, самому задирающему, прострелил ногу. Намджун долго наказывал парня в своей комнате. Вытрахивая все из омеги. Юнги понял. Но хотел ещё. Омега допускал оплошности, устраивал среди своих драки, только бы его ночью брали также жестко, до умопомрачения, до последнего вздоха. — Юнги, ты маленький сученыш. Если хочешь, чтобы я тебя хорошенько оттрахал, просто попроси, хватит калечить моих ребят, — альфа открыл окно, размахивая руками, и закурил. Омега, лёжа на белоснежных простынях во всем своём неприличии, нежно потягивается, выгибаясь, как кошка. — Я не виноват, что они у тебя слабаки. Меньше задирать будут. — Если тебя обижают, почему ты мне не можешь об этом сказать? — Да блять, тогда они меня вообще не оставят. Я в состоянии сам справиться, а на твоём месте я бы половину пересмотрел. В твоих низах парни покрепче находятся, а эти выблюдки убегут при любой возможности, — омега, кутаясь в простыню, собирается выйти из комнаты альфы. — Сейчас ты куда? — Спать, Намджун, спать. — Неужели хочешь спать один? — подходит ближе. — Я ждал тебя, как видишь, — раскрывает простыни, показывая свою наготу. Альфа облизывается. — Но сейчас у меня нет никакого желания, да и от тебя пахнет той шлюхой. Не подумай, я не ревную, но сегодня ты уже использованный, — улыбается омега и покидает комнату. После этого от Намджуна никогда не пахло чужими омегами.

***

Чернильная ночь. Первое ответственное задание. Юнги пищит, как ребёнок, радуется, что наконец-то оторваться можно. Раньше Намджун не разрешал использовать оружие, если нет на то причины. Сегодня пройдёт зачистка, приказ гласит: «Никого в живых быть не должно». Шуга подробностей не спрашивает, дайте ему мощную пушку и отойдите в сторону. Он как запрограммированный робот: делает, что ему говорят, но кто сказал, что ему это не нравится? Юнги — Бог. Он освобождает эту землю от таких тварей. Можно сказать: делает доброе дело. Там, где есть Шуга — пощады не жди. В его глазах нет жалости, он стреляет два раза: один в голову, один в сердце. В маленьком омеге сидит вселенская обида. Посмотри ему в глаза и увидишь лишь пустоту, горящую синим пламенем. Сегодня он будет порхать, словно бабочка, захватывая чужую территорию. Альфа долго решался, пускать не хотел, но Юнги очень настаивал, обещая, что вернётся целым и невредимым. — А что, если нет? — омега нахмурил брови на слова Джуна. — Смерть — моя лучшая подружка, она не позволит, — мягко улыбнулся омега, перебирая маленькими пальчиками жесткие волосы альфы. — Доверься мне. — У меня плохое предчувствие. — А если я сделаю так? — Шуга хитро сощурил глаза и стал поцелуями спускаться вниз, к паху альфы. Юнги не даст себе умереть, пока не отомстит. Пока не поубивает всех врагов, только после этого он со спокойной душой сможет лечь в гроб и испустить последнее дыхание. Он здесь не все закончил, не все попробовал, чтобы уходить. Докуривая сигарету, выкидывает и тушит носком ботинка, сразу же направляясь в пуленепробиваемый джип. — Повеселимся? Ночь будет адски-прекрасной.

***

— Хосок, тебе нужно съездить к Минджуну. Что-то мы долго ждём подписи его отца. Та территория нам сейчас нужна. — Неужели ты сам поедешь на Северку? — удивленно смотрит на Тэхена альфа. — Да, давно там не был. — А как же твой омега? Ты же от него дальше, чем на три шага, не отходишь? — Хватит скалиться, сучка, — хмыкает Ким. — Это любовь, Тэхен~и, — как-то странно улыбается альфа и выходит из офиса.

***

Чимин скулит, сидя на полу, отчетливо его запах ощущает. Он дома. Тот, кого он ждал, сидя на подоконнике, злясь, но ни на секунду телефон от руки не отнимая, дома. Метка режется, зовёт к своему хозяину. Как ему в глаза смотреть? Как улыбнуться? Пак свои внутренности сожрать и выплюнуть хочет, потому что тело неистово к нему тянется, все ещё поверить не может, что главный человек в его сердце предал. Что лживо слова любви шептал, что чертовы планы с ним строил. Чимин верил. Потому что любит. И даже при всей херовой ситуации он должен его ненавидеть, и он ненавидит, вот только сам не понимает чего внутри больше: этой ненависти из-за любви, которой быть не должно, или проклятой любви при всей этой обжигающей ненависти. От себя воротит, в пот бросает, ему запретно думать о Чонгуке, хоть сейчас он так близко, что непозволительно далеко. Нить, которую они тянули и укрепляли, в миг порвалась. Сейчас Чимину нужно соскрести себя с пола, пойти к Чонгуку, поговорить о той ночи в клубе, делать вид, что все хорошо и что он ничего не подозревает. Именно так он и делает. На негнущихся ногах поднимается, по запаху когда-то слабому, но такому любимому, поднимается, проклинает свою жизнь, уже даже не молит, не просит боль забрать, наоборот, мечтает с ней в обнимку умереть, ибо такое чувствовать неподвластно даже самому сильному альфе. В голове голос Джина, такого живого, здорового — он кислотой ложится на уши омеги и расщепляет последние надежды. Чонгук здесь. Чонгук лжец. Когда-то Его Чонгук. Чимин слёзы с лица утирает, до нужной двери доходит, открыть боится. Словно за ней все его страхи находятся, словно за ней весь паковский мир прячется. Впрочем, так и есть. Чимин может и будет лгать Чонгуку, но только не себе. И если у него не получилось любить Чона, то он в памяти навсегда пронесёт именно тот мимолетный и лживый образ. Взгляд, который он думал, никогда не сможет соврать. Видимо, омега слишком был ослеплён болью от утраты, а тут Чонгук подставил своё плечо, выходил его, как ребёнка, бегал, вроде как переживал. Правда, пекся он над омегой только потому, что Дьяволы боялись, что Чимин раньше времени коньки двинет. — Чимин? Сквозь паковские мысли донесся голос. Ждать бессмысленно. Он его чувствует. Всегда чувствовал. Пак толкает дверь и проходит внутрь темной и почему-то очень холодной комнаты. Глаза быстро привыкают к слабому освещению, что виднеется из-за не до конца прикрытых массивных штор. В комнате витает запах алкоголя вперемешку с насыщенным запахом кедра. Омега морщится, руку от ключиц не отнимает, поглаживает. Чонгук сидит на полу, по тени на стене Чимин замечает как альфу потряхивает. Сердце пропускает удары, находиться здесь равноценно самоубийству, только Пак умереть хочет быстро, а не, мучаясь, биться в конвульсиях. Но никто выбора ему не давал. — Чимин, я думал, ты не придёшь, — шепотом и в явном неадеквате говорит альфа. — Я не мог не прийти. Чимин не лжёт. Не мог. — Чимин~а, мне так жаль, так жаль. Прости меня, прошу. — Чонгук, за что ты извиняешься? Это я должен извиниться, я ничего не помню. Я не знаю как оказался за тем столом, ты же знаешь, я не переношу альф. Тебе не за что извиняться, — Пак стоит, ближе не подходит, все не дышать пытается, потому что запах мозги дурит, ещё эта метка. Чонгук встаёт на ноги, к любимому подходит, в глаза-полумесяцы смотрит точь-в-точь как на улице. Только огонька прежнего в них не находит. Чимин было хотел дернуться, когда Чон руку поднял, по шелковой щеке провёл, чтобы удостовериться, что он настоящий и совсем не злится, но осекся. Чувствует тепло, не понимает как, блять, оно может быть обманчиво. Он же чувствует, прямо внутри. У него пожар вселенский там. Пак еле заметно усмехается, слез не замечает, а все дело в метке. Именно из-за неё он не может адекватно оценить обстановку, чувствовать что-то отрицательное. Черт. Омега свою руку протягивает, в отчаянии забиться хочет, потому что Чонгук льнет как самый послушный пёс, трется, все сильнее жмётся. Огромная ладонь ложится на крохотную, второй он ведёт к самому уху, там, где у Пака будет шрам, вечно напоминающий о той ночи, о кровавых глазах напротив, тот день, после которого уже не будешь живым. Чимин уговорит Чонгука полететь в Корею, сбежит и больше никогда не встретит его. На этом их история и будет закончена, у них не будет конца, как и не было начала. Все, что Чимин сам себе напридумывал — всего лишь его больная фантазия. Вскоре он уйдёт к тому, кто его точно любил и, Чимин уверен, ждёт — Юнги. Сейчас хочется только попрощаться, запомнить Чонгука таким. Лживым, но навсегда любимым. Хочется в последний раз прочувствовать его каждой клеточкой своего тела. в...

последний...

раз. Чонгук было уже хотел что-то сказать, но Пак впивается в его губы, лишь бы только ничего не слышать. Целует остервенело, тащит его за собой в ванную комнату. Чон хотел включить свет, но омега его одернул и затащил, не давая опомниться. — Я так люблю тебя. Мне столько надо тебе сказать, Чимини, — в перерывах между поцелуями говорит Чонгук. Чимин лишь рот его закрывает, думает, как бы не заплакать. Слова пробираются в черепную коробку и молотят все в фарш. Чонгук к ключицам тянется, метку свою языком обводит, прикусывает, наслаждается первым стоном. Он себе места не находил все эти дни. Метался по кабинету, разгромил там все, к слову, теперь там нужен ремонт. Пил незнамо сколько, все пытался стереть картинку, что увидел в клубе. Но она под веками выбита, каждая мелкая деталь: как через паковские волосы пальцы чужие вьются, как отморозок улыбается, смотря на спящего омегу, перешёптывается со своим дружком; как друг нагло задницу его, Чонгука омеги, разглядывал. И все же, они очень легко отделались. Им бы сначала глаза выколоть раскалённой спицей, да в глотку затолкать, следом пальцы по одному поотрывать. Но злость накрыла с головой, затмила разум. Чонгук чуть своё настоящее обличие не показал. Чуть не убил своего мальчика. Сейчас же Чон старается надышаться, чтобы запах истинного, а в том, что Чимин истинный — он не сомневается, обволок его разум, не давал думать о плохом: о том, что чуть не потерял его. Как жаль, что Чонгук не знает, что уже потерял его. Если сейчас он потерял его морально, красные нити оборвались, то совсем скоро он потеряет его и физически. Чимин мало думает, концентрируется на ощущениях, тянет в кабинку душа, включатель нащупывает. Чон его поднимает, совсем в своих руках не ощущает. Вжимает в холодную стенку позади, заставляет обвить свой уже голый торс ногами, подбородок кусает, красотой чиминовой наслаждается: как его кадык движется вверх-вниз, как омега пухлые губы прикусывает, да брови хмурит, стонет с полузакрытыми глазами, когда появляется очередной засос. Когда к коже, но Чонгуку далеко, он хочет ещё ближе, хочет сравняться с мальчишкой, стать одним целым. Чимин слизывает очередную соленую каплю воды, что попадает ему на лицо; поток, который льётся, больше попадает на спину Чону, и, наверное, это невероятное зрелище: перекатывающие мышцы, широкая спина, на которой заживают царапины от ноготочков Пака, влажный Чонгук — загляденье. Но омега не видит, темнота не позволяет. Чимин даже глаза не раскрывает, чтобы в чужие не смотреть, потому что знает, что не выдержит, осядет пеплом прямо в душевой кабинке и уплывет по водовороту прямо в трап. Чонгук берет его нежно, со всей своей неправильной любовью. Легонько целует за ушком, все повторяет, что жить без него, Чимина, не сможет. Последний лишь сильнее кулак сжимает, мысленно умоляет заткнуться, потому что больно слышать такое, потому что это не правда, потому что хочется, чтобы это было правдой. Они кончают вместе, но на этом не заканчивают. Чимин, выйдя из душевой, утягивает Чона в новый, умопомрачительный поцелуй, ногтями грудь царапает. Насладиться в последний раз хочет. Чонгук возбудился в один миг, член колом стоит, и это неудивительно, ибо перед ним творения всех богов. Омега шепотом умоляет взять его как он это делает обычно: «Возьми меня, словно в последний раз», — шепчет Пак, на что Чонгук лишь хмурится, но делает. Чон, рыкнув, наклоняется, жестко сминает чиминовы губы, сам удовольствие получает. Омега взбирается на белый, небольших размеров шкаф, над которым висит электронное зеркало. В волосы цвета смолы врывается, сильно сжимает, сам на член насаживается, облизывается. Чонгук просит посмотреть на него, на что Пак лишь мычит. Стащив омегу со шкафчика, кладёт его животом на него, втрахивает в деревянный предмет, ладонью по позвоночнику проходится, следом поцелуями-укусами осыпает. Чимин про себя ругается, что позволил себе, что слабый перед Чонгуком, что даже сейчас слёзы льются. Это непонятное чувство внутри, когда тебе хорошо, но должно быть плохо и наоборот. Пак мысленно прощенье просит у Джина, что он не такой сильный, как Ким, что впервые сумел по-настоящему полюбить, так ещё и альфу. Юнги он тоже любил, безумно сильно, и не как брата или друга, но любовь к Чонгуку другая, в какой-то степени неправильная, и пиздецки болезненная. Она, подобно яду, растекается по телу. Чимин любит Чонгука, пускай и с ненавистью. Чонгук же болен Паком. И пусть это болезнь, но она будет с ним — сегодня, завтра и навсегда. Альфа вновь подхватывает омегу, к себе лицом разворачивает — Чимин не замечает как рукой случайно включает сенсорную подсветку на зеркале. Чонгук замедляется, брови густые хмурит. Пак, не чувствуя движение и опустошение внутри, всё-таки открывает блестящие от слез глаза, смотрит непонимающе, тонет в глазах напротив, снова ловит себя на мысли, что, кажется, у него со всеми этими новостями нервы не выдерживают, потому что он снова видит кроваво-красные глаза, а за спиной словно тень, крылья. Жмурится, головой мотает, лишь бы видеть это перестать. Альфа крошечное лицо омеги в руки хватает, к себе сильнее прижимает, облегченно выдыхает. «Истинный», — проносится в голове. — Чимин~а, я сделал больно? Почему ты плачешь? — обеспокоено спрашивает Гук. «Да» — Нет, все отлично, я просто очень скучал, переживал. Кажется, врать у него получается. Да вот только Чимин обманывает себя, а не его, если все ещё думает, что врет. Потому что правда скучал, правда переживал. По телу разряды тока проходят, из-за них Чимин себя живым чувствует. «Мы встретились не в то время, не в том месте и не при тех обстоятельствах», — думает Чимин и утыкается в чужие ключицы. — Я хочу прожить с тобой всю жизнь, ангел мой. Каждую долбанную секунду своей никчемной жизни. Ты мой свет, Пак Чимин. Без тебя мне не нужен ни мир, ни вселенная. Прости, — целует в ушко, там, где остался порез от пули. — Моя любовь к тебе навечно, просто верь мне. «Верь мне», — звенит в ушах. Это хуже настоящей пули. Лучше бы прямо сейчас в него выпустили полную обойму, чем так. Медленно травиться ядовитым газом, что с каждым лживым словом вдыхает в этот мир, чиминов мир, Чонгук. — Я сделаю все для тебя. Абсолютно. Весь мир к твоим ногам брошу, — Чонгук опускается на колени, целует молочные ноги омеги: сначала внутреннюю сторону, спускается ниже и утыкается лбом в районе икр. — Мне не нужен мир, Чонгук. Мне нужна... «Правда», — хочет сказать. — ...точнее, я хочу съездить к братьям на могилу, пр... — Это самое невозможное, — шумно вздыхает Чонгук и поднимается, нежно проводя по влажным волосам омеги. — Прошёл год, понимаешь? Я, мало того, не был на похоронах, так ты меня не пускаешь на год. Про который, между прочим, я чуть не забыл. Чонгук, я так потерялся в тебе, что забыл, блять, я и правда забыл. Черт, — раскидывает руками Чимин. — А что сделал ты в тот день? Сказал, что приедешь домой, и тебя снова не было, а потом ты стрелял в меня, черт возьми, ты правда выстрелил, — словно осенило Пака. — А если бы твоя рука дрогнула? — Не дрогнула бы, — с твёрдостью в голосе отвечает Чон. — Все было по плану, — врет Чонгук, ведь именно благодаря тому, что его рука дрогнула один единственный раз, его малыш сейчас сидит здесь. — По плану? Ты себя слышишь вообще? Чимин, раздувая ноздри, отталкивает альфу и, схватив полотенце, обматывается и выходит из ванной комнаты. Пак сидит на кухне, выпив немалое количество успокоительных, дабы держать себя в руках. Чонгук не приходит. Лишь спустя часа два, когда перевалило за полночь и омега лежал на диване в гостиной, соизволил придти. — Я согласен, я полная тварь, что с тобой так поступает. Но потом, это все ради твоей безопасности. Обстановка там все ещё наколенная, — Чонгук обходит диван и присаживается на кофейный стеклянный столик. — А кто тебя просил об этой безопасности? — холодно, скрепив зубы, отвечает омега. — Меня о таком не нужно просить, тем более тебе, малыш. Если ты считаешь мои слова пустым звуком, то я не знаю как тебе ещё сказать, что без тебя я не смогу и что твоя защита для меня на первом месте. — Ты чертов эгоист! Твои близкие живы и здоровы, ты видишь их улыбки, чувствуешь тепло от их тела. А я ни черта. Они под землей, понимаешь? Я даже не попрощался. Я просил лишь об одном: чтобы ты нашёл тех тварей и убил, но, увы, ты даже этого сделать для меня не смог, — Чимин подпрыгивает на кровати, истерит. — Ты делаешь все не для меня, а для себя, Чонгук. — Ты не прав, Чимин. — Да неужели? Все, Чонгук, уйди нахер с моих глаз, я не хочу тебя сегодня, — хочется сказать «никогда», — видеть. — Ты сказал, что у меня все живы и здоровы, но это не так. Мой действительно самый близкий человек покинул меня. Это мой папа. — Я сожалею, Чонгук, ты не говорил о родителях никогда. Но просто представь, что тебя также, как ты меня сейчас, не пускают на могилу к отцу. — Это другое. Как таковых родителей у меня не было. С отцом я никогда не общался, мы вечно ругались, в общем, его убили, я мальцом был. А папа скончался совсем недавно. — Нет, это не другое. Они моя семья. До тебя, видимо, это туго доходит. — Ты очень похож на него. Даже в манере общения, — чуть улыбаясь, поддаётся воспоминаниям Чон. — Он с виду всегда был миловидным, но ему палец в рот не клади, подзатыльников всегда мог отвесить, — смеётся Чонгук, а Чимин заглядывается на него, на своё удивление улыбается, и думает, как такой монстр вообще способен любить. Способен. Раньше омега не был в этом уверен, на работе альфа совершенно другой, словно не его Чонгук, но Чимин видел его другим и это точно не обманка. — Ты любил его. — Любил. И сейчас люблю. Он единственный омега, которого я любил... до встречи с тобой. Это как ток... — Прошибающий все тело, — договаривает Пак. — Я знаю, — с грустью говорит омега. — Именно, — вздыхает Чонгук. — Пошли спать. — Я и так сплю. — Нет, в нашу комнату, — говорит Чон тоном, не терпящим возражений, и направляется в комнату, около двери останавливается. — Я согласен. Ты должен попрощаться, — не оборачивается альфа и заходит в комнату, тяжело вздыхая. Возможно, это его ошибка, а может и сама погибель. Но мучать своего омегу больше не будет. Сегодня он действительно многое осознал. Слышится маленький топот ножек по паркету и улыбка озаряет лицо. — Спасибо, — шепчет Чимин и целует в голую спину. Тот день, когда Чимин уйдёт от Чонгука, будет последним днём жизни Чимина. Потому что не простить, не быть с ним рядом или наоборот быть — он не сможет.

Тот день, когда Чонгук потеряет Чимина, будет последним днём жизни Чонгука. Потому что не ощущать маленькой ладошки в своих руках — невозможно. Потому что Чимин единственное, что все ещё удерживает Чонгука на плаву.

Они могли начать жить свободной жизнью, по крайней мере так бы думал Чимин, потому что Чонгук не скажет ему, что из преступного мира живым не уходят.