Искусство утопления

      Танцы. Это было то, что Чонгук всегда любил и в чем он был хорош, но он позволил своим родителям убедить его, что это пустая трата времени, как и многое из того, что он любил.       Но когда он смотрел на Чимина, это было совсем другое дело. Было ясно, что это все для него, что он танцует так, как дышат другие люди. Он двигался как вода, как воздух, каждое движение было наполнено целеустремленностью, но светом, как будто ничто не могло сбить его с ног, как будто негатив просто проходил сквозь него.       Если его действительно преследуют тени смерти, как сказал ему Пак в ту первую ночь, они не смогут коснуться его сейчас.       Наблюдая за ним, Чон почувствовал, как что-то шевельнулось у него в животе, нет, в груди. Это было чувство, чистое и реальное, и Чимин. — Осторожнее, Кук. Твой хлыст уже виден, — прошептал Бэмбэм ему в ухо. Он толкнул локтем старшего, не в силах сдержать румянец на щеках.       Когда музыка стихла, он замер, его дыхание стало прерывистым, и он медленно приходил в себя. Его глаза были влажными, как будто он пытался не заплакать. Но момент прошел, и это был просто Чимин, смущенно улыбающийся. — Ну и что? — спросил тот, явно ожидая похвалы, и кто такой Чонгук, чтобы отказать ему в этом? — Это было потрясающе, хен! — Югем опередил младшего, он мог бы сказать то же самое. Словно по сигналу, все сразу затопили Чимина комплиментами, хлопая его по спине, взъерошивая волосы или умоляя дать советы.       Только Лиса и БэмБэм остались позади, обменявшись обеспокоенными взглядами, когда БэмБэм успокаивающе похлопал ее по спине. — Ты получишь свой шанс, подруга, — сказал парень-уроженец Таиланда. — Обязательно! — Лиса согласилась, одарив его яркой ободряющей улыбкой и объятием, прежде чем они с Бэмбэмом отскочили, чтобы поздравить Пака.       Чонгук пытался разделить их оптимизм, но это было трудно. Все остальные так легко ладили с Паком, и он мог сказать, что он действительно наслаждался всем позитивным вниманием, которое он получал. Что может Чон сделать, чтобы бороться с этим?       Вся эта идея с танцевальным классом внезапно перестала казаться таким уж безрассудным планом. Занятия Хосока были слишком популярны, в них было слишком много общительных людей, чьи огни сияли так ярко, в то время как его собственные, казалось, уменьшались с каждым днем.       Его запястья зудели, умоляя его бежать сейчас, когда все были заняты, чтобы он мог увидеть их наедине.       Чонгук почти бессознательно повернулся к двери, когда вдруг раздался мелодичный голос Чимина. — Что? Уже убегаешь? Хосоки и ТэТэ сказали, что ты хорош. Может быть, они ошиблись?       Это было именно то, что нужно было сказать, поскольку потребность Гука уйти внезапно сменилась конкурентной потребностью показать себя и заставить Чимина забрать свои слова обратно. — О, они не ошиблись, —сказал с ухмылкой Чон. — Я выигрывал во всех соревнованиях, в которых когда-либо участвовал.       Конечно, их было всего три — все они были соревнованиями новичков, а ему тогда было всего тринадцать или четырнадцать, но это все еще было достижение, которым он очень гордился. — Вот как? — спросил Пак, выгнув бровь. — Докажи это. — Хен, — рявкнул Чонгук на Хосока, и старший, пытаясь скрыть улыбку, подошел к стереосистеме. — Ты уверен в этом, Гук-а? Прошло много времени с тех пор, как ты практиковался, — сказал Хосок насмешливо озабоченным тоном. — Пожалуйста, мне не нужно практиковаться. Они не просто так называют меня золотым, — ответил Гук с характерной дерзостью.       Лающий смех Хосока заполнил студию. — Посмотрим, — сказал он и включил музыку.       Знакомый хип-хоп наполнил комнату, когда Чонгук занял его место. Все остальные отошли в сторону, чтобы дать ему пространство, он сделал все возможное, чтобы музыка взяла верх, как это казалось Паку.       Фристайл всегда был любимой частью для Чона. Конечно, он мог безупречно исполнять хореографию, но она никогда не несла в себе того же уровня страсти или чувства самозабвения, что и фристайл, просто позволяя вашим конечностям делать то, что они хотели, а не волноваться о том, были ли его подсчеты правильными или он просто переместил свой вес.       Вместо этого его движения были резкими и мощными, пот уже начал собираться на лбу, хотя, возможно, часть этого жара исходила от ощущения пристального взгляда Чимина на нем.       Со своей стороны, Чонгук изо всех сил старался не сводить глаз с Чимина, выкладывая все, что он чувствовал на танцполе, так сказать. Он оторвался только тогда, когда ему пришлось выполнить особенно трудный поворот, и даже тогда его глаза резко вернулись к нему, осмеливший первым полностью отвести взгляд. Он не мог, рот того слегка приоткрыт, что, как надеется Чонгук, выражает благоговение.       Но, возможно, молодой парень немного переоценил себя. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз так двигался, и его мышцы уже начали напрягаться. Но даже в этом случае он не сдавался.       Он не был глуп. Он знал, что у него не хватит сил продолжать идти дальше, поэтому он решил пойти на компромисс: последний трюк, просто чтобы убедиться, что он так легко не забудет, на что способен Чонгук.       Хосок, казалось, понял, что он намеревался сделать за секунду до того, как Чонгук привел его в действие. Его глаза расширились. — Чонгук… — начал он предостерегающе, но было уже слишком поздно.       Чонгук был в воздухе еще до того, как Хосок начал произносить второй слог его имени, и он был на полу через две секунды после того, как закончил все это.       Этот бросок был его фирменным ходом, который он оттачивал неделями перед первым соревнованием. Затем, у него был мягкий коврик под ним и много часов практики. Теперь уже не так много.       Он довольно неудачно приземлился на копчик, боль пронзила позвоночник. К его заслугам, он сумел вскочить на ноги секундой позже, бегая вокруг в попытке старой пословицы «уйти».       Все громко хохотали, без сомнения, в значительной степени из-за его дерзкого хвастовства заранее (на самом деле, Чонгук был его собственным злейшим врагом во многих отношениях), и он сделал все возможное, чтобы смеяться вместе, даже схватив себя за задницу и громко крича «больно», чтобы добавить комической ценности к этому. Это не было похоже на то, что он только что выставил себя полным идиотом перед своей любовью… за исключением того, что это было именно то, что он только что сделал.       Он доблестно пытался выдать слезы, которые появились в его глазах, за слезы радости, а не боли или, точнее, смущения, потому что больше, чем физическая боль от ушиба копчика, он чувствовал горькую агонию удара по своему эго.       Когда он перестал бегать и вместо этого просто переступал с ноги на ногу, пока все приходили в себя (движение, казалось, несколько облегчало дискомфорт), Хосок подошел и похлопал его по спине. — Ты там в порядке, Гук? — сказал он, и в его глазах заплясали веселые огоньки. — Все в порядке, хен, — сказал он, слегка поморщившись. Ладно, может быть, боль была не только из-за утраченного достоинства — его копчик действительно болел! Не то, чтобы он признался бы в этом прямо сейчас. Его гордость была достаточно уязвлена для одного дня. — Хочешь поцеловать меня в задницу и все исправить? — Эй, ты сопляк, — сказал Хоби, хорошо подражая Юнги-хену, скорчив ему рожу, прежде чем взъерошить волосы, а затем пройти мимо него, чтобы все спорили вместе.       Время для хвастовства закончилось, и теперь пришло время для занятий. Хосок не наносил никаких ударов, он никогда не заставлял их всех преодолевать их с его сложной хореографией и тщательным вниманием к деталям.       В конце концов, они все потеют, но Гук просто делал все возможное, чтобы держать себя на месте. Боль в копчике превратилась из легкого дискомфорта в настоящую агонию. На самом деле он был благодарен за пот, потому что он скрывал тот факт, что он определенно позволил нескольким слезам выскользнуть где-то между раундами семь и восемь хорео.       Наконец, урок подошел к концу, и все повалились на землю в разных состояниях изнеможения, потратив некоторое время на то, чтобы остыть, попить воды и поболтать друг с другом, прежде чем разойтись на ночь.       Чон лежал на земле, закрыв лицо руками и пытаясь дышать сквозь боль. Никто не обращал на него внимания, и он был благодарен за это в данный момент. По крайней мере, пока кто-то не уронил ему на грудь бутылку с холодной водой.       Вздрогнув, он поднял глаза и увидел, что Чимин неодобрительно смотрит на него. — Ч-что? — ахнул Чонгук. — Почему ты ничего не сказал? — спросил его Чимин. — Насчет…? — уклонился Гук. — Ты ранен, идиот! — прошипел Пак. — ТСС! — Чонгук замолчал. — Я не хочу, чтобы они знали. — А почему бы и нет? — потребовал Чим, хотя и сделал свой голос тише, садясь по-турецки рядом с Гуком, чтобы немного сократить расстояние между ними. — Потому что это постыдно, — Чонгук заскулил. — И кроме того, все не так уж плохо. — Да ну? Тогда почему бы тебе не встать и не доказать это?       Он открыл было рот, но быстро закрыл его. Он не думал, что сможет это сделать без посторонней помощи. Его гордость не переживет эту ночь, он был уверен в этом. — Так я и думал, — самодовольно сказал Чимин, но выражение его лица смягчилось. — Знаешь, тебе не нужно было выпендриваться. — Что ты имеешь в виду? — спросил Чонгук. — Я имею в виду, что тебе не нужно пытаться произвести на меня впечатление, чтобы получить мое прощение, — ответил он, как будто разговаривал с особенно глупым ребенком. Может быть, он был не слишком далек от этого. — Кроме того, я уже был впечатлен до неудачного сальто.       Во-первых, Чонгук не был уверен, что он услышал правильно вторую половину этого заявления. Может быть, от всех этих танцев у него помутился рассудок. Но как только шок прошел, его лицо прояснилось, глаза расширились от радости. — Я произвел на тебя впечатление? — Ты упускаешь главное! — Чимин фыркнул, хотя в его голосе звучала нежность. — Не знаю, Чимини, мне кажется, я все правильно понял, — поддразнил его Чон. — Ты думаешь, я впечатляю, — он покачал бровями для большего эффекта. — Ты невозможен, — сказал Пак, игриво похлопывая Чонгука по груди, его щеки слегка порозовели. Младший засмеялся и без особого энтузиазма прикрыл грудь от «оскорбления», сердце пело в груди от достигнутого прогресса.       Пока они говорили, все начали просачиваться наружу, так что когда смех стих, наступила приятная тишина, которая повисла над всем этим местом. Даже Хосок ушел, хотя его сумка все еще была в комнате, так что Чонгук был относительно уверен, что он скоро вернется. Может быть, он просто давал им немного уединения или, может быть, ему просто нужно было пойти в ванную. — Знаешь, я все еще злюсь на тебя, — сказал Чим в тишине. — Я знаю, — Чон говорит серьезно. — Но я не шучу, хен. Я не остановлюсь, пока не заслужу твое прощение. — Ну, тогда, я думаю, тебе просто придется продолжать пытаться, — сказал Чимин, улыбаясь глазами так, что у Гука что-то перевернулось в животе. — А сейчас почему бы нам не убраться отсюда? — Верно, — сказал младший. Потом помолчал. — Хен? — А? — ответил Чимин, оглядываясь на него. Он встал, чтобы собрать остальные свои вещи, но он остановился теперь на нерешительном тоне Чонгука. —… Я действительно не думаю, что могу двигаться…       Старший удивленно моргнул, затем закатил глаза с едва заметным намеком на улыбку, все еще остававшуюся на его губах. — Хорошо, тогда давай поднимем тебя.…