Канцелярская крыса

— Дева Мария! — Рамос не делает даже попытки встать со стула, несмотря на то, что его кандалы лежат на полу, а ключ от них — на столе, у локтя Луки. — Ты точно рехнулся, птенчик... Тем не менее... — Он упрямо наклоняет голову и смотрит исподлобья. — ...у меня ещё есть остатки чести и, может быть, даже совести. Поэтому я с места не сдвинусь, а ты вали отсюда. Он демонстративно садится на солому на полу, насмешливо глядя на Луку снизу вверх, словно проверяя, что тот намерен делать. Лука подходит ближе, сгребает его за волосы и, дёргая, злобно цедит: — Серхио Гарсиа Рамос... Ты пойдешь со мной... — Очень самонадеянно, — фыркает Рамос, не пытаясь освободиться. — Ты даже не представляешь, птенчик, какова жизнь беглеца и пирата. Ты запросишься домой к маме, а то и помрёшь от отсутствия книг, кружки грязной воды, недостаточно чистой постели или полного её отсутствия. Лучше доставай из-за уха своё перо и записывай. Я не рассказывал ещё, как погибла «Санта-Сусанна»? Этот кораблик не выдержал натиска морского змея, у которого был такой огромный... — Пойми, твоя казнь... — терпеливо начинает Лука. — Очередная, — вставляет Рамос. — И последняя, — парирует Лука, — назначена на завтра. Твой покровитель облажался. — Жери сделал, что мог, я уверен. — Очевидно. И столь же очевидно, что его усилия не увенчались успехом. Послушай, если тебе стыдно, что тебя спасает канцелярская крыса, расскажешь потом всем, что раскидал всю охрану в одиночку. Собственно, я уверен, что такой и будет официальная версия. — Официальная версия расскажет, что я соблазнил тебя. — Да хоть занялся любовью прямо на столе, кликнув на подмогу русалок и морского змея. Я приложу тебя этим пресс-папье, выволоку твоё тело на улицу и брошу в ближайшей канаве, если ты сейчас не поднимешь свою задницу. — Хоть кого-то здесь интересует моя задница. Хорошо, будем считать, что это ты меня соблазнил. — Рамос поднимается. — Какими норами будем выбираться? — Выйдем через дверь. Я подделал приказ о переводе тебя в камеру смертников в другом крыле. Ворота открыты. Только цепи придется обратно надеть. — Не в первый раз, птенчик, не стесняйся. — Рамос протягивает руки и, пока Лука возится с замком, шепчет ему в затылок: — Я рассказывал, как проснулся однажды прикованным к кровати? Уснул после десятка бутылок рома, этим и воспользовалось морское чудище. Обычно я и после двадцати бутылок молодцом, но тут явно без колдовства не обошлось. Чудище меня скрутило и затуманило моё сознание. Ничего о нём не помню, кроме того, что было оно конопатое... Так что, знаешь ли, цепи порой очень... хм... да... Всё бы ничего, да ноги затекают. — Почему? — автоматически интересуется Лука, защёлкивая последний запор. — Если бы ты их на этих веснушчатых плечах попробовал удержать, то не спрашивал бы. Лука поднимает взгляд, смотрит в насмешливые глаза и, чувствуя, как начинает краснеть, тихо говорит: — Если ты сейчас же не заткнёшься, я прикую тебя к кровати и надеру задницу... Когда выберемся отсюда... Серхио Гарсия Рамос, испанский бог любви, гроза... — Можно просто Чехо... — прерывает его Рамос. — Идём что ли? Луке везёт — он помнит об этом, когда они беспрепятственно минуют два поста. Удача отворачивается от него, когда им остаётся несколько метров до выхода и в воротах он видит своего начальника и сопровождающего его вооружённого солдата. — Модрич? — удивлённо произносит тот, разглядывая их двоих. В его глазах Лука видит изумление, сменяющееся озарением, начальник набирает в грудь больше воздуха, чтобы истошно заорать, Серхио бросается к нему, перекидывая цепь через голову, сжимая горло. Лука мгновенно выхватывает из ножен солдата шпагу и наносит точный удар в сердце. Бросается к борющемуся с хрипящим под цепями начальником Серхио и, достав кинжал, перерезает ему горло, отступая, чтобы не запачкаться кровью. Серхио освобождает окровавленные цепи и, держа руки вытянутыми перед собой, смотрит на стекающие по железу тяжёлые багровые капли и после, пытаясь отдышаться, обращает изумлённый взгляд к Луке. — Давно хотел это сделать, — говорит Лука, глядя на булькающего кровью начальника. — Твою ж мать... — переводит дух Серхио. — Если все канцелярские крысы в этом проклятом богом месте такие, я, пожалуй, соберу команду прямо здесь... Что теперь? — Так... — Лука начинает шарить в карманах в поисках ключа. — От цепей тебя придётся освободить... На время... — Очень жаль, — фальшиво вздыхает Рамос, потирая запястья. — Я рассказывал, как однажды обуздал морского коня цепью? О, это был подвиг! Он был громадный, и всё у него было огромное: глаза, ноздри, хвост и не только хвост — видел бы ты, какой у него был... — Ко мне идти опасно... Если мы будем сохранять спокойствие и продолжим путь, беседуя как ни в чём не бывало, успеем добраться до верного человека... Понял? — прошипел Лука. — Так вот я же и говорю! — продолжает Серхио, которого Лука тянет к выходу. — Огромный был конь! Я вообще люблю коней... Может, в таверну зайдём? В горле пересохло... Долго до твоего верного человека идти? Он нас вином угостит? — Хер его знает... — бормочет Лука, думая о том, останется ли этот человек ему верным, после того, как обнаружит их на пороге своего дома. — Капюшоном прикройся... *** — Прекрасно! — говорит Иван, открыв двери и увидев их. Он бросает взгляд на улицу, которая, слава Деве Марии, в это время пустынна, и затаскивает незваных гостей внутрь. — Ты спятил, Лука? — О! — восклицает Рамос, сбрасывая капюшон и хлопая Ивана по плечу. — Я тебя знаю! — Я тебя тоже. — Иван сверлит его взглядом. — Именно в этом загвоздка. Все тебя знают. — Послушай... — подаёт голос Лука. — Я молчу о том, что тебя будут разыскивать, — прерывает его Иван. — Можно убраться из города, а может, и из страны. Но ты собираешься посадить себе на шею пирата. И не какого-то никому неизвестного доходягу с деревянной ногой, а Серхио, мать его, Рамоса, которого в лицо узнает любой. И это ещё мелочи, потому что ты с пиратом на шее всё же лучше, чем мёртвый ты, а Рамос прикончит тебя, как только получит всё, что ему нужно! — Какое недоверие... — обиженно надувает губы Рамос. — И что ему нужно? — угрюмо спрашивает Лука. — Деньги в основном. Может быть, укрытие. Ну или ещё что... — Только не говори, что ты сдашь меня, чтобы спасти мою честь, — начинает кипятиться Лука. — Боюсь, я не смогу заинтересовать его ничем из перечисленного: денег у меня, считай, нет, дом перестал быть укрытием, как только я совершил, что задумал... — Я, вообще-то, всё ещё здесь... — напоминает Рамос. — Можно мне вставить словечко? — А остальное... — продолжает Лука, отодвигая его в сторону. — Посмотри на меня... Он расставляет руки в стороны, словно демонстрируя себя. Иван закатывает глаза, Рамос же, следуя приглашению, с интересом оглядывает его. — Я никто, — твёрдо говорит Лука. — Если меня поймают, то даже допрашивать не будут — сразу вздёрнут, а может, даже просто в камере придушат, если доведут до камеры, и никакие каталонские дворяне не будут бомбардировать короля письмами о моём освобождении. Ты вот, может, на могилу придёшь, если будешь в городе. — Я тоже приду, — встревает Рамос. — Ты меня совсем неблагодарной свиньёй считаешь? — Ладно... — Иван устало машет рукой. — Есть хотите? — А вино имеется, досточтимый гроссмейстер? — оживляется Рамос. Они молча сидят за столом, наблюдая, как Рамос поглощает все выставленные яства, с удовольствием запивая их вином. — Прости, что ввязал тебя в это... — говорит наконец Лука. — Хорошо ещё, что Ракель с детьми к родителям отбыла... — Она бы никому не сказала, — отвечает Иван. — Но лучше без неё, да... — Меня вот что интересует... — подаёт голос Рамос, хлебнув вина. — Я оценил мастерство допроса... — Он, слегка улыбаясь, проводит по волосам. — Но... Признаюсь, я был несколько обескуражен тем фактом, что ты владеешь не только словом, но и оружием... — Я простая канцелярская крыса, — угрюмо бурчит Лука, не притрагиваясь к еде. Иван ржёт так, что чуть не вываливается из кресла, разливая вино на себя и на пол: — Ты?!! — удаётся произнести ему между взрывами хохота — Ты просто канцелярская крыса??!!! Крыса, которая похитила самого известного на данный момент, да простит меня Эль Ниньо, пирата? Никто — да, конечно. А не тебя ли я тащил на себе, когда ты сразился со стражей, потому что они кого-то там пнули — не помню, собаку или ребёнка?!! А не ты ли брал уроки фехтования?! Тайно, потому что оружие тебе не положено?!! Крыса, ага. Я до сих пор не понимаю, почему ты, Лука, не на войне или, опять же, не среди команды... — Он кивает в сторону освобождённого пленника. — ...да хоть того же Рамоса. — Я тоже не понимаю... — кивает Серхио, пригубляя вино. — Ты прекрасно знаешь, что военные меня забраковали, — Лука раздражённо машет рукой. — Мелкий, слабый, тощий... — Ну и тупицы, — уверенно отвечает Иван, Рамос энергично машет головой. — И патрон мой тупица. Да и я, если на то пошло. Я тебя недооценил ещё в первую встречу. — Тебе было пять. — Ладно, оставим воспоминания. Я не обещаю тебе помочь. Но мы выходим в море послезавтра. Может, что из этого и получится. Поешь, ради бога, что-нибудь, иначе сил на страдания не хватит. — Они придут к тебе... — угрюмо говорит Лука. — Как только узнают, кто всё это устроил и что ты со мной знаком... — Знаю, — говорит Иван, подливая себе вина. — Часа два-три у нас есть. — Поэтому нам лучше уйти, — Лука собирается подняться. — Оставаться здесь — это уже первостатейная наглость. — Поэтому вам лучше остаться, — останавливает его Иван. — Им и в голову не придёт, что ты находишься в пяти минутах ходьбы от места преступления. Любой нормальный человек старается убраться подальше. — А я, по-твоему, значит, ненормальный... — замечает Лука. — Ты сидишь напротив меня с пиратом, которого завтра должны были прилюдно вздёрнуть на виселице, — улыбается Иван, — так что будь последовательным. Кроме того, прятаться вам больше негде, а у меня есть прекрасная потайная комнатушка в стене под ковром — как раз для таких случаев. Там даже есть кровать... Правда... — Он в упор смотрит на Рамоса, который, подперев рукой подбородок, с интересом переводит взгляд с одного на другого. — Одна... — Никто из тех, кто делил с Серхио Гарсиа Рамосом постель, никогда не жаловался, — ухмыляется Рамос. — А делила её со мной целая толпа, поверьте мне. — Надеюсь, не одновременно... — бормочет Лука, и Серхио открывает было рот, чтобы что-то сказать, но Иван встаёт, обрывая его: — Я согрею воду. Грозе морей нужно помыться: вонь от вас, капитан, после темницы просто несносная. Свежую одежду я дам. *** Комнатушка оказывается крохотной, без окон, а потому тёмной и душной, но вполне пригодной для того, чтобы переждать опасность. А она, как и предполагалось, не заставляет себя долго ждать: спустя час в дверь уже дубасят несколько кулаков. Лука и Рамос неподвижно лежат на кровати, которая занимает почти всё пространство, прислушиваясь к голосам, которые трудно разобрать: ковер на стене, за которой находится дверь в их убежище, приглушает все звуки. Однако топот сапог в нескольких метрах от них очень хорошо слышен. — Я не рассказывал, как я однажды прятался в гробу? — раздаётся в темноте у самого уха Луки. — Пришлось выкинуть оттуда покойника, очень привлекательного мужчину, насколько можно было судить по сохранившемуся... — Ради всего святого... — шипит Лука. — Если ты сейчас не заткнёшься, я сам тебя в гроб уложу... Топот у двери становится всё сильнее, и Лука, замирая, покрывается холодным потом. — Нет причин не верить тебе, птенчик... — Рамос, кажется, не обращает ни малейшего внимания на шум снаружи, по голосу его слышно, что он ухмыляется. — Но, позволь заметить, ни шпаги, ни кинжала я при тебе не вижу, а без этих предметов осуществить задуманное будет затруднительно... — Да твою ж мать... — Лука нащупывает плечи, легко толкает Рамоса на кровать, взбирается на него верхом и выдыхает в самое ухо почти беззвучно, обхватывая пальцами шею: — Придушу, и все дела... За дверью слышатся голоса, как раз в тот момент, когда Рамос насмешливо фыркает и набирает в грудь воздуха, чтобы заявить что-то ещё, но Лука делает глубокий судорожный вдох и прижимается к его губам. Поцелуй сперва выходит бестолковый, только с одним назначением — заставить капитана замолчать хотя бы на время, однако когда Лука останавливается, почувствовав горячую ладонь у себя на пояснице, Рамос притягивает его к себе, не позволяя разорвать поцелуй, углубляя его. Рамос целуется самозабвенно, явно наслаждаясь ощущениями, зарываясь пальцами в светлые пряди, нежно скользя по коже под затылком, поглаживая плечи, забираясь под сорочку и касаясь груди, и Лука сдаётся этим прикосновениям. Поцелуй всё длится и длится, шум в ушах перекрывает все звуки за дверью, и Лука, осмелев, дёргая, начинает неумело стаскивать рубаху с Рамоса, не отрываясь от его губ. Тот хихикает ему в рот и перехватывает запястья. — Тише, тише, птенчик... — шепчет он между поцелуями-укусами. — Нас могут услышать... Эти слова словно накрывают Луку горячей волной. — Ещё раз назовёшь меня птенчиком... — жарко шепчет он в ответ, — зубы выбью... — и снова затыкает поцелуем, заходящегося смехом Рамоса. Громкий звук хлопнувшей тяжёлой входной двери заставляет его вздрогнуть и оторваться от капитана, прислушавшись, стараясь унять частое дыхание. — Сдаётся мне, Лукита, что любовные утехи тебе доселе были неведомы... — Рамос, ухмыляясь, осторожно проводит ладонью по его спине ниже, останавливаясь, коснувшись пальцами ягодиц. — Сдаётся мне, Чехо, что и твои подвиги несколько преувеличены... — улыбается Лука. — Канцелярская крыса... — ворчит Рамос, награждая его шлепком. Лука не успевает ответить: за дверью слышен шорох откидываемого ковра, дверь неслышно открывается, пропуская полоску света, в комнату входит Иван с зажжённой лампой в руках. Аккуратно прикрывает дверь, садится на постель и ставит лампу на пол. — Развлекаетесь? — Он устало проводит ладонью по лбу. — Они ушли... Вроде ничего не заподозрили... Уж слишком горячо я вас обоих проклинал... — Он смотрит на Луку и Серхио долгим взглядом. — При побеге двое были убиты... У твоего начальника, Лука, горло перерезано, его охранник заколот... — А я-то здесь при чём? — пожимает плечами Серхио. — Я вообще жертва: меня сначала похитили без спросу, потом чуть не взяли силой... — Он спихивает с себя Луку, который молча усаживается рядом с Иваном. — Как ты? — спрашивает Иван. — Ты убил двух человек... Лука прислушивается к себе, понимая, что все его чувства будто заморожены. Нападение и кровь, кажется, были сто лет назад, и совершил их кто-то другой. Но если бы время вернулось вспять, он почти уверен, что сделал бы это снова. — А ты как? — осторожно спрашивает он Ивана. — Тяжело быть другом убийцы? Иван задумывается. Лука следит за тенями от лампы, пляшущими у него на лице, и не может понять, отражается ли на нём то, что сейчас происходит в душе Ивана, или это просто игра пламени. — Непривычно... — наконец отвечает тот. Лука сжимает его ладонь, Иван пожимает её в ответ. Несколько секунд они молча смотрят друг на друга, пока позади них не раздаётся голос: — Я не рассказывал, как однажды занимался любовью с гигантским осьминогом?