Канцелярская крыса

Иван сначала поглядывает на Луку с опаской, будто тот решит продолжить карьеру убийцы немедленно и начнет с тех, кто поближе, а потом, вероятно, махнув рукой на всё: в конце концов, дознаватель был тем ещё кровопийцей, взяточником и дураком, да и на виселицу отправил немало невиновных, а солдат... что ж, у него работа такая — становится прежним. Рамос чувствует себя как дома, а сам Лука не может толком ни спать, ни есть, потому что запал неожиданно иссяк и он совершенно не представляет, что делать, — особенно тогда, когда Иван говорит: — Конечно, у меня уже побывали в поисках беглецов и дом обшарили, но я бы советовал вам носу не казать из комнатушки. Мало ли что... Две ночи провести можно. — Иван смотрит на Луку и добавляет: — Надеюсь, за это время никто никого не возьмёт силой... — Мне бы твою уверенность, хозяин... — бормочет Рамос. В первую ночь Лука мается от духоты и окутывающей его темноты вперемешку с не прекращающейся ни на секунду вереницей пиратских историй. И если хоть какое-то движение воздуха даёт открытая дверь, предусмотрительно завешенная ковром, а темноту разбавляет едва теплящаяся у кровати лампадка, то чуть хрипловатый негромкий голос опутывает и дурманит истомой, с которой у Луки нет никакого желания бороться. — ...и когда я утром открыл глаза, моя постель была полна чешуи, обольстителей и след простыл, а голова у меня раскалывалась от их сладких песен, как с похмелья. — А сирены, разумеется, как и русалки, были очаровательными юношами, — лениво улыбается Лука, прикрыв глаза. — Трудно сказать... — задумывается Рамос, — насчёт очаровательных... Скорее обычные такие матросские рожи. — Удивляюсь, капитан, как вы тогда до них снизошли... — бормочет Лука, чувствуя, что засыпает, словно убаюканный сказкой. — Уж больно пели хорошо... — вздыхает Рамос. — Поют, хвостами по палубе пришлёпывают, волосы на ветру развеваются... Длинные кудри... Светлые... Лука чувствует лёгкое прикосновение к волосам и проваливается в забытьё. Впрочем, возможно, это уже часть сна, в котором он неуклюже шлёпает по волнам чешуйчатым хвостом, пытаясь удрать от своего начальника, издающего угрожающие звуки, доносящиеся из рваной прорехи перерезанного горла. — Тише, птенчик... — слышит он шелест ветра, тепло обнимающего его. — Это всего лишь сон... Дьявол... А ноги у тебя, Лукита, холоднее рыбьего хвоста... Темнота не позволяет понять, наступило ли утро, и Лука не сразу понимает, сколько времени он спал и где он находится. Открыв глаза, он долго таращится на спину, разрисованную татуировками — из-за духоты Рамос не обременяет себя одеждой. Кажется, что рисунки в слабом свете лампадки оживают, двигаются, и Лука протягивает руку, чтобы коснуться пасти тигра. Легко проводит по его очертанию и отдёргивает руку, как только слышит: — Я не рассказывал, как первый раз бежал из темницы? Эти дураки охранники не поверили, что я смогу на спор набить имя своего корабля у себя на... — Доброе утро! — Иван отводит край ковра и заглядывает в комнатушку. — Вроде поблизости нет никого, хотя, думаю, за домом могут и следить. Я принесу завтрак сюда. *** Все втроём располагаются на кровати, и Рамос, натянувший всё-таки на себя штаны и рубаху, сидя по-турецки, с аппетитом поглощает завтрак, прерываясь лишь для того, чтобы спросить: — Я не рассказывал, что однажды на приёме у вождя одного индейского племени, ощутив странный, но, признаюсь, знакомый вкус в пище, которой нас потчевали, поинтересовался, откуда он мог там взяться? Оказалось, что они приписывают божественные свойства мужскому семени и когда готовят блюдо, то шаман открывает котёл, вытаскивает свой... — А я не рассказывал, — мрачно перебивает его Лука, вяло дожёвывая горбушку, — как однажды на допросе выколол пером глаз одному пирату? А потом красиво вывел своё имя у него на языке, предварительно отрезав его, потому что та чушь, которую он нёс, уже из ушей у меня выливалась. — Вот так умирают нежные чувства, — фыркает в тарелку Иван. — Bon appetit! — О, как я мог так безоглядно Поверить ласковому слову! — вздыхает Рамос, отставляя миску и глядя на Луку тоскливо-наглыми глазами. — Давно известно, — меж неравных Не уживается любовь. Но разве можно удивляться, Что этот взгляд меня опутал? Ведь он бы мог завлечь обманом И хитроумного Улисса. Я никого винить не вправе: Лишь я виновен. И потом — Что я в конце концов теряю? Лука смотрит, чувствуя, как у него открывается рот, Иван, перестав жевать, разглядывает Рамоса как диковинку, а тот, как ни в чём не бывало продолжает: — А тот пират на допросе, которого ты изувечил, был симпатичным? Ночью Рамос молчит, и темнота с духотой вкупе со звенящей в ушах тишиной оказываются ещё хуже. — Обиделся? — не выдерживает Лука. — Берегу язык, — усмехается Рамос. — Он мне ещё пригодится... Знаешь, если провести самым кончиком по... — Спокойной ночи, — торопливо обрывает его Лука и отворачивается лицом к стене. Сладостная истома разливается внизу живота, и он вжимается в перины, сдерживая дыхание. — Сладких снов, Лукита, — слышит Лука нарочито ровный голос, срывающийся на последнем слове, и думает о том, что если Рамос сейчас прикоснётся к нему, то Лука позволит ему всё: показать мастерство языка, уроки любовных утех и название корабля на том самом месте, которое даровало свободу капитану. А утром он не сможет смотреть в глаза Ивану, потому что тот наверняка будет слышать каждый его стон — а в том, что стонать он будет, Лука ни минуты не сомневался. И если сам он хотя бы будет пытаться заткнуть себе рот, то Рамос и не подумает таиться, и хотя Лука не уверен, что именно произойдёт между ними в постели, у него нет ни тени сомнения в том, что будет это громко и с рассказами об уже имеющемся опыте соития с русалками обоего пола. Рамос, однако, словно прочитав его мысли, отодвигается на противоположный край кровати и тоже затихает. *** — Мы отплываем завтра, — напоминает Иван утром. Рамос бормочет под нос проклятия, а Лука подавленно молчит — как выйти из дома и не попасться, они так и не придумали. Иван выглядит так, будто ему предложили вновь вернуться в ломбард к прежней работе, когда, помявшись, открывает рот: — Ракель у родни... Две пары глаз непонимающе смотрят на него, а Рамос переспрашивает: — Ракель? — Жена. И она в отъезде. И все это знают. — Жена-а... — грустно тянет Рамос. — У меня была как-то жена... — Надеюсь, у неё не было ничего огромного? — ядовито интересуется Лука. — Только тяга к приключениям. Хотя у её любовника... — Заткнитесь оба! — не выдерживает Иван. — Я говорю, жена в отъезде, и все это знают. Никто не удивится, если я перед рейсом приглашу домой пару девочек из весёлого квартала. Одну повыше и тёмненькую: Ракель испанка, и я скучаю, а другую — помельче и посветлее — мало ли, какие у меня фантазии. Лука вскакивает: — Гениально. Только как убедить этих девочек... — Это я возьму на себя. — Рамос тоже понимает и самодовольно улыбается. — Все дамы любят пиратов. *** Иван входит в таверну и скромно усаживается в самый дальний угол, зная, что уже привлёк всеобщее внимание. Заказывает пиво и подзывает хозяина, чтобы, страдальчески сдвинув брови, шепнуть ему на ухо пару слов. Толстяк сально улыбается и кивает. Не опустошается и двух кружек, как к столу подсаживаются две умеренно прекрасные незнакомки... *** — Серхи-и-и-о! — визжит высокая, крепко сбитая брюнетка, повисая на шее капитана. Тот немедленно обнимает её в ответ, одновременно наклоняясь к миниатюрной блондинке с угловатыми чертами лица и длинноватым носом: — Привет, Карлотта, я скучал! — А у испанского бога любви определённо есть типаж... — шепчет Иван Луке, который чувствует себя неловко, глядя на встречу явно давних знакомых. Карлотта и Анхелика понятливо кивают, когда им объясняют суть дела и соглашаются, обожающе поглядывая на Серхио. Иван отдаёт им плату за ночь и ещё немного и два старых платья жены, вызывая закатывание глаз и недовольные комментарии. Девушки скидывают одежду безо всякого стеснения и даже без приличествующего случаю кокетства. — Лука, ты пялишься, — толкает его Иван, поджав губы. Он действительно пялится, опыт, как сказал бы Рамос, любовных утех, стремится у него к абсолютному нулю. Достоинство в разговорах с другими писцами спасает только случай, когда пышная деваха, дочь хозяина комнаты, тогдашнего жилья Луки, зажала его в темном углу и, прежде, чем он успел что-то сказать, распустила завязки штанов. Было потно, горячо, приятно, стыдно и очень быстро. «Ух, какой вы скорый, сеньор писец... — прошептала деваха, вытирая руку о юбку и прижимаясь грудью. — Надобно бы повторить». На следующий день Лука съехал. — Застегни, — вырывает Луку из его мыслей голос Рамоса. Капитан выглядит сногсшибательно. Под штанами не обнаруживается ничего, достойного называться бельем, золотистая кожа, покрытая татуировками, кажется, светится, полупрозрачная блуза открывает половину спины сзади и ключицы спереди, а черный корсет на шнуровке подчёркивает талию. Лука испуганно мотает головой и отступает. Дело в руки берёт Анхелика, не стесняясь панталонов и нижней рубашечки на тонких бретельках, периодически упирается коленом в спину Рамоса, споро затягивая веревочки. Похохатывает: — С моим, конечно, не сравнить, но размер сисек у тебя, Серхио, поболе, чем у Карлотты. Карлотта на это только пожимает плечами и подходит к Луке с предметами женского гардероба, вызывающими смутный ужас. Фоном ругается Рамос: — Почему это мне не нужны подвязки? — Сладкий, под юбкой всё равно не видно, только в разрезе, но... — Анхелика, пусть наденет, — устало прерывает ее Иван, которому вся эта суета смертельно надоела. — А я не рассказывал вам, — заводит привычную пластинку пират, — как сбежал от одной аристократки в её же лучшем бальном платье? Меня остановил патруль и... — Удивился бороде? — Иван оживляется. — Нет, я был юн, безбород и длинноволос. Удивило их то, что они нашли под юбкой, задрав мне её на голову. — Если вы, капитан, скажете, что они заплакали от зависти и убежали, я не поверю. Все мы имеем счастье лицезреть ту же картину и... ну... — Так сейчас я, гм, спокоен — простите дамы, просто времени нет на маленькие радости, — не обижается Серхио. — А, в окружении крупных здоровенных и распалённых мужчин я не мог не воспрянуть духом и... — Дух оный напугал солдат. Мы поняли, — завершает историю Иван и оборачивается к Луке. — Чего стоишь? Хотя бы разденься. Луку так пугает перспектива обнажиться среди толпы, по его меркам, народу и смущает присутствие дам, что, только отталкивая руки Карлотты, он понимает, что ниже пояса на Рамосе действительно нет ничего, кроме небольшого количества рыжеватых волос. Лука закрывает глаза, пытаясь отогнать видения о том, как именно капитан может воспрянуть духом, и открывает в тот момент, когда пират поворачивается спиной и наклоняется за обувью. Этот ракурс тоже не помогает сосредоточиться, зато отвлекает от женских рук, уже стягивающих с него штаны и чулки. Лука судорожно выхватывает у Карлотты платье и, путаясь в оборках, пытается натянуть его прямо на нательную рубашку. Застыв в неудобной позе с вытянутыми вверх руками, — но хотя бы не вовсе без всего — Лука неудержимо краснеет. Сдержанное фырканье Ивана делает только хуже. Рядом чувствуется движение, и теплые руки проводят от подмышек вверх, помогая избавиться от вороха воланов и многослойных юбок. Рамос говорит совершенно без насмешки: — Нужно не так, я помогу. Он отдаёт платье обратно Карлотте, с сомнением оглядывает подвязки, чулки, ещё один корсет и решает: — Талия у нашего птенчика и так что надо. Обойдёмся без корсета. Подвязки под платьем, как мы выяснили, не нужны. Конечно, чёрное и алое не совсем его цвета, как и не твои, Карлотта, ради Девы Марии, смени гардероб, но сойдёт. Рубашку придётся снять. Цепляя подол упомянутой рубашки, Рамос прижимается нижней частью тела к бедру Луки, и последний уже страстно желает облачиться в платье, чтобы скрыть свою реакцию. Его спасает Иван: — Серхио, чтоб тебя черти драли в аду плёткой-семихвосткой, Рамос. Надень уже что-то. Юбку, штаны, хоть кухонное полотенце, а то я уже готов сбежать в слезах, пополнив и так бездонную копилку твоих скабрезных рассказов. Здесь в конце концов дамы. А Лука способен снять рубаху самостоятельно. Пока Серхио с помощью Анхелики разбирается с юбкой, Лука расстается со своей одеждой и вновь ныряет в черный с алым атласный ворох. На этот раз руки легко проскальзывают в рукава: платье будто для него шили. Не слишком низкий вырез зрительно удлиняет шею, цвет подчёркивает бледную кожу. Спереди юбка достигает колен, оканчиваясь яркими оборками, а сзади опускается шлейфом. Алая же шнуровка подчеркивает плоский живот и узкую талию. Иван присвистывает: — Карлотта, не слушай этого безумца: вам обоим идёт вот это вот. Серхио, на этот раз в юбке с высоким разрезом, молча таращится круглыми карими глазами так долго, что Лука уже мечтает провалиться сквозь землю, когда пират наконец отмирает, вытаскивает из причёски Карлотты гвоздику и заправляет её в волосы Луки, убирая растрепавшиеся пряди за ухо.