Сказка

Каждый раз, когда Сяо Чжань едет в Чунцин после долгого отсутствия, он вспоминает город, которого больше нет. Старый Чунцин его детства был совсем не таким, как нынешний самый крупный город мира. Старый Чунцин был маленьким, всего десять миллионов человек. Невысоким, без огромных мостов и эстакад, с крутыми дорогами вниз и вверх. Сяо Чжань потому и на велосипеде поздно научился ездить, что по этим дорогам кататься было трудно, а вот бегать мальчишечьим ногам — легко. Он помнит свой квартал, которого давно нет, сейчас это место совсем не узнать — но Сяо Чжань помнит, где был их дом, и где продавали карамель, за которой он ходил сперва с мамой, а потом один. Как они с мамой ездили «за реку» на канатной дороге — сейчас, говорят, ею пользуются только туристы, есть же метро, монорельс и так далее. И в детстве, задирая голову, он видел вокруг горы, если не было тумана. А туманы были часто, а теперь даже в солнечный день над городом висит дымка смога. В иллюминаторе — слияние рек, Янцзы и Цзялинцзян. Вот их очертания совсем не изменились, несмотря на перестроенную набережную. Сяо Чжань давно не проходил по ней — не хватает времени. И все равно это его Чунцин, Сяо Чжань помнит, как все сносили и перестраивали, и на глаза мальчишек вырастал новый волшебный город. Он и нынешним его любит, быстро растущим, изменяющимся в каждый приезд. В конце концов, как бы ни менялся город, он остается прежним, пока в нем живет мама. А вот дом родителей всегда одинаковый, последние лет десять такой, не считая того, что его теперь стиснули со всех сторон еще более высокие дома. И мамино лицо меняется, становится как будто меньше, но встречает его она всегда одинаково. — Чжань-Чжань! — сколько бы лет ему ни было, и Сяо Чжань как будто сразу становится ниже ростом, вместе с маской, рюкзаком и курткой слетают мысли о проектах, о делах и славе, остается только Чжань-Чжань, который все еще может пробежаться по улице вниз и вверх. Раза три. Мама, конечно, смотрела «Неукротимого», и они снова говорят об этом. — Я так плакала, когда Вэй Усянь падал со скалы! — Мама, ну что ты, со мной-то ничего не случилось, — Сяо Чжань улыбается и обнаруживает, что палочки уже скребут дно тарелки, уплел все и не заметил. — Но его ведь тоже жалко! Мама смотрит не только дораму, но и все ролики со съемок, они еще в том году об этом разговаривали — мама жалела, как трудно было в костюме в августе. — Там ведь такой тяжелый климат! — Не хуже, чем здесь, — смеется он. В Чунцине приезжим бывает тяжело. На стене — плакат, официальный постер, на котором много всех, и мама, конечно, говорит и про Ван Ибо: такой молодой, и так хорошо сыграл! — Да, очень хорошо. Сяо Чжань промолчит и сейчас, даже маме лучше не знать, но мама улыбается и смотрит, как он ест, — и знает, что хотел бы сказать. Что любит, как никогда. Счастлив, как никогда. Потому что Ван Ибо — потрясающий. Талантливый. Красивый. Сильный. Сяо Чжань хочет увидеть, каким Ван Ибо станет через год, два, три, пять лет. Хочет быть рядом с ним все это время. Он ничего, конечно, не говорит, он рассказывает про последние съемки, удивляется, как снова вырос Чунцин, смеется и просит карамель, и мама достает банку. И он счастлив. — папа? — В Хайкоу. Там мост новый строят, — в мамином голосе гордость. Сяо Чжань кивает: так было всегда, сколько он себя помнит, отец пропадал на работе. Во многих мостах и дорожных развязках Чунцина есть труд мастера Сяо. — Я без него, чтобы не скучать, занялась йогой, — мама подливает ему чай. — Говорят, от нее молодеют. — Мама, ты и так очень молодая! Мне никто не верит, когда я показываю фото! — мама всегда чем-то занимается, в его детстве преподавала физкультуру, потом пела, теперь вот йога. — Спасибо, Чжань-Чжань, — она смеется. Сяо Чжаню не восемь лет, и он может сравнить старые фотографии, но мама и правда выглядит молодо. И все еще очень красивая. И отец тоже так думает. Потом мама отправляет его отдыхать, пока она готовит праздничный ужин. В его комнате все как всегда, только в шкафу обнаруживается большой рюкзак. — Мама, а чей это рюкзак? — А это сын тети Фэй приезжал поступать и жил у нас. Если тебе мешает, я заберу! — Нет, не надо, — Сяо Чжань улыбается: это тоже как всегда. Мама что-то поет на кухне и стучит ножом, там, наверное, жарко. В комнате тоже жарко, как всегда в это время года. Сяо Чжань лежит на кровати, закрыв глаза. Так странно из дома в Чунцине думать о его нынешней жизни, совсем другой. Обо всем странно, кроме Ван Ибо, потому что о нем хочется думать всегда. Сяо Чжань проверяет телефон. Сяо Чжань писал, что прилетел нормально. Ван Ибо был в сети после этого, но не ответил, видимо, занят. Наверняка занят, потому что он сейчас вообще не в Китае. Когда они в одном городе, дождаться встречи как-то проще, даже если до нее проходит день-два. Когда далеко — невыносимо хочется написать то, чего писать нельзя. И вслух по телефону говорить нельзя. «Мама просила передать, что ты очень хорошо сыграл в «Неукротимом». «Еще бы», — Ван Ибо отвечает сразу же. «Занят?» «Репетиция. Вечером». Сяо Чжань думает, что на этом все, но появляется новое сообщение. «Хочешь запись? Только по секрету. Скажешь, хорошо ли получается». «Конечно». Ван Ибо присылает кусок песни, секунд на тридцать, на корейском, вполне обычный поп-припев про «только ты». Сяо Чжань слушает запись раз пять, прежде чем ответить: «Мне очень нравится». «Спасибо. Извини, зовут». Сяо Чжань глубоко вздыхает, подключает наушники и ставит на повтор. — Сяо-Сяо! С тобой все в порядке? Сяо Чжань даже сквозь наушники слышит голос за дверью. «Молодой Сяо» маму называет только один человек — тетушка Лу. — Все в порядке, Лу-цзе, почему ты забеспокоилась? — Тогда где он? Если ты пропустила йогу, значит, у тебя болит голова, или приехал муж, или твой непутевый сын. Но если ты здорова и я не вижу плащ мастера Сяо, то где А-Чжань?! — Лу-цзе, дай Сяо-цзе хоть слово сказать, — третий голос, значит, явились обе мамины подруги. — А ты не перебивай старших, пусть сяо-Сяо скажет, права я или нет! Он смеется и снимает наушники, в которых играет UNIQ: придется выйти и поздороваться. Шестилетний Сяо Чжань тетушку Лу не переносил, и абсолютно взаимно. Особенно после того, как та поймала его за подкидыванием саранчи в окно и привела домой за ухо. Прошло больше двадцати лет, но тетушка Лу все равно легонько дергает его за ухо и смотрит снизу вверх, и Сяо Чжань прячет улыбку: нехорошо смеяться над старшими, но однажды они становятся не грозными, а смешными — Приехал наконец! Совсем забыл родителей! — Лу-цзе, А-Чжань много работает! — Мы все смотрели «Зов Чэньцин», сяо-Сяо, не надо мне напоминать! Мне нальют чаю в этом доме, или я умру от жажды? В этом доме на столе не только чай, мама подкладывает ему, то лапшу, то пирожок. Сяо Чжань украдкой посылает фото стола Ван Ибо, прикинув, что у того тоже должен быть ужин. И правда: в ответ тоже фото тарелок, и это даже не бургеры или пицца — мясо, овощи… «Устал?» «Как обычно. Тоже хочу за этот стол». В этом есть особое удовольствие, разгадывать и придумывать намеки. Ну по крайней мере, это лучше, чем совсем ничего. — А-Чжань, ты не настолько взрослый, чтобы я не взяла тебя за ухо и не отобрала телефон! «Извини, потом напишу. Когда возвращаешься?» Ван Ибо не отвечает сразу, приходится положить телефон и рассказывать все, что хотят знать тетушки: где он снимается сейчас и что будет делать потом, и сколько стоят огурцы в Пекине, а сколько в Шанхае — тут Сяо Чжань так и не находит ответа — и когда собирается жениться, вот сын тетушки Лу с женой уже хотят завести второго ребенка, теперь ведь можно… За окном постепенно затихает шум стройки — вечный голос Чунцина. Украдкой Сяо Чжань подглядывает в телефон и успевает прочитать ответ: «Сразу после концерта». — Чжань-Чжань, бери еще пирожок. А остальные я заморожу и тебе с собой положу. — Мама, я и за неделю столько не съем! — Замороженные долго пролежат. Может, угостишь кого-нибудь, и не спорь с мамой! — Хорошо. — В его возрасте пора, чтобы его жена угощала, а не он угощал! — тетушка Лу грузно встает, прощается и идет, отказываясь от такси. Сперва на гору, потом с горы, прямая и упорная, несмотря на возраст. Сяо Чжань улыбается вслед: вот так перестаешь и бояться, и сердиться, наверное, он тоже повзрослел. Он все-таки кусает самый румяный пирожок и думает, что, может, и угостит. Мамины пирожки — не пицца с ананасами. В комнате темно, в наушниках UNIQ. Сяо Чжаню кажется теперь, что Ван Ибо говорит все это ему, всеми песнями. Сяо Чжань всегда отлично засыпал в своей комнате, на своей подушке, но не сегодня. В голове видеоряд не с концерта — свой, и это счастье, что никто не может подсмотреть и подслушать. Ван Ибо, сопящий в ухо, с упавшими на лоб волосами — когда они ночуют у Сяо Чжаня, лампа всегда горит, и смотреть можно долго, — брызгающийся в душе — битва за шланг почти превращается в потоп — зевающий над кофе, сидящий на столе в его объятиях, вздрагивающий, стонущий в плечо… — Я люблю тебя, — беззвучно, одними губами, говорит Сяо Чжань. — Очень люблю. Просто невыносимо, что нельзя это написать. Особенно если все-таки сунуться в сеть и увидеть, что Ван Ибо еще не спит. Сяо Чжань посылает ему фото ночного Чунцина, из окна видно не так далеко, но все равно много огней. «Я вообще-то сплю». «Ты разговариваешь во сне?» «Проснулся. Лампы на тумбочке нет, жаль, с ней лучше, чем с телевизором». Сердце вздрагивает, Сяо Чжань вздыхает. «Еще раз послушал отрывок, который ты днем присылал. Правда, хорошо, я уже наизусть выучил». «Не верю, покажи». Сяо Чжань улыбается и тихо, чтобы мама не услышала, напевает в микрофон мобильника этот обрывок песни. «Только ты…» «Пока концерт не пройдет — секрет». «Знаю». «Спокойной ночи». «И тебе». Не так уж велика разница между Сяо Чжанем, известным актером и певцом, и маминым Чжань-Чжанем, потому что и тот, и этот не перестают думать об одном. Об одном-единственном человеке.