Сказка

Ван Ибо считает про себя, пока едет лифт. Лифт, как назло, ползет, а не едет. Как будто собирается застрять. А если правда? Ван Ибо сперва злится заранее на потраченное время, потом представляет заголовки: «Ван Ибо два этажа не доехал до Сяо Чжаня». Но он не успевает подобрать подходящие слова, как лифт наконец доезжает. Сяо Чжань как будто стоял за дверью и ждал — открывает сразу же. Три секунды, пять ударов сердца — дверь на замке, Ван Ибо вжимает его в стену. — Я люблю тебя, — он так хотел это сказать в последние дни до встречи, чуть не лопнул. Это даже не поцелуй, что-то бестолковое и короткое, хуже, чем в первый раз. Лучше, чем когда-либо. — Люблю. Ван Ибо казалось, не бывает так, казалось — тупо, когда так признаются в кино. Он думал, сам так никогда… Это легко, потому что Сяо Чжань сказал раньше, первым. Говорит сейчас: — Я тебя тоже. Очень. Ван Ибо сам стаскивает с него все, очень быстро, чтобы смотреть. У него ведь даже фотки голого Сяо Чжаня нет и быть не может, только память. А потом подставляется, давая раздеть себя, потому что хочет, чтобы эти руки трогали, лапали. Везде. Ван Ибо когда-нибудь доберется до Сяо Чжаня, разложит, чтобы с ног до головы… Или с головы до ног, потому что у Сяо Чжаня очень красивые глаза, и губы, и плечи, на которых давно не было пятен от пальцев, а сейчас будут. И задница, и ноги, и все остальное. Ван Ибо когда-нибудь обязательно, но не сегодня, потому что едва успевает охнуть, как оказывается под ним. И сегодня быстро, хоть и осторожно. И прежде чем войти, Сяо Чжань смотрит в глаза. — Люблю. — Да, — он двигается навстречу. Кроме Сяо Чжаня и трахаться, Ван Ибо еще любит зарыться в него потом и расслабиться, и чтобы гладили. Только этого он никогда не скажет вслух. Но говорить и не надо. — Видел концерт? — Конечно. Тебя похвалить, или ты уже сам себя похвалил? — Правду, — Ван Ибо все про себя знает, но все-таки замирает, со стороны виднее, вдруг Сяо Чжань заметил какую-то ошибку. — Ты крут. Еще лучше, чем раньше. Он снова расслабляется, растекается под лаской. Непонятно, как, но с тех пор, как вместе, стало получаться по-другому. Наверное, потому, что он теперь понимает, про что петь. Про что танцевать. И для кого. — Есть хочешь? — А ты нет, что ли? — есть всегда потом хочется, есть, пить, и если не спать, то обязательно еще потрахаться, а потом все-таки спать. Если хватает времени. Сегодня должно хватить. — И я хочу. Еще один плюс Сяо Чжаня — у него обычно получше дома с едой. Ван Ибо в который раз обещает себе тоже научиться так жить, но сам не очень верит. Сяо Чжань ставит на стол тарелку с разогретыми пирожками-далянь: длинными, зажаристыми. В Пекине такие продают на каждом углу, но эти пахнут умопомрачительно. Не только пахнут. Они еще и с мясом, похожим на мясо, и с имбирем, и с луком, и сочные — Ван Ибо облизывает пальцы, ловит взгляд. Улыбается, высовывает язык сильнее. Спохватывается, что Сяо Чжань съел всего два, а тарелка уже почти пуста. — Ешь, я уже наелся, — Сяо Чжань кивает и пододвигает ближе. — Ты где такие купил? — Нигде, — он смеется. — Это мамины. — Мамины? — Ну да, я же тебе фото скидывал. Ван Ибо думает. Жует медленнее. Он тоже ездит к родителям иногда, или они к нему. Дело не в пирожках, конечно. Дело, наверное, в том, как Сяо Чжань улыбается на слове «мамины». У Ван Ибо тоже было детство, и мама, и папа, и пирожки, только бабушкины, а не мамины. Родители и сейчас есть. Только уже не мама и папа, а именно родители, с которыми он не может, как в детстве, а по-другому — не умеет. И он не знает, о чем с ними говорить. Рассказывать про себя? Они и так знают, смотрят новости, вся стена в его афишах и постерах. Не про Сяо Чжаня же рассказывать. Это — никогда и никому. Ван Ибо думал, что это его личное дело — отношения с родителями. Дурак был. Нет у него личных отношений и быть не может, по крайней мере, таких, которые не вписываются в образ. Необязательно, чтобы хороший. Можно и нужно быть плохим, только чуть-чуть и с нужной стороны. Ван Ибо мог бы сказать что-то пошлое на тему, но не хочет. А все, что не вписывается, тщательно прятать, пока не закончится контракт. Этому его никто не учил, сам догадался. На самом деле он не страдает — некогда. И ему и так хорошо, и все есть, даже Сяо Чжань теперь. Только иногда жмет, например, если заболеть. — Что случилось? Что ты? — Ничего, — Ван Ибо вытирает пальцы, встает и тянет Сяо Чжаня вверх. — Пойдем полежим. Я бы попросил спасибо передать, очень вкусно, только не надо, наверное. — Не надо, — Сяо Чжань кивает. — Посмотрел фотки Чунцина. Клевый город. — Да, только он сейчас совсем другой, не как раньше. — Я в Корее видел, кажется, больше, чем в Китае. — Потому что Китай слишком большой, — Сяо Чжань смеется. — А Чунцин я бы тебе показал. Или еще какие-нибудь горы. Или ты хочешь на море? — В горы лучше. Только вдвоем нельзя. Сожрут, — одно дело пообедать где-то у всех на виду. Другое — вместе уехать на пару дней. Хотя хочется, очень-очень хочется. Даже не ради того, чтобы потрахаться, это и дома хорошо получается, а вне дома все равно нельзя. Просто вместе. Не кидать друг другу фотки, а вместе видеть одно и то же. — Только если кого-то еще позвать, — думает вслух Сяо Чжань. — Кого? Они переглядываются. Есть только один человек, которому можно такое предложить. Только один, который, наверное, поймет. И спрашивать много не будет. — Давай я ему прямо сейчас напишу, — Ван Ибо тянется за телефоном. «Привет!» Лю Хайкуань тоже еще не спит и отвечает быстро. «Привет, как ты?» «Хорошо! Ты сейчас очень занят?» «Прямо сейчас?» «На этой неделе, или на следующей. В горы не хочешь съездить? Ненадолго, на день-два» Недолгая пауза. «Большой компанией?» «Небольшой. Мы, — Ван Ибо стирает «мы» и печатает, — еще с Сяо Чжанем, например». Пауза долгая, Ван Ибо грызет ноготь, Сяо Чжань берет его руку и держит. — Не грызи. Ван Ибо хмурится на него, но руку не отнимает. «Наверное, смогу. Давай на днях увидимся и решим». Ван Ибо выдыхает с облегчением. «Хорошо! Как у тебя дела?» — невежливо как-то получилось, надо было с этого начинать. «Готовлюсь к новой роли». «Какой?» «Seek happy nights to happy days». Ван Ибо перечитывает. Не понимает, но тут Сяо Чжань, читающий через его плечо, начинает ржать так, что кровать трясется. Ван Ибо сперва дуется, потом злится. Сяо Чжань наконец перестает ржать и вытирает глаза. — К роли он готовится… — Да что такое?! Это он так спокойной ночи пожелал, что ли?! — «Благих ночей впридачу к добрым дням»…* Это слова кормилицы у Шекспира. «Ромео и Джульетта». Ты не читал, наверное? — Не читал, — Ван Ибо дуется всерьез. В недостаток образования его тыкают редко, но метко. Обычно он посылает в таких случаях про себя, а если можно, то и вслух, но сейчас — обидно. Ван Ибо отворачивается. Ну да, только средняя школа, и то в последний год у него уже был контракт с агентством. А потом надо было не стихи читать, а пахать. Он и пахал, никто не скажет, что ленился, до сих пор пашет. И сколько вообще человек в Китае читали этого Шекспира? Очень обидно. Сяо Чжань разворачивает его к себе. Гладит по щеке, целует. Нечестно так целовать и так смотреть, Ван Ибо просто не может злиться так, как хотел бы. — Считай, что он согласился. Благих ночей, ну брат Лю… Кормилица — все равно что дуэнья… ладно, женщина, приставленная к девушке из хорошей семьи, чтобы ее сопровождать и оберегать ее невинность. Официально. А неофициально может помогать ей с кем-то встречаться, как у Шекспира, — Сяо Чжань снова ржет, Ван Ибо осознает, фыркает, тоже ржет. И чуть-чуть смущается. — А ты ему ответь, как будто сам понял, — Сяо Чжань вкладывает в руку отброшенный телефон. — Что ответить-то? — Спроси, Ромео он, что ли, собрался играть? Ван Ибо спрашивает. «Меркуцио», — отвечает Лю Хайкуань и ставит смайлик. — Кто это? — Ван Ибо спрашивает неохотно, но интересно же. — Друг главного героя. Хочешь, посмотрим фильм или мюзикл. — Чей? — подозрительно уточняет он. — Фильм хороший итальянский. Мюзикл есть французский, есть венгерский, много всего. Есть американский фильм, только он… Хотя тебе, может быть, как раз понравится, — Сяо Чжань снова смеется непонятно чему. Ван Ибо даже не спрашивает, где находится Венгрия. Наверняка очень далеко. — Потом. — Тогда на встрече, — Сяо Чжань задумывается. — Я пришел, все подошли здороваться… А тебя не было, ты и Лю Хайкуань как раз шли рядом. Ты ему что-то говорил? — Я не помню, — Ван Ибо хмурится. — Я был… — Я помню, какой ты был. — Может, что-то и сказал. Тебя не было, а я ждал. — И решил напиться? — Сяо Чжань гладит руку до локтя, Ван Ибо сдается и утыкается в него носом. — А что, Шекспира надо было читать? Сяо Чжань смеется над головой и целует в волосы. Сяо Чжань любит целовать его в шею: под подбородком, и где пульс, и кадык, и над ключицами. Особенно если он что-нибудь говорит в это время. Ладно, Ван Ибо тоже любит, когда Сяо Чжань так делает. Сейчас он сам ведет губами по шее. Чувствует вибрацию от смеха, только Сяо Чжань перестает смеяться. И Ван Ибо просит: — Скажи что-нибудь. — Я за три дня переслушал все альбомы UNIQ, — тихо говорит Сяо Чжань — Твой голос. Ван Ибо слышит и одновременно чувствует губами, как слова рождаются в горле. Он любит садиться сверху, сам решать, как двигаться, под какой ритм, сколько. И еще дразнить, устраивать шоу для зрителя на этом самом зрителе. Но сейчас Ван Ибо укладывает Сяо Чжаня на спину и наклоняется над ним не для того, чтобы дразнить. Он просто хочет трогать. Целовать. Долго-долго, почти так же долго, как ждал этого. * перевод Пастернака.