Die for you

— Эй, блудный сын, просыпайся. Голос быстро разносится по комнате, отскакивает от светлых стен, распадается на невидимые звуки, но, так и не достигнув чужих ушей, угасает в утренней тишине. Костлявая ладонь хватает мягкое, приятно продавливающееся под пальцами одеяло, и тянет его на себя, не обращая внимания на судорожные попытки Тэхена удержать ускользающее тепло. — Ну, Юнги, — недовольно мычит Тэхен, шаря рукой по кровати, отросшими ногтями цепляясь за простынь, издавая неприятные шаркающие звуки в нелепой попытке вернуть необходимую вещь. Тэхен мог бы сказать «ну, мам», как обычно люди его возраста и делают, когда просыпаются в своём доме, в своей кровати, со своими не самыми идеальными, но все же нормальными и заботливыми родителями. Но Ким своим сонным, несколько неразборчивым голосом говорит имя именно Юнги. И если это не случайно брошенная фраза, то сам факт этого что-нибудь да значит. Что конкретно значит Юнги хорошо знает, но говорить вслух не собирается. Он не хочет лишний раз расстраивать друга, тыкая лицом в прекрасно известные Тэхену факты. Хотя иногда просто невероятно сильно хочется прийти в чужой дом, хлопнуть дверью так сильно, чтобы штукатурка посыпалась со стен, и высказать всё, что накопилось, родителям Кима. Но Юнги молчит, не делая ничего. Возможно, потому что Мин знает, что кроме него Тэхен особо-то и не нужен никому. И если голубоволосый исчезнет из его жизни, то кареглазый просто сдохнет от ежедневных побоев где-нибудь в подворотне, или от недосыпа, или... Да и Юнги уже привык жить не один. Привык быть кем-то значимым. Всего за несколько месяцев привык. Привык, что в его всегда трепетно охраняемом личном пространстве есть один постоянный гость — Ким Тэхен, который уже почти по праву может назвать эту квартиру своим вторым домом (если не первым). Юнги привык будить кого-то по утрам, которые насквозь пронизаны меланхоличными нотками грусти, и эта маленькая компания скрашивала подступающую депрессию из-за непроглядной серости однообразного мира. Юнги привык готовить каждый день. Вставать на час раньше, периодически встречая рассвет, возиться у плиты, смотря как солнце неспешно плетется вверх по горизонту, слышать скворчащие звуки на сковородке, распространяя по квартире превосходные ароматы. Сам Юнги предпочитает питаться едой из фастфуда, которая в последнее время стала на вкус как пластик. Для себя омеге лень делать все эти утренние манипуляции, но Тэхену, график питания которого ещё более непостоянный, чем у него самого, просто необходимо есть нормальную домашнюю еду, пока тот окончательно не угробил свой организм. (А с помощью Чонгука это произойдёт в разы быстрее). Тэхен думает, что Юнги, наверное, совсем слепой, и не видит, как часто он запиратся в туалете, потому что его тошнит. Думает, что Юнги не слышит характерных рвотных звуков доносящиеся из-за чуть ли не картонной двери. Думает, что Юнги верит счастливой натянутой улыбке, когда Тэхен выходит из маленькой комнаты, вытирая рот рукавом толстовки. А Юнги молчит, делает вид, что не видит, не слышит и безоговорочно верит, незаметно для Тэхена подкладывая лишние таблетки для желудка под видом обезболивающего. Юнги привык слушать вечные неумолкающие разговоры. Привык к звуку чужих, шлепающих по паркету среди ночи, шагов. Привык к огромным блестящим карим глазам, которые смотрят на него с немой благодарностью. Привык к звонкому смеху Тэхена и его своеобразному чувству юмора. Привык к разбросанным по дому вещам, смятым листам незаконченных рисунков, к миллиону грязных кружек на тумбочке, к раздражающим голосам анимешных персонажей, к пятнам крови на его постельном белье. Привык к тому, что волнение за Тэхена стало неотъемлемой частью его жизни. Юнги просто привык. И он не может сказать, что это ему не нравится. Юнги не может сдержать улыбку, наблюдая за полусонным Тэхеном. Парень ворочается на кровати, сопит что-то себе под нос, и, скрючиваясь в три погибели, пытается спрятаться от неожиданно подступившего холода. Несколько смуглая кожа покрывается стаей мурашек. Тэхен недовольно приоткрывает глаза с длинными, слипшимися ото сна чёрными ресницами, и с тихим стоном боли поднимает уставшее тело вперёд. В полнейшей дезориентации садится на кровати, немного растерянно расфокусированным взглядом уставившись на усмехающегося Юнги. Тэхен молчит. Ему плохо и он хочет упасть обратно в тёплую кровать, зарыться лицом в мягкую подушку, натянуть на себя одеяло, заворачиваясь в кокон, и забыть этот новый, только начавшийся день как страшный сон. Первая мысль, промелькнувшая в голове Тэхена, которая, кажется, уже выгравирована на подкорке его мозга, словно въевшаяся раковая опухоль — это ненависть к человеку, который довёл его тело до такого состояния. Ким непроизвольно проводит тонкой рукой по предплечью, накрывая ладонью саднящий рисунок. Тэхен трясёт головой из стороны в сторону, пытаясь привести сознание в порядок. После сна ему всегда сложно сконцентрироваться. А в таком состоянии вдвойне труднее. Губы склеились мерзкой кровавой коркой и ватный, сухой, словно атрофировавшийся за ненадобностью язык разрывает плёнку. Свернувшаяся засохшая кровь попадает в рот. Теперь в горле першит от металлического привкуса. Мысли беспорядочно путаются, летают непонятным кругами туда-сюда, будто рой назойливых чёрных насекомых, отчего в голове образовывался плотный клубок из абстрактных идей и мутных, подёрнутых тонкой дымчатой пеленой воспоминаний. Тэхен хмурится, скатывает глаза к переносице, нервно трёт веки, из-за чего перед взором плывёт разноцветное тошнотворное марево. Белое глазное яблоко почти насквозь пронизывают лабиринты кровавых полопавшихся капилляров. — Доброе утро. Голос Тэхена хриплый. Говорить ему стало ещё больнее, чем было вчера. Юнги хмыкает, с тихим шорохом роется в шкафу, перебирает кучу железных вешалок, пока не находит нужную вещь. Омега достаёт тёмные, немного мятые джинсы, говорит что-то себе под нос, и кидает их на кровать. Тэхен заторможенно опускает взгляд вниз, с недоумением смотрит на джинсы, и, словно в замедленном действии, протягивает тонкую кисть вперёд, беря в руки свешивающиеся с края постели штаны. Ким ничего не спрашивает — понимает, что это дали ему. Парень с тихим стоном боли опускает ступни на ледяной пол, наслаждаясь приятным ощущением. Холод медленно проникает в его тело, остужая горящие болью мышцы. Своеобразная домашняя анестезия. Тэхену смешно от этой мысли, поэтому он тихо усмехается, не замечая того, как сильно перекосило его лицо от неприятных ощущений в повреждённой губе. Тэхену больно двигаться. Действие таблеток почти полностью прошло, словно покинуло сломленное тело вместе с выдыхаемым углекислым газом, оставив после себя тянущую истому в толще розовых мышц и сухожилий. Тэхен с трудом натягивает узкие джинсы на себя. Киму не очень нравится стиль Юнги, он сам предпочитает более широкую одежду — она меньше задевает его раны и в ней омега чувствует себя увереннее, но за неимением выбора сойдёт и это. — Снимай футболку, — говорит Юнги, держа в руках широкие медицинские пластыри, белоснежные бинты и заживляющую мазь с отвратительным запахом и не менее отвратительным цветом. — Слушаюсь, папочка, — шутит Тэхен, пытаясь разрядить обстановку. Это звучит нелепо хотя бы потому, что состояние Кима даже не позволило произнести эту херню по-нормальному. Юнги недовольно хмыкает на такое высказывание, и Тэхен понимает — не получилось. Мин хоть и любит такие глупые шутки Тэхена, но сейчас, когда омега показушно пытается храбриться, голубоволосому хочется ударить Кима, да посильнее. На самом деле Юнги не знает, чего хочет больше: чтобы Ким показал истинное лицо человека, который действительно устал, или продолжал нести маску, пряча под ней свою боль. Юнги не знает, и оттого страшно вдвойне. Голубоволосый омега помогает Тэхену снять футболку, на которой виднеются маленькие крапинки засохшей крови, кидая испорченную вещь на пол. Юнги выдавливает мазь из тюбика на ладонь, и как можно аккуратнее пытается нанести гель на поврежденную спину. Кожа Тэхен чертовски горячая, и, несмотря на ссадины и синяки, приятная на ощупь. Фаланги пальцев нежно обводят каждую ранку, трепетно касаются повреждённых участков, стараясь избавить от боли, но Ким все равно непроизвольно дёргается в сторону, шипя сквозь зубы. Когда Юнги принимается за широкие медицинские пластыри, Тэхену хочется выть. Но он молчит. Терпит. — Вот и все, — еле живым, показушно спокойным голосом произносит Мин. Юнги кажется, что на лбу выступили капли ледяного пота, а сердце с секунды на секунду пробьёт грудную клетку, ненужной, дёргающейся по инерции мышцей вываливаясь на пол. Ему самому такие дни, самые первые, самые болезненные, даются чертовски тяжело. Кажется, что где-то внутри умерло миллионы нервных клеток. Но потом будет проще. За эту мысль оба цепляются, как за последний спасательный круг. Эта мысль успокаивает, даёт непонятно откуда взявшиеся силы продолжать бессмысленное существование. Это словно закон жизни. Как бы плохо все не было, однажды будет лучше. Возможно, это всего лишь наглая ложь. Но они оба точно знают, что следующая неделя будет спокойной, потому что Чонгук заставляет Тэхена страдать только один день из семи, и так до бесконечности.