Sunny

-это... это моя толстовка? — кацуки встаёт в проходе собственной комнаты, замерев в дверном косяке, как очень неловкая статуя. одна рука на дверной ручке, другая тянется вниз, к полу, а нога приподнята чтобы было было удобнее поправить тапочек на ступне, что соскользнул. не самое лучшее положение для скульптуры, согласитесь. к счастью, кацуки быстро удаётся прийти в себя настолько, чтобы встать на пол обеими ногами, а не раскачиваться на одной. хотя он все еще стоит на пороге, в странном, несвойственном ему замешательстве, хлопая глазами, словно не веря то, что видит. а видит он шото тодороки в голубой, невероятно мягкой, покрывающей его с ног до головы, большей размера на два, толстовке, которая определенно принадлежит не ему, а некоему бакуго кацуки. бакуго кацуки, который не то, чтобы купил эту толстовку самому себе, его старик прислал её ему на рождество, но который является её прямым владельцем. и хотя она и не имела чёрный, красный или оранжевый цвет, кацуки она нравилась. он носит другие цвета, окей? его родители буквально гуру моды, он физически не смог бы иметь гардероб такого скудной палитры, его ведьма просто не позволила бы ему это кощунство. просто он не очень любит выходить из своего образа плохого парня, и не очень-то приветсвует кричащие оттенки, — как любит пикачу или пинки, — и цветовая гамма его образа героя просто хорошо ему подходит и по повседневной одежде, только и всего. а эта толстовка хороша, черт возьми, так что почему бы ему не оставить её? она тёплая, мягкая и не раздражает кожу. единственное что она слегка великовата, из-за чего оущается слегка странно. почти как объятия... и, кацуки действительно носит ее. нечасто, зимой больше чем обычно, и чаще всего в своей собственной комнате, потому что на нем эта толстовка висит, а он знает что банда идиотов обязательно проккоментирует это, а ему не сдались эти крики арахисовой галереи. и все же, это не было чем-то таким уж особенным, просто голубая кофта, тади всего святого, что тут странного? но вот что действительно было странным, так это тодороки шото в его, кацуки, толстовке, сидящий в его комнате, на его кровати и ожидающий пока бакуго соизволит вернуться. и он не просто сидит тут, нет, он выглядит таким умиротворенным и спокойным в пространстве кацуки, словно это единственное место где ему хотелось бы находится. место, которому он мог бы и хотел бы принадлежать. это почти чувствуется как удар по голове или взрыв прямо в лицо и кацуки не может оторвать глаза от этой картины, словно загипнотизированный. не в состоянии заставить свой мозг работать в обычном режиме и составить предложение из новых слов, он просто снова переспрашивает, глядя на голубой оттенок ткани в бледных руках шото: -это моя толстовка на тебе? шото же, в ответ, только смотрит на него, своим дурацким глупым взглядом своих разных красивых глаз, и моргает, словно кошка, медленно, так что ресницы бросают ему легкую тень на щеки. он почти сияет в свете солнца, падающего из окна словно язычки огня, и выглядит эфемерно прекрасным. сказочным. его длинные пальцы мягко поглаживают рукава, а затем он наконец-то, тихо отвечает, мягким бархатным голосом, глядя прямо в его глаза, словно пытаясь увидеть голову кацуки насквозь и добраться до его мыслей в черепной коробке одним лишь взглядом: -тебя это беспокоит? -конечно беспокоит, придурок! ты воруешь мои вещи, как кошка склонная к клептомании, — фыркает кацуки, без своего обычного укуса и раздражения в словах, все еще чувствуя себя слегка потерянным и дезориентированным. он наконец переступил порог своей собственной комнаты, захлопывая дверь чуть резче, чем намеревался. мимолетно, он задаётся вопросом, видел ли его кто нибудь в коридоре, стоящего перед своей же дверью как идиота, но это быстро стирается под очередным наплывом странных чувств и мыслей, которые вызывает в нем шото, сидящий на его постели с томиком манги. когда кацуки открывает рот, чтобы снова заговорить, горло кажется странно сухим. — у тебя есть тонна собственных вещей, чтобы их носить, конфетка, не утаскивай мои! но вот в чем дело, на самом деле кацуки это совсем не беспокоит. если бы шото попросил, бакуго бы перевернул для него весь свой шкаф, что... смущающе точно звучит, когда он об этом задумывается. и его все еще не беспокоит эта мысль. мысль о том, что он дал бы шото все, чего бы он только не пожелал, если бы это сделало его счастливым. беспокоит его совсем не то, о чем думает глупая конфетка. кацуки беспокоит желание сжать мягкие щеки шото, руками, чувствуя под пальцами гладкую кожу персикового цвета, которую оттеняет светло голубой оттенок его толстовки. сжать и ущипнуть, чтобы заставить маленького воришку очаровательно надуться и хмуриться, чтобы между его бровей появилась крохотная морщинка, которую так и руки чешутся разгладить пальцем. было у него и желание укусить эту самую мягкую щеку, просто из вредности, чтобы шото удивленно уставился на него своими глазами котенка и покраснел до самых кончиков ушей и перестал наконец быть таким довольным и таким. таким… очаровательным, чтоб его! с этими длинными рукавами, натянутыми до костяшек пальцев и маленькой улыбкой в уголках розовых губ, шото выглядит мягким-мягким, этом теплом свитере принадлежащем кацуки, в комнате кацуки, рядом с самим кацуки, греясь в лучах воскресного заката, лениво потягиваясь на своем месте, словно большой кот. он тёплый, нежный, как зефир, и почти неземной, как гребанная фея или эльф, или что-то в этом духе… -где ты ее взял? и почему ты вообще решил надеть ее? — кацуки садится на кровать, складывая руки на груди и сжимая свой бицепс, чтобы пальцы сами не потянулись к мягким прядям волос двух цветов, совсем рядом, таким пушистым и взьерошенным, словно тодороки совсем недавно лежал. образ шото, свернувшегося калачиком на простынях кацуки с ореолом красно-белых волос на подушке, кое-где смешавшихся в розовый, совсем не помогает бакуго оставаться спокойным и вести себя как обычно. -ты сказал мне что я могу. "делай, что, черт возьми, хочешь, только не громи мою комнату". а она висела на стуле. мне было немного холодно и это удобно, — отвечает шото, пожав плечами. и это правда, кацуки любит комфорт и удобство во всем. это распространяется вплоть до вкуса его зубной пасты, потому что остальные марки горчат на языке химикатами, а та которую он использует приятна на вкус, экологична и не слишком дорогая. (получите сучки, он лучший даже в выборе чёртовой зубной пасты!) но сам факт, остаётся прежним. кацуки любит комфорт и он его ценит, даже если это просто чёртова мягкая толстовка. значение слова «комфорт» сейчас довольно сильно изменилось, в его понимании, особенно после того как в его жизни появились шумные идиоты, что зовут его своими друзьями. он бы и под дулом пистолета не признался в этом вслух, но по большей части именно из-за них понятие комфорта лля него изменилось. и все же тишина, что приносит кацуки тот самый комфорт, который он так любит, и вовсе стала на вес золота, как бы сильно кацуки не изменился. так что, он умеет ценить редкий комфорт и знакомое утешение в тишине. потому он ещё не выгнал придурка из своей комнаты. он тихий. и эта тишина с ним в одном пространстве, удивительно, но чрезвычайно комфортная. кацуки не обязан взаимодействовать с ним, кричать, он может даже не обращать внимания и шото это устраивает. это хорошо. кацуки это любит. он любит шото… вдруг, конфетка ерзает на кровати, напоминая о своем присутствии, — вырвав бакуго из ямы чувств, которые он не готов обработать, — и его поза немного, едва заметно, меняется, когда он снова собирается заговорить. будь это кто угодно, даже глупый деку, они бы точно пропустили эту перемену, но кацуки знает лучше, каждая микроэмоция шото для него, видна как на ладони. дерганье брови или изгиб губ, даже крохотный взгляд, все это кацуки выучил наизусть, способный читать тодороки даже во сне. сейчас, к примеру, на его лице светится застенчивость, ведь его глаза опускаются, а пальцы слегка дергаются. -и еще оно пахнет карамелью… — наконец, качает головой шото, сжимая пальцами рукав. его голос почти звучит как шепот ветра или листьев, из-за чего кацуки серьёзно задаётся вопросом не надышался ли он случайно химической катастрофой, которую деку и его банда ботаников готовят на кухне, под предлогом ужина. -ну да, гений, нитроглицерин пахнет жженным сахаром, — кацуки снова фыркает, закатывая глаза, пытась вернуться на знакомую устойчивую территорию. тодороки, конечно, сладкоежка, это все знают, но не настолько же, чтобы воровать из-за этого вещи кацуки? если бы он захотел, купил бы себе сладкие духи и ходил словно ароматический леденец. черт, бакуго бы сам ему их купил, если бы он попросил. -ты не дослушал, — шото хмурится, недовольно глядя на него из-под бровей и снова ерзает, словно неугомонный зверёк. он натягивает капюшон толстовки на голову, играя с завязками и бормоча себе под нос, что кацуки едва может расслышать это, даже наклонившись. — оно пахнет карамелью и т о б о й. поэтому мне оно нравится. интересно, у кацуки в комнате всегда был разреженный воздух? тогда, почему у него вдруг перехватило дыхание от этих слов? может неисправнай вентиляция? или это травма, потому что судя по всему, у него ещё, возможно, и аритмия. или инсульт. а может слуховые галлюцинации? или он просто болен? у него температура? послышалось? или то, что происходит на кухне все же действительно токсично? -пахнет. мной? — спрашивает кацуки тупо и повторяет излюбленный жест шото: моргает, наклоняя голову и глядя на мальчика, прячущегося в толстовке. -да. дым, жженый сахар, запах дуба от твоего одеколона. мне это нравится, — застенчиво кивает шото, глубже натягивая капюшон и почти полностью пряча порозовевшее лицо, только глаза виднеются. -тогда... оставь себе, если тебе действительно нравится, конфетка, ты все равно уже в ней, — кацуки слышит собственный голос, едва осознавая что он действительно произносит слова. мир кажется погруженным под воду, а голова набита ватой. -правда? — шото удивленно моргает, поднимая голову и челка падает ему на глаза. идиот даже не тянется чтобы её поправить, так что кацуки делает это сам. только чтобы не мешало идиоту смотреть, а не потому что он хочет видеть эти глаза, совсем нет. -похоже, что я чертовски шучу? — кацуки выдавливает из себя раздраженный тон, при этом не чувствуя никакой крупицы негатива. только чёртов райский покой и эфирное гребанное спокойствие, которое тодороки привнес в его пространство, просто переступив порог. -тогда, спасибо кацуки, — и шото улыбается. не маленькая полуухмылка, не поднятый уголок губ. улыбка. настоящая, мягкая, пусть и маленькая. бакуго чувствует что у него одновременно случился разрыв сердца, инфаркт, инсульт и черепно мозговая травма, когда он это видит. мягкий изгиб плюшевых губ, маленькие морщинки в уголах глаз, практически незаметные, чуть приподнявшиеся яблочки щек… -черт возьми, это должно быть запрещено законом. — шепчет кацуки, теряя слова по дороге к мозгу, прямо роняя их изо рта в пустоту между ними. а вместе со словами теряет и разум. господи, неужели он был т а к глуп чтобы влюбиться в это... в это ангельское существо, сотканное из пыльцы фей, эльфийских мелодий и закалённое пламенем драконов, черт возьми? -что именно? воровство? — шото снова недоуменно моргает, наклонив голову, оставляя призрак улыбки на губах. в его голосе сквозит лёгкое замешательство, а глаза чуть приоткрываются, как обычно, когда он не может полностью понять что либо. -нет, ты, черт возьми, — шипит кацуки, резко наклоняясь, чтобы попробовать сладкую на вид улыбку на вкус, кощунственно дергая ворот голубой толстовки, приведшей ко всему этому. и это, действительно, очень сладко. очень, очень сладко, почти как клубника или спелый персик, сок которого течёт по пальцам и подбордку, когда его кусаешь, но на языке остается призрак прохлады, словно от мяты и сочетание сводит с ума. и хотя кацуки не любит сладкое, эта конфетка, все-таки, его любимая.