Nigredo

анафема

Живя во тьме, я разучился видеть свет.

Моя душа истосковалась в мире,

Где нет надежд, где в полумраке стен

Таится монстр - злой, голодный, сильный.

Он пристально следит за мной, не отводя ни на минуты взгляда.

И тихо шепчет: "Мой! Ты только мой!"

Врываясь в мысли, словно так и надо.

А я дрожу, укутываясь в плед, и от побега никакого смысла.

Бежать вперед резона больше нет,

Осталось с этим только лишь смириться.

      Солнце остановилось в зените, ослепляя своими яркими лучами; они пробивались сквозь лобовое стекло машины, выжигая сетчатку, насмехаясь над любыми попытками скрыться от их обжигающих пыток.       Чону прикрыл глаза, но даже это не спасало: яркий свет проникал под веки, в самую кожу, врезался в глазные яблоки и достигал мозга, выжигая на нем чувство безысходности и вины.       Возвращаться в приют оказалось тяжело даже спустя неделю. Казалось бы — такой маленький срок, незначительные дни, не имеющие под собой отпечатка времени, но чувство отчужденности возрастало с каждым часом, прожитым вдали от этого места, когда-то именуемого домом.       Чону испытывал страх от возвращения. Но его не пугала вероятность остаться там, и его не страшили люди, которых он непременно встретит. Чону боялся осознания того, что теперь он там чужой. У него больше нет комнаты, учителя не ждут его на урок, а монахини не станут отчитывать за пропущенную вечернюю молитву. Теперь он сам по себе, и для них он лишь воспоминание, еще один ребенок, нашедший семью. А они для него - целая жизнь, бо́льшая ее часть, из предначертанной.       Машина затормозила перед высокими, железными воротами. Только они теперь отделяли Чону от неизбежной встречи с тем, что он так глупо потерял. Ком в горле, вызванный жалостью к самому себе, душил, не давая наполнить легкие спасительным воздухом. Очередная паническая атака перед лицом неотвратимости встречи с упущенной нормальной жизнью.       Руки тряслись, на лбу выступила испарина, а взгляд не мог зацепиться за что-то одно, ища помощи в окружающем пространстве. Но никто не поможет. Здесь только демон, который сидит на водительском сиденье и усмехается. Снова усмехается, в очередной раз, словно больше не способен на другие эмоции. Чону его ненавидит, и хочет ухватиться за это чувство, чтобы преодолеть приступ страха, но не выходит: паника сильнее остальных раздражителей.       «Если ты сейчас умрешь, то здорово упростишь мне задачу». – ехидный голос демона раскатом грома пронесся в голове мальчишки, отвлекая от мучающих приступов удушья.       Тревожность отступила, эхом отдаваясь в горящих агонией лёгких. Чону мог это перетерпеть, мог пожертвовать легким недомоганием взамен ужасающим пыткам приступа. Он взглянул на демона, и ему хотелось бы ответить какой-нибудь колкостью, но все, что он мог сейчас — вздохнуть с облегчением, блаженно прикрыв глаза. Его больше не мучал страх перед приютом, теперь он страшился только себя.       – В следующий раз, когда решишь умереть, делай это не при мне, – отозвался демон, голос которого эхом разносился в голове. – Не желаю наблюдать за этими жалкими приступами отчаянной попытки ухватиться за жизнь.       – Я не умирал, – Чону обиженно нахмурился, скрестив руки на груди. Его самого не прельщала одна только мысль показывать перед демоном свои слабости. Но зачем-то уточнил: – Это всего лишь приступ тревожности.       – И что же тебя тревожит? – Лукас сложил ладони вместе, взглянул на Чону с сожалением.       Не сразу, но Чону понял, демон издевается над ним. Он в точности копирует манеру священника, с которым мальчишка иногда разговаривал после субботних служб. Одно из условий психолога Ли. Словно эти разговоры когда-то помогали. Обычно это раздражало, и каждый раз, когда кто-то хотя бы на малую долю вел себя так же снисходительно, Чону уходил в себя и даже не пытался слушать этого человека. Но Лукас выглядел до нелепого смешно в выбранном амплуа, и издевка эта вовсе не сработала, наоборот, очень насмешила Чону, чего он не стал скрывать, громко усмехнувшись в лицо Лукасу.       – Меня тревожит, что я еду в одной машине с демоном, и сейчас мы въедем на территорию церковного приюта. Разве это не ужасает? А помимо всего этого, полчаса назад этот самый демон, ты, оформил меня в школу, а теперь еще едва ли не за ручку поведет на прием к психологу.       – Ты прав, теперь это тревожит и меня. – Лукас потер затылок. – Что же, придется тебе самому идти к психологу, без помощи моей руки.       – Спасибо, это немного меня успокоило.       – Не скажу, что я рад.       – Я и не ждал, – с улыбкой произнес Чону, отворачиваясь к окну. – Меня больше радует, когда ты не радуешься.       Лукас не ответил, молча завел мотор автомобиля и без промедления проехал мимо ворот, оказываясь теперь на территории приюта. Чону постарался понять свои ощущения, но в нём ничего не осталось, только лишь улыбка не покидала лица.       Прошло больше недели с момента, когда Чону покинул приют. Он не ждал, что здесь что-то изменится за это непродолжительное время, но, тем не менее, его обуяла растерянность, когда он взглянул на знакомые, ставшие давно родными, стены сиротского дома. Для него прошедшие дни с демоном приравнивались вечности, в которой он мучительно задыхался, упираясь в осточертевшие стены комнаты, ставшей тюрьмой. Для Чону эти дни были безумным испытанием, и впереди его ждет десять лет мучительного ожидания своей смерти. А здесь всё как и прежде. Для обитателей этого места не изменилось ровным счетом ничего. Дни шли своим чередом, по своему устоявшемуся расписанию. Разве что их покинул один противный, бестактный мальчишка, вселяющий страх в младших детей. Теперь же, взглянув на него, никто не испугается. Сейчас Чону способен вызвать только жалость своим несчастным, уставшим видом.       Прошло больше недели, а он уже устал.       Нет и десяти дней, как он живет с демоном, а он уже изможден. Девять дней, и Чону уже жалеет, что так глупо отказался от возможности жить спокойной, привычной жизнью. Мимо пробежали знакомые ребята, которых прежде Чону знал. Они даже не обратили на него внимания, потому что теперь он здесь чужой, и они больше не испытывают перед ним трепет, как перед старшим товарищем, потому что им не придется встречаться чаще раза в неделю. Им всем плевать.       И все же что-то изменилось. Чону потерял то ценное, что прежде имел, получив взамен ничего не стоящую свободу.       – Это место вызывает у меня скуку, – подал голос Лукас, окидывая взглядом стены. – Неудивительно, что ты решил заключить со мной сделку. Наверняка ты не один раз подумывал сбежать отсюда.       Чону передернуло. Слова демона были ужасающе правдивыми, ведь Чону в самом деле каждый день, на протяжении шестнадцати лет, мечтал убежать, скрыться от обшарпанных стен, от пристальных взглядов преподавателей и монахинь, впустив в свои легкие воздух, наполненный свободой. Но сейчас он чувствовал себя глупым мальчишкой, и демонские усмешки вызывали горькое чувство злости, окутывающее и без того перепачканную душу коконом черной, склизкой, первобытной агрессии.       – Это место было моим домом, и я его любил. – Чону едва ли не прорычал эти слова, выпуская своего внутреннего монстра наружу, спуская того с цепи.       – Да ну? – Лукас вновь усмехнулся. В очередной, черт его подери, раз! – Себе-то не ври.       – Заткнись, ясно? – голос сорвался на крик, и теперь казалось невозможным остановить самого себя. – Замолчи! Ты не имеешь никакого права так отзываться об этом месте! Здесь мне было лучше?       – Правда? – глаза демона вспыхнули алым, подрывая в Чону вспышку злости. – Тогда задайся вопросом, если здесь тебе было лучше, отчего же ты решил сбежать с моей помощью?       – Я не осознавал, на что иду, – с надрывом произнес Чону, опуская взгляд в пол.       – Тогда что тебе, осознавшему всё, мешает вернуться сюда? Разве я тебя держу? Ты хотел свободы, так бери! Ты эгоистичный мальчишка, понятия не имеешь, чего хочешь. Ты поступил неправильно, но не хочешь смириться с этим, потому винишь меня. Хотя я тебя не заставлял, ты сам призвал меня. Ты сам создаешь свои проблемы. И я никогда не делаю то, чего ты бы не пожелал. Даже этим утром.       Чону растерянно смотрел в глаза Лукаса, которые снова приобрели голубой оттенок. Мальчик не понимал, что имел в виду демон, говоря о том, что делает всё то, чего хочет Чону. Разве он этого хотел? Он хотел быть счастлив в новой семье, желал быть нужным, а вовсе не затворником в большой клетке мегаполиса. Или, на самом деле, свобода — иллюзия, и по факту можно лишь поменять одну клетку на клетку побольше?       – Кто это здесь? – перед ними появился директор, который материализовался словно из ниоткуда. Он довольно улыбался, сложив руки замком на своем пузе. – Чону, какими судьбами? Не ожидал тебя здесь увидеть, – он перевел взгляд на Лукаса и за долю секунды изменился в лице, став, на этот раз, растерянным. – Или вы…       – Мы приехали на сеанс к психологу. – Лукас мило улыбнулся, словно являлся ангелом во плоти. – Это было одним из условий психолога Ли Донхэ, разве вы не помните? Мы же все обсуждали, когда подписывали бумаги?       – Правда? – директор потер залысину, часто моргая. – Что-то у меня память ни к черту уже. Возможно, что-то припоминаю. Что же, я рад, что у вас все хорошо. Ведь все хорошо?       – Конечно, мы с Чону отлично ладим. Завтра он уже пойдет в школу, а вечером мы это отпразднуем с особым размахом, – демон заговорил загадочно, взгляд его переместился на Чону, и мальчишка заметил отблеск нескольких искорок пламени в самой глубине синевы глаз.       – Я так рад! – директор все еще выглядел растерянным, словно говорил не свои слова, а внушенные ему демоном.       Чону не удивился этому, так как в его голове все еще эхом отдавалась та фраза, брошенная директором в день встречи с комитетом попечителей.       «Им не справиться с этим ребенком, он слишком невменяем».       Чону ощутил боль в районе груди, там, где было сердце, которое сейчас готово было разорваться от переполняющего его отчаяния. Демон мимолетно взглянул на мальчика, вновь перевел взгляд на директора и улыбнулся "я-знаю-какой-мучительной-смертью-ты-умрешь" ухмылкой.       – Я тоже ужасно рад, что вы смогли доверить мне столь ответственную миссию — воспитание слишком невменяемого ребенка.       Директор задохнулся, выпучил глаза и бессмысленно захлопал ртом, словно одна из тех глупых аквариумных рыбок в его кабинете. Чону наблюдал за его потугами подобрать правильные слова, но у старика ничерта не получалось, поэтому мальчишка ликовал, глядя на умиротворенного демона, скрестившего руки на груди.       – Нам пора идти, добрый доктор нас ждет, – Лукас по-свойски перекинул руку на плечо Чону, словно делал так каждый раз, – но мы еще обязательно увидимся с вами, директор.       Они шли близко друг к другу вплоть до ближайшего поворота, скрывшись за которым, отдалились по разные стороны широкого коридора. Чону отпрянул быстро, точно бы обжёгшись о кожу демона. Лукас был совершенно расслаблен, его ничего не волновало, как и обычно, он всем своим видом показывал незаинтересованность в происходящем.       Чону остановился около знакомой двери, нервно набирая в легкие воздух. Он не знал, как теперь будут строиться беседы с психологом, так как отныне у него есть тайна, убивающая его во всех смыслах, и рассказать о ней будет тяжело, да и поверит ли в нее психолог Ли? Маловероятно.       Мальчик занес руку над дверью, чтобы постучать, но хозяин кабинета его опередил, наверняка услышав шорохи в коридоре. Дверь распахнулась, полумрак коридора рассеялся, давая дорогу ярким солнечным лучам, заполняющим кабинет психолога. Лукас, до этого стоящий рядом, ретировался в другой конец коридора, умостившись на большом подоконнике, где дневной свет едва ли попадал за витражные окна. Потому он оставался в сумраке, вне зоны видимости психолога Ли, который, в свою очередь, был в снопе света, словно какой-то небожитель.       – Здравствуй, Чону, – поздоровался мужчина, отступив вправо, позволяя мальчику пройти дальше, – рад, что ты приехал. Я ждал тебя раньше.       – Мы ездили оформляться в школу, поэтому…       – Я имел в виду, что ждал тебя еще несколько дней назад, но ты, увы, не приехал.       – Я не знал, что наши встречи продолжатся и после того, как я уеду отсюда. – Чону чувствовал вину, хотя и понимал, что ни в чем не виноват.       Перед отъездом психолог сам не сказал ни слова, ушел молча, даже не взглянув, и этот жест вряд ли говорил о том, что следующая их встреча назначена через неделю.       – Так значит скоро ты пойдешь в школу? – сев на свой рабочий стул, поинтересовался Ли Донхэ, пристально наблюдая за тем, как       Чону неуверенно устраивается в кресле, где прежде проводил так много времени.       – Да, завтра, – ответил мальчик, но запнулся, понимая, что это слишком быстро, учитывая, что документы были якобы переданы только этим утром.       Но психолог даже не заострил на этом внимания, не стал задавать вопросов, просто перевел тему, принявшись проводить типичный опрос, как это бывало в начале каждого их сеанса.       Разобравшись с наводящими вопросами о самочувствии, они принялись обсуждать ощущения Чону от новой жизни вне приюта, и это оказалось самым сложным для мальчика. Он старался избегать разговоров о Лукасе, переводя тему на что-то более нейтральное, вроде прогулок по городу, рассказывал о квартире, о своей комнате, о книжных полках в пустующем кабинете. Он говорил о чем угодно, но только не о новых знакомых, которые пугали своим поведением, и старался даже не думать о демоне, внушающем страх и ужас.       – Ты ни слова не сказал о своем опекуне, – под конец сеанса заметил психолог, когда Чону уже успел облегченно выдохнуть. – Я бы хотел узнать, что он за человек.       – Лукас? – заикаясь, произнес Чону. Его кожа похолодела, спина стала влажной от выступивших капель пота, а сердцебиение участилось.       – Да, он, – психолог был спокоен, смотрел участливо и всем своим видом располагал к себе. Чону пытался уверить себя, что он точно ничего даже не подозревает, но убеждение работало из рук вон плохо, а мысли, уличающие его во лжи, бежали бегущей строкой. – Какие у вас с ним отношения?       – О, ну… – Чону глубоко вдохнул, собирая мысли в единое целое, – он довольно забавный. Иногда мы с ним можем долго препираться и подшучивать друг над другом. Но чаще всего он не бывает дома. Работает, знаете? Но это не страшно, я вполне самостоятельный, и все такое… Он купил мне много одежды, готовит вкусную еду.       – У вас не очень большая разница в возрасте, – задумчиво произнес психолог, – наверное это помогло вам быстро наладить общение.       Чону быстро закивал, подтверждая слова мужчины. Он вновь расслабился, мысленно хваля себя за отличную работу, и был готов уже попрощаться, даже пожелать хорошего дня, но психолог снова заговорил.       – Но ты не кажешься спокойным, когда говоришь о нем. Лукас тебя пугает, не так ли?       Сердце остановилось на одно мгновение, после чего зашлось в быстром ритме, готовое вот-вот вырваться из груди, внутренний голос кричал: «Он узнал, он все узнал!», ладони вспотели, а в горле образовался ком, не позволяющий издать и звука.       – Ты можешь не отвечать, я и сам это вижу, – психолог кивнул головой, словно отвечая каким-то своим мыслям, и начал что-то записывать в своем блокноте. – Я не знаю, в чем дело, Чону, и вряд ли ты мне расскажешь об этом сейчас, но могу я сказать тебе кое-что? Когда кто-то запугивает тебя, помни, возможно, ты пугаешь их чем-то не меньше. Возможно, в тебе есть что-то такое, что они стремятся подавить в тебе путем своей агрессии. Есть вероятность, что эти люди будут пытаться подавить в тебе собственную волю, перетянув на свою сторону. Но ты не должен ломаться под их воздействием. Оставайся собой, делай правильные вещи, постарайся противостоять абсолютно противоположными им решениями. Оставайся на свету, пока они прячутся во тьме.       – А что, если я уже тоже одной ногой в этой же тьме? – голос Чону дрожит, звучит надломленно, словно еще немного, и он сдастся, расплачется и расскажет всё на свой страх и риск.       – Сделай один шаг во тьму, и вернуться на свет уже значительно труднее. Тогда придется сделать не один шаг, и даже не десять. Предстоит пройти долгий путь искупления перед Богом. Если ты во тьме лишь одной ногой, то просто постарайся отступить на шаг, возможно, у тебя получится.       «Если бы вы только знали, насколько ужасен мой проступок, то наверняка так не говорили».       – Ты хороший мальчик, Чону, просто знай это. Держи это в голове, и вспоминай каждый раз, когда тебя постараются напугать настолько, что убедят перейти черту.       – Хорошо, – Чону кивнул, поднимаясь с кресла, – до свидания, психолог Ли Донхэ.       Он вышел за пределы кабинета и не услышал, как мужчина, потирая переносицу, прошептал тихое: «Удачи».       Лукас ждал на прежнем месте. Он сидел на том же широком подоконнике, прислонившись спиной к стене. Глаза его были закрыты, и в целом он выглядел так, как если бы спал крепким сном, и Чону не был уверен, так ли это на самом деле. Сделав неуверенный шаг вперед, он мигом застыл, сталкиваясь взглядом с алыми радужками глаз демона. В выражении его лица не было гнева, все его существо было расслабленным, и только лишь кроваво-красное пламя плясало в зрачках.       Лукас молчал, Чону тоже. Они оба не издавали ни звука, и только где-то этажом выше был слышен гул шагов. Напряженная тишина повисла между ними; она ощущалась на коже липким прикосновением, она проникала в нос вместе с влажным воздухом, и оставляла на стенках легких склизские следы, затрудняя дыхание. Тишина была и в мыслях. Лукас не врывался в голову мальчику, не кидался дешевыми угрозами и не пытался поддеть. Он просто смотрел на него, и в один момент все потухло, словно выключили свет, солнце, зрение. Чону стоял в пустоте, окутанный мраком. Вокруг ничего не было, только лишь непонятное эхо, разобрать которое было невозможно. Оно что-то говорило? Были ли там слова? Точно кто-то шептал на выдуманном языке, и шепот становился громче, ближе, хотелось увидеть это пугающее нечто, и вместе с тем одолевало желание зажмуриться, чтобы не встречаться с этой неизвестностью.       Чону крутил головой, но ничего не видел, мрак окутывал пеленой, обнимая своими ледяными лапами за плечи, увлекая за собой в пустоту. Крик застыл на приоткрытых губах, так и не вырвавшись наружу, удушая своей пронзительностью и невозможностью прозвучать вслух.       – Ты мой.       Шепот стал отчетливым. Этот голос не принадлежал человеку, был чужеродный, первобытный, ужасающий, из самых глубин адского пекла. В нем не было эмоций, только лишь скрипучий бас, повторяющий бесчувственно одно и то же. Этот голос можно было бы сравнить с роботом, но даже у равнодушной машины могла найтись отличительная черта, определяющая ее среди сотен других таких же железок.       – Ты мой. Ты мой. Ты мой.       Чону зажал уши, но это не помогло, голос был в нем самом, внутри, в голове. Становилось страшно, на щеках оставались соленые разводы от слез, и Чону больше не мог выносить этой пытки, мысленно умоляя остановить это. Он молился Богу, но тот был глух, молился ангелу-хранителю, но и тот не услышал. Страх перерастал в ужас, ужас в агонию, и сил больше не оставалось.       – Лукас, пожалуйста, – дрожащим голосом взмолился Чону, падая на колени, – умоляю, прошу, перестань. Лукас, пожалуйста.       – Ты мой, – вновь повторяют ему, но на этот раз голос знакомый, грубый, с легкой хрипотцой, словно он долго кричал.       – Да. – задыхаясь от слёз, отвечает мальчик. – Да, я твой. Темнота пропадает. На ее место появляется все тот же коридор, но теперь в нем стало еще темнее, словно уже наступил поздний вечер.       Чону оглядывается по сторонам, но не находит демона. Он хочет позвать его, но прежде, чем успевает произнести звук, из-за угла появляется… он сам?       Чону с недоумением наблюдает за своим "близнецом", пытаясь понять, как объяснить ему, что сейчас происходит, но не может найти оправданий и для самого себя. Но тот, другой Чону, кажется, даже не видит его, проходит мимо, оставляя мальчишку в недоумении.       – Это твое воспоминание, которое ты, почему-то, решил забыть. – объясняет ему Лукас, появившийся рядом. – Если ты не заметил, то здесь ты явно младше.       И действительно, приглядевшись, Чону понимает, что здесь ему лет тринадцать, не больше. И он идет куда-то в ужасном расположении духа, как часто бывало. Он зол, бьет кулаком в стену и садится на подоконник, вглядываясь в окно.       – Вот бы свалить отсюда, – говорит он, вновь ударяя кулаком по бетону.       – Ты не мог бы потише, – из-за соседней двери появляется макушка какого-то паренька, живущего в этой самой комнате, – я пытаюсь заниматься.       Кажется, Чону помнил его. Это Ёнсу — парнишка, который особо боялся Чону, и убегал, когда того видел. Его усыновили, когда Чону стукнуло четырнадцать. Он был младше года на три, или около того. Но Чону не помнил, чтобы прежде общался с ним.       – Иди к черту, – ответил Чону из прошлого, не отводя взгляда от окна.       – Я расскажу учителям, что ты так выражаешься.       На этот раз тринадцатилетний Чону обернулся на парнишку, и в глазах его кипела злость. Он молчал, долго изучал паренька, после чего вскочил с насиженного места, быстрой фурией очутился перед мальчиком, и, словно это был не он сам, вцепился за грудки, притягивая к себе ближе.       – Здесь не любят ябед, пацан, – грозно выпалил прошлый Чону и, что есть мочи, тряхнул Ёнсу, приложив головой о стену. – Держи язык за зубами, иначе твоя душа покинет тело раньше, чем ты успеешь прокричать "мамочка".       Картина прошлого исчезла, возвращая Чону в настоящее. Тот же коридор, слабо освещенный солнечным светом из витражных окон, та же дверь, за которой находилась комната Ёнсу. Руки тряслись, Чону не верил тому, что только что увидел. Это не он, не мог быть он, ведь у него даже не осталось таких воспоминаний. Это фикция, демон шутит над ним, пытается сломать, чтобы напугать еще сильнее.       – Ты не помнишь этого, потому что решил избавиться от плохих воспоминаний, где выступаешь в роли злодея, – говорит демон, наверняка прочитав мысли мальчишки. – Ты стер их из своей памяти, потому что хочешь быть всего лишь страдальцем, невинным ребенком, забытым и потерянным. Ты так жаждал всепрощения и любви, что вычеркнул из своей жизни то, что чернило тебя в своих же глазах. Если врать, то начинать нужно с самообмана, чтобы другим было проще поверить, разве не так? Ты считаешь, что все вокруг тебя плохие: я, Бэкхён с его друзьями, и мы все пытаемся переманить тебя на сторону зла. Но ты отлично постарался без нас, и теперь просто оправдываешься. Ты сам ничем не лучше, такой же мусор, как и все, окружающие тебя. Твой психолог сказал тебе путем искупления? Что же, вперед. Но ты так далеко зашел в темноту, что сам стал ее частью.       – Я, – Чону задыхается от беззвучных рыданий, содрогаясь при каждом вздохе, – я не хотел этого.       – Ты хотел. Всегда хотел. – Лукас подходит ближе, склоняется над мальчишкой, едва ли не вплотную приближаясь к его лицу. – И теперь ты мой.       С губ срывается последний вздох, электрическим разрядом проходящий между ними двумя. Лукас подается вперед, оставляя на губах Чону легкий поцелуй. В нем нет ничего романтичного, нежного, живительного. Это всего лишь клеймо, обжигающее и болезненное, знак того, что он принадлежит этому демону.       В комнате темно. Чону даже не пытается включить свет, продолжает сидеть во мраке, кутаясь в одеяло, которое совсем не спасает от холода. Время давно перевалило за полночь, но сон не шел, опасаясь, наверное, спугнуть поселившийся ужас, не отступающий ни на шаг с того момента, как Чону вышел из кабинета психолога. День, начавшийся так хорошо, вдруг превратился в личный ад. Чону забыл о школе, о разговоре с психологом, о всем том хорошем, что с ним сегодня было. Теперь он мог думать только об одном: «Я монстр».       Вернувшись домой, он ворвался в комнату и зарылся лицом в подушку, крича от боли и жалости. Не к себе, а к тем людям, которым он приносил страдания. Он до сих пор не мог поверить, что все это случилось на самом деле. Но какая-то часть его гаденько нашептывала: "так и есть, это правда, ты делал такие вещи".       Хотелось закрыться в этой комнате на оставшиеся десять лет, и больше никогда не выходить из нее. Укрыться одеялом, уткнуться носом в подушку и лежать в одиночестве, приближая ад с каждой секундой.       Он бы еще долго занимался самокопанием, искал утешение в ненависти к самому себе, но его прервал громкий хлопок входной двери. Чону был уверен, в такое время нельзя шуметь, так как соседи могут пожаловаться, но кому какая разница, если это делает демон, наверняка каждый из соседей сейчас думал, почему это они ничего не предпринимают, хотя еще секунду назад вскочили в порыве поспешить жаловаться.       – Поднимайся, – громогласно произносит демон, врываясь в комнату Чону, – сегодня совершится суд.       – Что? – внутри мальчишки все похолодело. – Суд? Надо мной.       – Нет, идиот. Ты будешь судьей, пошли.       Демон ничего не объяснял, тащил мальчика за собой по пятам, отвечая молчанием на любые вопросы. Лукас молчал, пока вел машину, молчал, пока небрежно парковался около высотного здания в центре города, молчал, пока волоком вел Чону вверх, на какой-то из этажей.       – Что, черт возьми, происходит? – возмущенно воскликнул юноша, когда демон открывал одну из дверей квартир.       – Сейчас тебе предстоит выступить судьей на очень важном мероприятии.       – Но мне шестнадцать.       – Адским законам глубоко плевать, сколько тебе. – ехидно ответил Лукас, проталкивая Чону вглубь квартиры. Он небрежно закрыл дверь, прошел к одной из комнат и бестактно ворвался внутрь. – Прошу встать, суд начинается! И сегодня слушается дело о превышении полномочий со стороны многоуважаемого директора Чхве Иджуна.       Чону переводил взгляд от демона к директору приюта, который сейчас растерянно сидел на своей кровати, проснувшись от столь громогласной речи. Мужчина выглядел сонным, потерянным и ничего не понимающим. Чону полностью разделял негодование директора, потому вновь взглянул на Лукаса, который стоял посреди комнаты будто на пьедестале почета, и высокомерно глядел на потрепанного мужчину.       – Что здесь происходит? – прочистив горло, задался вопросом директор, в голосе которого уже прослеживалась ярость.       – О, директор, я же вам обещал, что мы еще встретимся. Я всего лишь решил ускорить этот момент. Разве не прекрасно?       – Как вы попали в мою квартиру? – взвизгнул он, порываясь вскочить с места, но какая-то сила опрокинула его назад, не давая лишний раз пошевелиться.       – Разве это важно? – на лице Лукаса появилась уже знакомая ухмылка, а глаза ярко вспыхнули красным, пугая непосвященного во все тонкости директора. – Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мой мастерский взлом замков. Сегодня мы собрались, чтобы совершить суд над человеком, который позволил себе втоптать в грязь потерянного подростка, желающего всего лишь обрести семью. Что же, сегодня я выступлю как сторона обвинения, поэтому, – он обернулся к Чону, – могу ли я попросить вас, Ваша Честь, выслушать мнение пострадавшего? Так уж вышло, что это вы сами.       Чону задохнулся, подавившись воздухом. Он не знал, что ему делать в данной ситуации. Было страшно смотреть на директора, который сейчас прожигал его взглядом. Он наверняка был напуган и не верил всему происходящему, как и сам Чону.       – Я… я не знаю, что ты хочешь.       – О, не переживай, я задам лишь несколько вопросов. – Лукас засмеялся, и смех его был громкий, пронзительный, въедающийся в каждую клеточку тела. – Для начала расскажи, правда ли, что директор Чхве намеренно не позволял семьям усыновить тебя?       – Д-да, – произнес Чону прежде, чем успел подумать.       До него начало доходить, что здесь происходит, и теперь страх липкими щупальцами проникал в самую душу. Он понял замысел Лукаса, и это было страшно. Страшно, но вместе с тем и чертовски азартно. Сейчас, вспомнив слова директора, в нем закипела злость. Именно злость подтолкнула его перевести взгляд на мужчину, который сейчас так отчаянно, так жалко пытался выдавить из себя хоть толику раскаяния. Он открыл рот в немом крике, лицо его перекосилось от ужаса, а поза, в которой он застыл, была невероятно нелепой.       – Правда ли, что он назвал тебя невменяемым, оправдывая этим свои порывы не отдавать тебя в другую семью?       – Да, – уверенно ответил Чону, не отводя взгляда от директора, уже покрывшегося испариной.       – Директор Чхве, позвольте задать вам пару вопросов. Все, что сейчас было сказано — правда?       – Д-да, но… – мужчина запинался, голос дрожал, стал тоньше, и это вызывало лишь презрение.       – Правда ли, что вы купили эту квартиру на те деньги, что фонд отдавал на благоустройство и поддержание приюта?       – Что? Откуда вы это…       – Итак, мой вердикт, – объявил Лукас, не давая директору договорить. – Виновен!       Чону взглянул на Лукаса, не понимая, что дальше? Они здесь, чтобы просто запугать? Теперь они могут уйти? Потому что Чону не видит смысла оставаться дальше, но Лукас стоит на месте, смотрит на Чону в ответ и усмехается, точно ждет чего-то от него.       – Судья, вам слово, – Лукас подходит ближе, встает за спиной Чону и кладет руки на плечи, словно вселяя уверенность в мальчишку.       – Суд выносит решение, что обвиняемый виновен, – чуть менее уверенно парирует Чону, отводя взгляд в пол.       В этот момент в его ладони появляется что-то холодное, металлическое. Чону вздрагивает от этого, едва ли не выронив вложенный в руку предмет. Он смотрит, и ужасается. В его руке пистолет. Он уверен, что лицо директора сейчас так же перекосило от страха, как и у него самого. Это не может зайти так далеко. Чону не убийца. Он был не против напугать директора, но убивать? Нет, это не про него.       Мальчишка швыряет пистолет на пол, словно обжигается о холодную рукоять.       «Помни, что из-за этого человека ты страдал шестнадцать лет. И мог страдать дальше, если бы не я. Он бы втоптал тебя в грязь, сломал, и продолжал насмехаться за спиной, в глаза улыбаясь и строя доброго дядечку. Но на деле он тебя презирал, потому что ты не такой нормальный, как все. Хочешь простить ему это?»       Чону не уверен, говорит это Лукас в его голове, или это его собственные мысли? Он не знает, он не хочет знать. Поддается моменту, поднимает пистолет и направляет его на плачущего мужчину.       – Я верил вам! Считал, что уж кто-кто, а вы точно поможете мне, как и другим детям. Я уважал вас за то, скольких детей вы пристроили в семьи. А потом, когда услышал ваши слова, я вас возненавидел. Вы пали в моих глазах, став ничтожеством.       – Чону, – директор рыдал, голос его срывался, – я всегда с особым трепетом относился к тебе. Ты мне как сын, Чону. С самого младенчества и до шестнадцати лет ты был в нашем приюте, и я видел, как ты растешь. Почему ты думаешь, что я мог предать тебя? Никогда я не допускал и мысли об этом. Согласен, я сказал те слова опрометчиво, совсем не думая. Но я никогда не лишал тебя возможности обрести семью. Я лишь хотел, чтобы эта семья была тебя достойна, но никто из тех, кто приходил, не был достоин и волоска с твоей головы. Разве мог я отдать тебя людям, которые сами не знали, чего хотят? Мог я отдать тебя тем, кто через месяц вдруг передумает и вернет тебя, как какого-то котенка? Я проходил это, когда ты был совсем малышом. Тебя возвращали назад, и я не мог позволить этому повториться. Да, я воровал деньги, да, позволял себе махинации, но я никогда, слышишь, Чону? Я никогда не позволял себе играть с сердцами и душами детей. Вы все мне как родные. А ты - особенно.       Чону плакал, горько, громко, задыхаясь от потока слез. Руки его дрожали, пистолет давно повис дулом к полу, и не было даже сил думать о том, как сильно ему было обидно до этого. Сейчас он слышал человека, вырастившего его, он слышал искренность в каждом слове, и это не позволяло ему сделать последний вердикт. Чону не может. Он не такой человек. Он не убийца, и он умеет прощать.       – Я прощаю вас, – говорит он.       Но Лукас не согласен. Лукас делает так, как хочется ему. Лукас — демон, и он играет не честно. Он охватывает руку Чону, которая держит пистолет, крепко хватается за пальцы, направляя указательный к курку, поднимает руку мальчика выше и делает последнее движение.       Наступает тишина. Чону не слышал выстрела, потому что, кажется, в этот момент потерял сознание на доли секунд. Но он уверен, что выстрел был, потому что вся кровать теперь в кровавых пятнах, директор лежит в неестественной позе, а в руку все еще отдает вибрацией. Он только что убил человека. Его рукой только что убили человека. Он выносил вердикт, он причастен к этому.       Тьма окутывает, бережно обнимая каждую клеточку Чону. Тьма проникает все глубже, в самое сердце. Бежать от нее становится все тяжелее.       – Ты всегда будешь делать то, что захочу я, – шепчет темнота. – Потому что ты мой.