Nigredo

Глава 11. Друг

Мои демоны учат меня, как правильно жить.

Въедаются в каждую клеточку. Пускают корни.

и шепчут на ушко, как важно его любить.

Не желают сдаваться, оставив меня в покое.

Ломают меня изнутри. На части рвут.

Царапают сердце когтями. Вгрызаются в кости.

«Люби его! Слышишь?! Люби!»

Но я не могу. Это признак упрямства.

Или детской, банальной злости.

Мои демоны шепчут так тихо, что больно дышать.

И болит голова. Алкоголь не поможет забыться.

Я кричу. Но мой голос не сможет им помешать.

Я на грани психоза. От них невозможно скрыться.

Мои демоны воют где-то в моей груди.

Заставляют поверить, что я ничего не значу.

и все так же противно шепчут:

«Люби! Люби!»

Я покорно сдаюсь в их плен и уже не плачу.

Мои демоны смотрят с ухмылкой мне прямо в глаза.

Они делают вид, что не слышат моей молитвы.

Они только царапают сердце, косясь на меня.

Ожидают услышать отчаянный крик «Помогите!»

Мои демоны тихо плачут в моей груди.

Громко просят пощады и молят остановиться.

Я с ухмылкой смотрю на далеких звезд огоньки.

Я летать не учусь…

Я учусь, — как красиво разбиться.

      – Как тебе в новой школе? – голос психолога тихий, приглушенный, словно доносится из-под толщи воды. – Нашел новых друзей?       Чону смотрит в окно, сжимая в руках лист бумаги, от которого отрывает клочок за клочком, словно это могло успокоить. Вопрос Ли Донхэ заставляет его напрячься. Нашел ли он друзей? Что вообще значит "друг"? Кого можно считать другом, когда в его жизни такого человека не было.       «Друг» — слово отдает болезненной горечью на кончике языка, сдавливает грудную клетку и застревает где-то в глотке. Отвратительное слово.       Первый день в школе ужасно тяжёлый. После долгой, бессонной ночи это кажется испытанием, к концу которого Чону точно умрет.       Школьная форма ужасно неудобная, из-за нее все тело словно горит агонией, кожа чешется от соприкосновения с тканью, галстук, туго затянутый на шее, действует удушающе, словно удавка.       Коридор переполнен подростками, все они спешат, толкаются, искоса смотрят на новенького ученика, наверняка обсуждают его внешность. Лицо — первое, на что обращают внимание эти избалованные детки, пресытившиеся красивыми знаменитостями на экранах их гаджетов. Им важна обертка, красивый фасад, и плевать, что там за ним. Главное — выглядеть привлекательно, словно модель глянцевого журнала. Чону со своими синяками под глазами явно не достоин и толики их дальнейшего внимания.       Чону смотрит в расписание, ранее выданное ему в учительской, сверяется с кабинетами напротив, и идет вперед, вдоль длинного коридора, в надежде скорее отыскать свой класс. Ему хочется занять выделенное место, сгорбиться над партой и сидеть так до последнего урока, не привлекая к себе лишнего внимания.       – Посмотрите-ка, кто это здесь у нас? – знакомый голос вырывает из мыслей.       Чону не хочет в это верить, но приходится. Мог ли он позволить себе думать, что его отправят в школу, где не будет этой компании, от которой он так старательно прятался все это время? Бредовые мысли, он же заключил сделку с демоном, а не с ангелом. Поэтому вот он стоит здесь, а напротив Бэкхён и его компания. Они смотрят изучающе, ухмыляются, потому что они-то знают, что Чону прятался от них.       – Малыш Чону, не думал, что увижу тебя здесь, – Бэкхён подходит, закидывает руку на плечи мальчишки, прижимает его ближе к себе, и все это выглядит пугающе, нежели дружелюбно, как того предполагает этот жест.       – Привет, – только и может ответить Чону, желая сжаться до размеров букашки.       – Бэкхён-а, кажется ты пугаешь нашего друга, – смеется Джонни, откидывая голову назад, сбрасывая со лба свои длинные светлые волосы. – Нужно быть дружелюбнее с младшенькими.       – Ой, прости, Чону, – Бэкхён отходит на шаг назад, выставляя руки перед собой, – я буду осторожнее. Мне совсем не хочется, чтобы ты снова убегал от нас, как от опасных преступников.       – Ты нас сильно обидел, вообще-то! – с наигранной горечью говорит Кибом, усердно строя по-детски огорченное лицо.       – Простите, – тихо говорит Чону, потому что у него нет сил подбирать другие слова.       Он устал после бессонной ночи. Устал видеть перед глазами директора, умоляющего простить его. У него не осталось сил слышать этот жалкий, заплаканный голос, и теперь хочется спустить курок пистолета, направленного в собственный висок.       – Что же, мы не в обиде, – говорит Бэкхён, и снова обнимает за плечи. – Мы же друзья, правда?       Бэкхён подмигивает. В его взгляде столько эмоций, сложно прочесть все, но Чону уверен, одна из них — угроза.       Они друзья? Нет. Но сказать это вслух не выходит. Потому что Чону боится, что тогда точно останется совсем один.       – Я познакомился с несколькими ребятами еще раньше, один из них наш сосед, – тихо говорит Чону, отвечая на вопрос психолога. – Оказывается, мы учимся в одной школе, но они все на класс старше.       – Прекрасно, – психолог делает пометку в своем блокноте. – А с кем-нибудь из одноклассников ты уже сдружился?       Глубокий вдох. Еще двадцать минут, и сеанс подойдет к концу. Нужно потерпеть.       В классе царит гул голосов. Учитель представляет Чону новым одноклассникам, но тем, кажется, плевать. И хорошо. Он проходит к свободной парте, третьей от доски, садится, вытаскивает тетради из рюкзака, и думает о том, как бы пережить этот день и не сойти с ума.       В голове рой мыслей, и ни за одну не хочется цепляться. Он подумает позже, когда на сердце станет немного легче.       – Привет, – тихий голос доносится справа.       Поворачиваться не хочется, тогда придется поддерживать скучнейший диалог, а это последнее, что Чону сейчас нужно. Вот бы просто провалиться в сон на ближайшие десять лет. Но он поворачивается, потому что не хочет показаться грубым. Это его первый день. Он еще успеет себя проявить.       – Меня зовут Ким Йерим, – говорит милая девушка, сидящая за соседней партой. Она улыбается ему, ее глаза светятся неподдельным счастьем, и Чону кажется, что она единственная в этой дурацкой новой жизни радуется его присутствию.       – Ким Чону, – отвечает он, потому что так, вроде бы, принято.       – Да, я уже знаю, учитель представил тебя минуту назад, – и ее улыбка такая яркая, располагающая, кажется самым лучшим событием за весь день.       Чону улыбается в ответ. И это не натянутая, вынужденная улыбка приличия. Он делает это искренне, потому что этой девочке ему хочется улыбнуться.       – Познакомился с одной девчонкой, – Чону вздрагивает, говоря о ней. Бумага в руках рвется с громкий треском, прерывая повисшую тишину. – Ее зовут Йерим.       – Почему-то мне кажется, что ты не очень рад этому знакомству, – подмечает психолог, и эта его проницательность бесит до скрежета в зубах.       – Она хорошая, – отвечает Чону, и спустя минуту молчания добавляет надломленным голосом: – А вот я не такой.       Сеанс заканчивается на пожеланиях Чону от психолога держать себя в руках, подавлять свои страхи, не прятаться за напускной злостью и попытаться подружиться с ребятами из школы. Чону пропускает это мимо ушей, потому что: во-первых, он не хочет дружить с бэкхёновской компанией, потому что они окончательно разрушат его, во-вторых, ему не хочется дружить с Йерим, потому что тогда он начнет разрушать её.       Парень покидает кабинет, идет вдоль длинного коридора, и думает, что ему совсем не хочется выходить за пределы приюта, так как там его ждет демон, желающий осквернить его еще по-детски наивную душу. Он знает, потому что Лукас сам сказал эти слова в ту самую ночь, когда они уходили из дома директора.       От этих воспоминаний по телу бегут мурашки, а сердце щемит от боли и разочарования в самом себе. Ему страшно, что теперь на его руках кровь, которую не отмыть с мылом. Она въелась в поры, засохла, покрылась корочкой и стала такой осязаемой, что Чону ощущал её каждое чёртово мгновение.       Он идет вперед, не осознавая, куда именно ведут его ноги. Просто отдается моменту, стараясь забыть о том пугающем случае недельной давности.       В себя он приходит только рядом с массивной дверью, над которой висит распятие Христа. В груди холодом разливается горечь отчаяния. Сейчас он жаждет войти внутрь маленькой приютской церквушки, хочет упасть на колени перед иконой Иисуса, чтобы молить о прощении и пощаде. Но теперь он не может. Слишком поздно, его грехи не смоются одними лишь словами раскаяния. Остается стоять перед дверью и жалеть себя.       – Почему не заходишь? – раздается голос позади.       Обернувшись, Чону ловит заинтересованный взгляд учителя Маттео, который стоит в этой своей знакомой рясе и улыбается. Он всегда улыбался Чону, даже когда тот был груб. Учитель оставался добродушным и жизнерадостным в любой ситуации. Он поддерживал добрыми словами утешения, и теперь этого не доставало.       – Вы же знаете, как я отношусь к церкви, – врет Чону. Потому что это куда проще, чем сказать болезненную, больше похожую на фантазию, правду.       – Ну да, – улыбка не сходит с губ мужчины, – как же я мог забыть? Как твои дела, Чону?       – Все хорошо, – очередная ложь. – А у вас?       – Было бы куда лучше, если бы не последние новости. Ну, ты наверняка слышал.       Чону знает, это о директоре. Психолог Ли уже рассказал об этом, и как же тяжело было разыграть удивление, но как легко оказалось передать скорбь. Потому что Чону действительно скорбел. Он жалел о том, что произошло. Потому что в ту ночь умер не только директор, но и погибла одна часть его души.       – Да, ужасные новости, – отвечает мальчик, переступая с ноги на ногу. – Мне пора, простите.       Чону уходит, не дожидаясь ответа. Он спешит скорее скрыться от учителя, потому что боится, что тот прочтет в его глазах все мысли, узнает страшную тайну и разозлится, осудит, никогда не простит. Чону не хочет, чтобы учитель Маттео разочаровывался в нем. Потому что он один из немногих, кто всегда хорошо относился к Чону.       Он вновь бежит по длинным коридорам. И на этот раз он знает, куда именно спешит. Ему хочется тепла, уюта и немножечко ласки. Чону хочет увидеть ту, которая всегда с заботой и теплотой относилась к мальчишке, иногда баловала и любила.       Забежав в столовую, он ищет глазами Мари, которая сейчас сидела за дальним столом, листая в руках книжку. Она видит его не сразу, но когда замечает, широко улыбается, раскрывая руки для объятий. Чону идет к ней, прижимается так сильно, как только может, и плачет, задыхается от слез и громких рыданий. Ему не хватало этого тепла чужих рук.       Пожилая повариха ни о чем не спрашивает, нежно похлопывает мальчишку по спине и шепчет слова поддержки.       – Все будет хорошо, дорогой, – говорит она, а Чону плачет лишь сильнее.       Потому что эти слова — ложь. Хорошо уже никогда не будет. Но это не важно, потому что именно эта ложь и была так необходима ему.       – Я ждала тебя, на самом деле, – говорит Мари, отстраняя Чону за плечи, когда тот успокаивается. Она смотрит ему в глаза и улыбается, так по-матерински, с нежностью и любовью. – Я хотела отдать тебе кое-что.       Женщина скрывается за дверью столовой, но вскоре вновь появляется, держа в руке тарелку с рисунком на каёмке. Она всегда давала ее только Чону, с самого детства и до последнего дня его пребывания в приюте. Это его тарелка, и Мари ждала его, чтобы отдать её мальчишке.       Он снова плачет, испытывая прилив благодарности, обнимает женщину и уходит, сказав напоследок: «Я еще вернусь».       У него нет сил оставаться там дольше, потому что сердце болит от обиды на себя. Он потерял так много, и в попытке обрести большее, ощутил только лишь пустоту.       В кабинете психолога он слукавил, соврал сам себе. Он знает, что значит слово "друг". У него были друзья, но он слишком сильно жалел себя, чтобы заметить их.       Выйдя, наконец, на улицу, Чону подставляет лицо легкой мороси. Это приводит в чувства; капли дождя смывают остатки слез, охлаждают покрасневшую кожу и плавно стекают вниз по щекам, смешиваясь с остатками соли.       Позади него остается закрытая дверь приюта. Впереди — распахнутые настеж ворота, за которыми стоит автомобиль Лукаса. Чону оглядывается, переводит взгляд с дверей на тарелку, сжатую в руке. Его воспоминания о прошлом будут храниться в этом рисунке кролика на каёмке тарелки. Только это и осталось от прошлого Чону. По крайней мере, он на это очень надеется.