Nigredo

      Время протекало чрезмерно медленно. Минутная стрелка настенных часов двигалась с преступной неторопливостью, отмеряя время не в шестидесяти секундах, как тому учили в детстве, а в десятках тысяч.       Урок длился слишком долго, Чону устал считать каждую пройденную секунду до звонка. Он начинал новый отсчет, как только доходил до трехсот шестидесяти. Почему-то отмерять по три минуты казалось удобнее, чем если бы приходилось останавливаться после каждой второй, или же досчитывать до пятой.       Учитель рассказывал своим монотонным голосом какие-то исторические факты, а Чону думал лишь о том, что все это настолько бессмысленно, настолько неважно, что хотелось закричать об этом вслух. Какая ему к черту разница, какая страна пошла войной на какое-то государство когда-то в прошлом, если в его настоящем идет война с самим собой?       Ему начали сниться сны. Он стоял один в комнате директора. Стоял там в полном одиночестве. Сжимал пальцами холодную сталь тяжелого пистолета. И улыбался. Чону улыбался во сне одной только мысли, что сейчас убьет человека. И это была его инициатива, не было никакого демона. Только он, его желание, холодное оружие и умоляющий о пощаде директор.       Первые несколько раз Чону казалось, что это Лукас проецирует эти мысли в его голову. Но демон был не причем, Чону выяснил аккуратными расспросами. Оказалось, что быть очень послушным иногда бывает полезно — демон готов ответить на один из множества вопросов. Чону научился быть хорошим мальчиком.       И когда Лукас честно признался, что ко снам не имеет отношения, так как во сне мозг Чону закрыт для вторжений, мальчишка нехотя признал, что, кажется, сходит с ума.       Чону не хотел признавать, что становится под стать демону. Было проще допустить мысль о своем сумасшествии, чем признать тот факт, что ему могло понравиться убивать человека. Потому что нет, ему не понравилось. Он точно был уверен, что не понравилось.       Но сны показывали иное. И Чону было бы проще усомниться в словах демона, признать, наконец, что он лжет, но это казалось слишком простым. Всё простое — эфемерное, лживое, напускное. Или же Чону попросту привык, что "просто" быть не может.       Его жизнь никогда не была простой. Так почему же сейчас он не может начать сходить с ума? Почему виноват обязательно демон? Потому что он априори плохой? Но что, если это не так?       «Когда-то Люцифер был ангелом, – внушал ему внутренний голос, – и он так же служил Богу, как и остальные. Он просто хотел иного существования, разве это плохо?»       «Но он противился воли Господа, – отвечает Чону сам себе, ведя внутренний диалог с тем другим "я", которое яростно отстаивало честь демона. – Он пал, потому что был плохим».       «А что плохого в своих собственных желаниях и убеждениях? Разве грешно думать о своём комфорте?»       «Желания не должны быть во вред остальным».       «А разве желание неподчинения чьим-то приказам — вред?»       Чону вздрогнул.       Громкий звонок оповестил, что урок окончен. Одноклассники поднялись со своих мест, в классе раздался гул голосов, и Чону пожалел, впервые за это утро, что время прошло так быстро. Он не успел придумать ответ своему внутреннему голосу. В этом споре он проиграл, оставив последнее слово за тем, кто брал верх над его сознанием.       Он в очередной раз проиграл схватку с самим собой.       – Как думаешь, перечить родителям — плохо?       Чону сидел на лавке, около школьного крыльца, и вертел в руках упаковку молока. Он не мог отделаться от мысли, что не может прийти к верному умозаключению после того внутреннего диалога. Несколько уроков подряд он накручивал себя, пытаясь понять, а как бы поступил сам, будь у него настоящая семья. Если бы родители заставляли его делать что-то во благо другим, что не навредило бы и ему самому, тогда он бы пошел у них на поводу, или же юношеский максимализм взял верх? Задать этот вопрос было некому, кроме одного человека, который не казался плохим.       Йерим была единственной, с кем можно было обсудить подобные вещи. У психолога Ли это бы вызвало лишние вопросы, Мари наверняка бы сказала, как важно слушать родителей, а учитель Маттео, как истинный священнослужитель, принялся бы цитировать библию. Из ровесников же были только Бэкхён с его компанией, и Йерим. К первым Чону подходить бы ни за что не стал, так как уже несколько недель старался их избегать, всякий раз скрываясь за углами, когда видел хоть кого-то на горизонте. А вот Йерим выглядела вполне способной помочь ему в этом.       За те несколько недель, что Чону учился в этой школе, он понял, что эта девчонка, пускай и выглядит как ангел, может проявить характер, когда то необходимо. И ему было важно понять, когда именно этот самый характер должен проявляться. Когда он может дать отпор кому-то? И кем может быть этот кто-то?       – Думаю, что иногда это нужно, – задумчиво ответила девочка. – Родители иногда забываются. Понимаешь, они могут начать считать тебя своей собственностью, потому что растят с самого детства. Это нормально, наверное, не знаю. И иногда, когда они слишком сильно чего-то хотят, с ними можно поспорить. Но с доводами, как в любом другом разговоре. Если отстаиваешь свои права — будь добр, поясни, где люди не правы.       – Понятнее не стало, – Чону поднял взгляд к небу, пытаясь там что-то рассмотреть.       – У тебя какие-то проблемы? – девушка вскинула обеспокоенный взгляд на одноклассника, изучая его лицо, будто, если долго смотреть, можно найти все ответы. – Твой опекун что-то заставляет тебя делать?       – Нет-нет, все в порядке, – губы Чону растянулись в улыбке. Ему стало приятно, что о нем кто-то беспокоится. – Просто мне стало интересно. Я никогда не видел родителей, и жил в приюте, а мой опекун не намного старше меня. Мне стало любопытно, как мои ровесники общаются со своими родителями.       – А, понятно, – девочка замолчала на минуту, но потом продолжила. – Понимаешь, мы все — подростки — совершенно неблагодарные. Мы спорим даже тогда, когда родители действительно правы. Каждый из нас хочет свободы. Поэтому иногда здравый смысл уступает место безрассудству. Неужто у тебя такого не было в приюте.       – Нет.       «Вранье! – кричит внутренний голос, воскрешая картинки прошлого. – Не ты ли доводил монахинь своим поведением?       «Замолчи».       «Разве не ты ругался с учителями, потому что они просили тебя просто вести себя спокойно?»       «Хватит, замолчи!»       «Неужели не хочешь признавать, что создан по подобию Люцифера? Ты такой же».       «Это не так!»       «В тебе больше демонического, нежели ангельского. Поэтому ты так рьяно оправдываешь демона, полностью доверяя его словам».       «Я не оправдываю! Это все ты?»       «Я? А кто же, по твоему, я?»       «Не знаю, просто уйди!»       «Я — часть тебя. И мы с тобой ведем монолог в нашей голове. Мы не сошли с ума. Ты не сошел с ума. Я не сошел с ума».       – Я не сошел с ума, – повторяет Чону тихо, почти одними губами, наконец осознавая, что та часть его, которая воспроизводит сны убийства — он сам. Он сам наслаждался все это время вкусом правосудия.       После уроков Йерим ушла, попрощавшись, и пожелав удачи, как делала всегда. Чону искренне улыбнулся ей, помахал ладонью и попросил обязательно написать ему, когда она закончит свои дополнительные занятия и пойдет домой. Девочка лучезарно улыбнулась на прощанье, и тепло, оставшееся после этой улыбки, грело его душу всю дорогу до дома. Чону думал о том, как здорово иметь кого-то, кто может поддержать одним лишь жестом, вселив надежду на что-то хорошее. Потому что раньше у него не было такого человека.       Психолог, Мари, учитель Маттео были лишь наставниками, теми, кто учил его правильным вещам и строгим правилам. Они поддерживали его словами, порой, не всегда действенными. И это чаще раздражало, нежели подбадривало.       И вот появилась Йерим. Девушка, которую не страшно назвать другом. Его первым, настоящим другом. Она говорила с ним на переменах, помогала на каждом уроке, веселила своими рассказами из детства, и вселяла веру в лучшее. С ней Чону легко забывал, что его жизнь на таймере, и каждая секунда зависит от настроения демона. Чону не думал о том, как правильно построить предложение так, чтобы глаза собеседника не стали ярко-алыми, не пытался забиться в угол, чтобы стать незаметным. Чону не строил из себя хорошего мальчика рядом с Йерим, и это больше походило на ту свободу, о которой он мечтал в приюте, нежели то, что ему дал Лукас.       Сейчас, возвращаясь домой, он думал лишь об одном: как не попасться на глаза демону, который уже наверняка знал о том, что Чону снова общался с одноклассницей. Демон ненавидел саму мысль, что у Чону могут быть друзья. Лукас с ненавистью и презрением отзывался о Йерим, которой, как говорил сам демон, за версте несло вонью от Чону после каждого его общения с ней.       Впервые демон заговорил об этом через неделю после учебы. Он сам приехал за Чону, тогда как сам мальчик уже был настроен идти домой с милой одноклассницей. Лукас появился на своей ярко блестящей на солнце машине у ворот школы, привлекая внимание учеников. Он специально посигналил несколько раз, дабы привлечь ещё больше внимания. За прошедшее время с демоном Чону понял, что тот обожает людское внимание, а ещё больше он любит, когда люди тянутся к нему, в его цепкие лапы, попадая на крючок демонского обаяния. В тот день Лукас знал о планах Чону, потому примчался, словно разъяренная фурия. В машине он молчал, и только около дома демон грозно прорычал уже въевшиеся намертво слова:       – Ты только мой.       Чону ненавидел демона всей душой. Той её частью, которая еще оставалась незапятнана. Той маленькой частью, которая все еще принадлежала ему самому.       В тот день Чону понял, насколько собственнически демон относился к мальчику. И именно в тот день Чону начал бояться Лукаса еще больше.       Чону остановился около дома, когда солнце уже подходило к закату. Он не хотел вновь возвращаться в то место, называемое домом, где его ждал гнетущий страх вперемешку с ненавистью. Он лелеял мысль о том, что через десять лет все закончится. Но в этом контексте десять лет казались ему невероятно долгим сроком, сродни вечности.       Опустошенный, уставший, Чону сел на лавочку у детской площадки. Желая потянуть время еще немного, он уверял себя, что хочет просто подышать свежим воздухом, потому что воздух в квартире ужасно спертый. Было проще придумать различные уловки, оправдания, нежели признаться так открыто, произнести вслух то, что он боится.       Наблюдая за закатом, он не сразу заметил, как к нему приближалась знакомая фигура. Фигура человека, которого он избегал. Погруженный в свои мысли, он забыл, что живет слишком близко с человеком, пугающим его ничуть не больше самого демона. И этот факт Чону не боялся признать. Не боялся, потому что знал, Бэкхён не прочтет его мысли.       – Давно не видели, малыш Чону, – дерзкий голос пробудил волну мурашек, заставляя волосы на затылке встать дыбом. – Учимся в одной школе, но видимся так редко. Интересно, и как так получается?       – Не знаю, сам удивлен. – Чону очень старался отвечать как можно более непринужденно, чтобы не вызывать подозрений и лишних вопросов.       – А я уже подумал, что ты прячешься от нас, – Бэкхён сел рядом, широко расставив ноги, – но если ты и сам удивляешься этому, то ладно, будем считать, что это странное стечение обстоятельств.       – Ага, вроде того.       Они оба замолчали. Чону настороженно, Бэкхён расслабленно. Парень вальяжно вытащил пачку сигарет из карманов джинсов, зубами доставая одну палочку из упаковки. Его жест выглядел обыденно, заученно, будто он делал это не один раз на дню. Через пару секунд тихо чиркнула зажигалка, создавая огонь, поджигающий кончик сигареты. В нос резко ударил запах тлеющего табака и никотина. Чону ненавидел этот запах. Прежде он никогда не встречал кого-то курящего, теперь же это был Бэкхён, и запах этот вызывал в нем раздражение и страх. Теперь для Чону запах сигарет являлся запахом опасности.       – Будешь? – Бэкхён протянул наполовину пустую пачку Чону, с ухмылкой глядя тому в глаза.       Чону лишь поморщился, покачал головой, и вновь повернул голову в сторону, разглядывая окрашенное в алый небо. Почти как глаза демона.       – Скажи-ка мне, малыш Чону, как живется человеку, который знает, что его жизнь больше не принадлежит ему самому?       Бэкхён сделал очередную затяжку, выпуская кольца дыма в воздух. Получалось красиво. Но эта красота была слишком обманчивой.       Чону встрепенулся от вопроса. Его будто ударило током от осознания заложенного смысла. Хотелось надеяться, что он сам себя накручивает.       – В каком смысле? – заикаясь, спросил он, уже не надеясь говорить уверенно.       – В прямом. – Бэкхён хрипло хохотнул, – Сперва ты жил в приюте, а теперь ты под присмотром своего опекуна. Каково это?       – А, ты про это, – мальчишка поежился от липкого холодка, пробежавшего по его коже. – Лукас не особо за мной приглядывает, поэтому…       Он не стал продолжать, потому что голос дрожал. Становилось ужасно не по себе от мысли, что он загнан в собственную ловушку. Простые вопросы пугают его, а простые ответы кажутся слишком наигранными и неправдоподобными.       – Ясненько, – Бэкхён снова затянулся сигаретным дымом. – А ты чего так напрягся? Расслабься, малыш Чону.       – Нет, все хорошо.       – Неужели ты думал, что я спрошу тебя о продаже собственной души? Не волнуйся, я не настолько бестактный.       Громкий смех Бэкхён эхом звучал в сознании Чону. Эта какофония звуков оказалась невыносимой, словно весь мир разом начал глумиться над ним. Словно каждый, кто присутствовал на этой улице, остановился, чтобы позлорадствовать, осудить и ужаснуться той глупости, которую Чону совершил. И все они были бы правы. Но Чону не хотел, чтобы кто-то узнал. Чону не хотел, чтобы его запятнанная душа вывернулась наизнанку, на всеобщее созерцание. И все из-за Бэкхёна, который как-то узнал.       Чону перестал чувствовать собственное тело. В нем не осталось сил сопротивляться этой темноте.       – Как ты узнал? – голос надломился, задрожал, и стал таким жалким.       – Важно не то, как я узнал. – Бэкхён сделал последнюю затяжку, выкидывая тлеющий бычок на асфальт. – Важно то, что я могу помочь тебе разорвать контракт.       Мир в одночасье рухнул под ноги. Но за поднятым столпом пыли виднелся тусклый, едва различимый свет.