Суд Магии. Орден Феникса

— И почему у меня сейчас существуют серьёзные опасения, что, если бы ситуация сложилась именно таким образом, то, как минимум, одного пациента я бы так и не дождалась в Больничном крыле? — вопросила у многострадального потолка мадам Помфри. — Здесь есть одна — как минимум! — личность, которой явно плевать на такое понятие, как здоровье учеников! А если учесть ещё мисс Грейнджер и мистера Уизли… АЛЬБУС ДАМБЛДОР, Я, КАК НИКТО, НАДЕЮСЬ, ЧТО ПОСЛЕ ЭТОГО СУДА ТЫ БОЛЕЕ НЕ БУДЕШЬ ЗАНИМАТЬ НИКАКИХ ОТВЕТСТВЕННЫХ ПОСТОВ! Если бы была возможность обернуть время вспять, я бы всячески противилась назначению тебя директором школы, даже если бы допустила тебя к преподаванию, как таковому! — Разве я был плохим преподавателем?! — Может, материал вы хорошо доносили до учеников, но когда вы брались за функции администратора, это не всегда приводило к желаемым последствиям, — сказал вдруг профессор Тофти. — Я тогда преподавал Защиту от Тёмных Искусств, и помню, как мы с Диппетом и профессором Флитвиком, едва занявшим пост декана Рэйвенкло, следили за Альбусом и исправляли его ошибки… Армандо мне говорил, что взял Альбуса в заместители в основном, чтобы иметь возможность за ним следить… — Минуточку, — Амелия посмотрела на старика. — Вы преподавали Защиту? Сколько времени? Год? — Нет, лет пятнадцать, пока не заболел Магическим Лишаем, из-за чего не мог более столь близко контактировать с подрастающим поколением… Это «проклятие» возникло за несколько лет до начала Тёмных времён… — Так его оригинал и наложил, — призрак явно хотел пояснить, но не смог. — Судя по всему, об этом будет речь впереди… — Продолжайте, Альбус, не тяните время, — жёстко сказала леди Лонгботтом. Глава 37 Утраченное пророчество Ноги Гарри ударились обо что-то твёрдое; колени его подкосились, и голова золотого чародея упала на пол с глухим металлическим стуком. Он огляделся и увидел, что портал перенёс его в кабинет Дамблдора. — Что и следовало доказать, — последовал дружный вердикт собравшихся в зале целителей. — Нам с Гарри после всего этого надо было о многом поговорить… — Альбус, а вам не приходило в голову, что даже очень важные разговоры вполне можно вести и в Больничном крыле? Тем более, это было не настолько срочно, поскольку вы ещё уделяли время министру, посулив ему полчаса, в течение которых Гарри вполне мог бы получить необходимую ему помощь? Он вместе с друзьями — надеюсь, их вы «отправили» ко мне! — встретился с целой оравой тёмных магов. Очень опасных тёмных магов! И, даже если поверить лорду Малфою на слово, что он не стал бы воевать с подростками, но лорд Нотт не отличался подобной церемонностью. Долохову и Малсиберу, насколько мне известно, было плевать, кого мучить, ребёнка или старика, мужчину или женщину! А Лестрейнджи?! А попытка самого Тёмного Лорда вселиться в сознание Гарри… Это даже для взрослого мага не могло пройти бесследно! Я уже молчу о том, что у мальчика на глазах погиб близкий и родной ему человек… — Но мне надо было многое объяснить… — Раз уж вы сочли возможным оставить мастера Поттера дожидаться вас в кабинете, то он вполне мог бы дождаться и в Больничном крыле! — жёстко сказала Амелия Боунс, которая призвала к себе два внушительных тома и пыталась там что-то обнаружить. — Кажется, даже у маглов был закон, который привёл бы вас в тюрьму на несколько лет только за это! Похоже, за время отсутствия директора вся обстановка кабинета вернула себе первоначальный вид. Хрупкие серебряные приборы снова очутились на столиках с веретенообразными ножками — они деловито жужжали и попыхивали. Портреты прежних директоров и директрис дремали на стенах, прислонившись головой кто к спинке кресла, а кто к боковой части рамы. Гарри выглянул в окно. Над горизонтом забрезжила светло-зелёная полоска — близился рассвет. Неподвижность и тишина, лишь изредка нарушаемая сопением или случайным всхрапом какого-нибудь спящего портрета, были для него невыносимы. Если бы вещи вокруг отражали его внутреннее состояние, все картины кричали бы от боли. Тяжело дыша и стараясь ни о чём не думать, он прошёлся по тихому, прекрасному кабинету. Но мысли сами лезли в голову… от них не было спасения… Это из-за него погиб Сириус — в его гибели был виноват только он, Гарри. Если бы он не оказался таким глупцом и не клюнул на приманку Волдеморта, если бы он не был так убеждён, что его сон правдив, если бы он прислушался к словам Гермионы и допустил хоть на мгновение, что Волдеморт и впрямь решил сыграть на его привычке изображать из себя героя… Это было невыносимо, он не мог думать об этом, не мог терпеть эту муку… Внутри него словно разверзлась страшная зияющая бездна, в которую он не хотел заглядывать, чёрная дыра там, где раньше был Сириус и куда он потом канул; Гарри не хотел оставаться наедине с этой жуткой молчаливой пустотой, он не мог этого вынести… — И он остался совсем один… — Ему и надо было побыть одному, чтобы придти в себя после всего, что случилось… К тому же, он был не совсем один… — Да, в окружении портретов, которые при всём желании не смогли бы оказать нужную поддержку… …Чувство вины заворочалось в груди у Гарри, словно чудовищный, увесистый паразит. Гарри не мог этого вынести, он больше не мог оставаться собой… он никогда ещё так остро не ощущал себя запертым внутри собственной головы и тела, никогда так сильно не хотел стать кем-нибудь другим, кем угодно… В пустом камине вспыхнуло изумрудное пламя, и Гарри отскочил от дверей, глядя на вращающуюся в огне человеческую фигуру. Пока Дамблдор выбирался из камина, все остальные маги и волшебницы, изображённые на портретах, тоже очнулись ото сна. Послышались приветственные восклицания. — Благодарю, — мягко сказал Дамблдор. Не глядя на Гарри, он прошёл к двери и, вынув из внутреннего кармана мантии крохотное, обезображенное, лишённое перьев птичье тельце, бережно опустил его на подносик с мягкой золой под золотым насестом, на котором обычно сидел взрослый Фоукс. — Ну, Гарри, — сказал он наконец, отворачиваясь от птенца феникса, — ты будешь рад услышать, что ночные события не нанесли серьёзного ущерба здоровью твоих товарищей и все они скоро поправятся. — Очень надеюсь, — вздохнул Невыразимец. — Относительно мистера Уизли в данной ситуации я бы поволновался… — Я понимаю, что ты чувствуешь, Гарри, — очень тихо произнёс Дамблдор. — Если бы вы понимали, что происходит с мальчиком, то отправили бы его порталом не к себе, а ко мне, так что… — Нет, не понимаете, — сказал Гарри неожиданно громким и сильным голосом. В нём взметнулась безудержная ярость — Дамблдор ничего не понимал в его чувствах! — Видите, Дамблдор? — насмешливо спросил Финеас Найджелус. — Никогда не пытайтесь понять учеников. Они этого не потерпят. Они предпочитают быть несчастными и непонятыми, упиваться жалостью к себе, валяться в собственном… — Довольно, Финеас, — прервал его Дамблдор. Гарри повернулся спиной к Дамблдору и упрямо уставился в окно. Вдалеке белел школьный стадион. Однажды Сириус появился там в облике лохматого чёрного пса, чтобы посмотреть на игру Гарри… Наверное, ему хотелось увидеть, так ли хорош Гарри, как хорош был в своё время Джеймс… Гарри его об этом не спрашивал… — Не надо стыдиться своих чувств, Гарри, — снова послышался голос Дамблдора. — Наоборот… в том, что ты способен ощущать такую боль, заключена твоя величайшая сила. Гарри чувствовал, как ярость жжёт его изнутри, пылая в ужасной пустоте, наполняя его желанием покарать Дамблдора за это спокойствие и эти ненужные слова. — Ах, вот как — моя величайшая сила? — Голос у Гарри дрожал, а сам он не отрываясь смотрел на школьный стадион, уже не видя его. — Да вам-то… вы-то откуда знаете… — Чего же я не знаю? — невозмутимо спросил Дамблдор. Это было уже чересчур. Гарри обернулся, дрожа от ярости. — Давайте не будем обсуждать, что я чувствую, договорились? — Гарри, твои страдания доказывают, что ты остаёшься человеком! Боль — удел человеческий… — ТОГДА — Я — НЕ — ХОЧУ — БЫТЬ — ЧЕЛОВЕКОМ! — взревел Гарри и, схватив с ближайшего высокого столика хрупкий серебряный прибор, швырнул его через всю комнату — он ударился о стену и разлетелся на сотни крошечных кусочков. Несколько портретов вскрикнули то ли от гнева, то ли от испуга, а портрет Армандо Диппета обронил: «Ну и ну!» — Плевал я на вас! — закричал Гарри, хватая луноскоп и отправляя его в камин. — Я больше не могу, довольно, выпустите меня отсюда, надоело, мне теперь всё равно… Следующим ему под руку подвернулся столик, на котором минуту назад стоял серебряный прибор. Грянувшись об пол, он развалился, и его длинные ножки покатились в разные стороны. — Это пройдёт, — сказал Дамблдор. Он не шелохнулся и не сделал ни малейшей попытки удержать Гарри от разгромления кабинета. Лицо у него было спокойное, чуть ли не отрешённое. — Да и сейчас тебе не всё равно — настолько не всё равно, что ты готов умереть, лишь бы перестать мучиться… — НЕПРАВДА! — завопил Гарри так громко, что чуть не сорвал горло. Секунду-другую он боролся с собой: ему хотелось кинуться на Дамблдора и разбить его тоже, лишь бы не видеть больше этого спокойного старого лица, — встряхнуть его, сделать ему больно, чтобы он ощутил хотя бы малую толику того ужаса, который переполнял всё его существо… — Нет, правда, — сказал Дамблдор ещё спокойнее. — Ты потерял мать, отца, а теперь ещё и того, для кого был почти что родным сыном. Конечно, тебе не всё равно. — Откуда вам знать, что я чувствую! — закричал Гарри. — Вы… стоите тут… И вы ещё… — Боюсь, Альбус, вам после этого пришлось бы восстанавливать, как минимум, треть своего кабинета, — хмыкнул Кингсли. — Ты ещё скажи, что тебе этого жаль! — отозвался Скримджер. — По-моему, Дамблдор получает по заслугам. Лично я на месте Гарри просто бороду бы вырвал старому интригану! — Неужели у вас поднялась бы рука на старика, Руфус?! — обиженно спросил чтец, невольно потирая то место, где относительно недавно красовалась означенная борода. — В состоянии аффекта — вполне. И, думаю, я сейчас озвучил то, о чём многие из собравшихся думают, но молчат. Но слов не хватало, и даже если бы он перевернул вверх дном весь кабинет, это не принесло бы ему облегчения; он хотел убежать отсюда — бежать и бежать не оглядываясь, спрятаться где-нибудь, чтобы не видеть этих ясных голубых глаз, этого ненавистного, спокойного лица в обрамлении серебристых волос. Он бросился к двери, снова схватил ручку и неистово затряс её. Но дверь не желала открываться. Гарри снова обернулся к Дамблдору. — Выпустите меня, — сказал он. Его била крупная дрожь. — Нет, — просто ответил Дамблдор. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. — Выпустите меня, — снова повторил Гарри. — Нет. — Если вы не… если вы будете держать меня здесь… если не выпустите… — Я отнюдь не против того, чтобы ты и дальше уничтожал мои вещи, — безмятежно сказал Дамблдор. — Пожалуй, их у меня слишком много. Не сводя с Гарри взгляда, он обогнул стол и уселся в кресло. — Выпустите меня. — Теперь голос Гарри звучал холодно и почти так же спокойно, как у Дамблдора. — Не раньше, чем ты меня выслушаешь. — По-вашему… думаете, я хочу… по-вашему, мне есть какое-то… ДА МНЕ ПЛЕВАТЬ, ЧТО ВЫ СКАЖЕТЕ! — закричал Гарри. — Я ничего не хочу слушать! — Придётся, — твёрдо сказал Дамблдор. — Потому что ты и вполовину не так сердит на меня, как следовало бы. Если ты и впрямь на меня набросишься — а я чувствую, что ты уже недалёк от этого, — мне хотелось бы сознавать, что я заслужил это в полной мере. — Рада, что вы, оказывается, в состоянии это понимать, — сказала Августа, с сожалением взбалтывая в стаканчике остатки очередного Успокаивающего — подобных зелий к этому времени было изобретено уже около десятка. — О чём это вы го… — В смерти Сириуса виноват я, — раздельно произнёс Дамблдор. — Вернее, главным образом я — не стоит проявлять излишнее высокомерие и брать на себя всю ответственность целиком. Сириус был умным, отважным и энергичным человеком, а такие люди редко соглашаются сидеть дома, в тёплом местечке, когда другим угрожает опасность. Тем не менее я хочу заявить тебе со всей ответственностью, что в твоём вчерашнем путешествии в Отдел тайн не было ни малейшей нужды. Если бы я был откровенен с тобой, Гарри — к сожалению, мне не хватило на это смелости, — ты уже давным-давно знал бы, что Волдеморт может попытаться заманить тебя в Отдел тайн, и не попался бы вчера на его удочку. Тогда и Сириусу не пришлось бы отправляться туда за тобой. Вина за это лежит на мне, и только на мне. — Интересно, к чему ещё могли привести эти ваши недомолвки и интриги? — покачала головой несостоявшаяся жертва, разворошив волосы крестника. — А в тот день… И впоследствии… Мне очень нравится, как ты летаешь, решительно, это у вас в крови. — Интересно… Тут шла речь о пророчестве… Оно существовало только в том шаре? — спросил Невилл. — Хотелось бы всё же узнать, из-за чего возник весь этот сыр-бор! — Обещаю, если это не будет озвучено на Суде, я дам вам возможность ознакомиться с данным пророчеством, — сказал Невыразимец. — И не горюйте — поскольку данных событий не происходило в действительности, все пророчества пребывают в целости и сохранности. — …Я должен с тобой объясниться, Гарри, — сказал Дамблдор. — Мои ошибки — ошибки старого человека. Ибо теперь я вижу: всё, что я сделал и чего не сделал по отношению к тебе, несёт на себе явную печать недостатков, связанных с возрастом. Молодым не понять, как думают и чувствуют старики. Но старики виноваты, если они забывают, что значит быть молодым… а я в последнее время, похоже, стал это забывать… Вставало солнце; его ослепительный оранжевый краешек уже появился над горами, и небо над ним было светлым и бесцветным. Солнечные лучи упали на Дамблдора — на его серебряные брови и бороду, на глубокие морщины, избороздившие его лицо. — Пятнадцать лет назад, — промолвил Дамблдор, — впервые увидев шрам на твоём лбу, я догадался, что он может значить. Я увидел в этом шраме знак глубинной связи между тобой и Волдемортом. — Вы уже говорили мне об этом, профессор, — прервал его Гарри. Он понимал, что ведёт себя грубо, но ему было всё равно. Теперь его вообще мало что волновало. — Да, — виновато согласился Дамблдор. — Это, конечно, так, но, видишь ли… мне необходимо начать с твоего шрама. Ибо вскоре после того, как ты снова вернулся в волшебный мир, стало ясно, что я был прав и шрам предупреждает тебя о близости Волдеморта, или о том, что его обуревает какое-то сильное чувство. — Знаю, — устало сказал Гарри. — И эта твоя способность — ощущать присутствие Волдеморта, даже если он скрывается под чужой личиной, и знать, что он чувствует в минуты сильнейших переживаний, — становилась всё более и более явной по мере того, как Волдеморт набирал силы, вернувшись в своё собственное тело. Гарри даже не дал себе труда кивнуть — всё это он знал и так. — С течением времени, — продолжал Дамблдор, — я начал опасаться, что Волдеморт узнает о существовании этой связи между вами. И действительно — настала минута, когда ты так глубоко проник в его сознание и мысли, что он почувствовал твоё присутствие. Я имею в виду ту ночь, когда ты стал свидетелем нападения на мистера Уизли. — Да, Снейп говорил мне, — пробормотал Гарри. — Профессор Снейп, Гарри, — спокойно поправил его Дамблдор. — Но разве ты не задавался вопросом, почему это объяснил тебе не я? Почему не я взялся учить тебя окклюменции? Почему я много месяцев избегал твоего взгляда? — Да, Альбус? Почему вы не подыскали для мальчика НЕЙТРАЛЬНОГО преподавателя, не имеющего даже надуманных оснований относиться к ученику со столь явным предубеждением? — спросил преподаватель Оклюменции. Гарри поднял глаза. Дамблдор смотрел на него печально и устало. — Да, — тихо признался Гарри. — Да, меня это удивляло. — Видишь ли… я боялся, что недалёк тот час, когда Волдеморт попытается силой проникнуть в твоё сознание, чтобы управлять твоими мыслями, и мне не хотелось лишний раз подталкивать его к этому. Я был уверен: если он поймёт, что нас связывает — или когда-либо связывало нечто большее, чем обычные отношения между учителем и учеником, он обязательно захочет использовать тебя, чтобы шпионить за мной. Я боялся, что он овладеет тобой, подчинит тебя себе. Думаю, я был прав, считая, что Волдеморт попробует использовать тебя таким образом. В тех редких случаях, когда между нами возникал зрительный контакт, я замечал в глубине твоих глаз его призрачную тень… Гарри вспомнил чувство, охватывавшее его в те мгновения, когда их взгляды встречались: словно дремлющая в нём змея поднимала голову, готовясь к броску. — Как показала сегодняшняя ночь, Волдеморт хотел овладеть тобой не ради того, чтобы погубить меня; он хотел погубить тебя. Он внедрился в твоё сознание на короткое время, рассчитывая, что я пожертвую тобой в надежде убить его. Как видишь, сохраняя дистанцию между нами, я пытался защитить тебя, Гарри. Ошибка старого человека… Он глубоко вздохнул. Его слова почти не задевали Гарри — месяц-другой назад он выслушал бы их с огромным интересом, но теперь всё это не имело смысла по сравнению с зияющей пустотой, образовавшейся в его душе после утраты Сириуса, — всё это уже ничего не значило… — Сириус сообщил мне, что в ту самую ночь, когда пострадал Артур Уизли, ты почувствовал, как в тебе пробуждается Волдеморт. Я сразу понял, что мои худшие страхи оправдываются: Волдеморт догадался, что тебя можно использовать. Чтобы обезопасить твоё сознание от вторжений Волдеморта, я организовал уроки окклюменции у профессора Снейпа. — Вы значительно лучше защитили бы Гарри, если бы не стали организовывать эти уроки вообще, — сказала Августа. — Извините, Северус, но, полагаю, что вы со мной согласны… — Целиком и полностью. Описанная в книге «политика» привела бы только к ослаблению естественной защиты рассудка мастера Поттера. Он сделал паузу. Гарри, не отрываясь, смотрел на полированную поверхность директорского стола. По ней медленно ползла граница солнечного света — вот ярко вспыхнула в его лучах серебряная чернильница с красивым алым пером… Гарри знал, что портреты вокруг не спят и внимательно слушают Дамблдора: порой до него доносились шорох мантии или чьё-нибудь тихое покашливание. Финеаса Найджелуса всё ещё не было на месте… — Профессор Снейп обнаружил, — возобновил свой рассказ Дамблдор, — что тебе уже не первый месяц снится некая дверь в Отделе тайн. Разумеется, желание услышать касающееся его пророчество преследовало Волдеморта с тех самых пор, как он вернул себе тело. Когда он представлял себе эту дверь, она возникала и в твоих снах, хотя ты и не понимал смысла происходящего. А потом ты увидел Руквуда, который до своего ареста работал в Отделе тайн; он сказал Волдеморту то, о чём мы знали с самого начала, — что пророчества в Министерстве магии надёжно защищены. Взять их с полки и не сойти при этом с ума могут только те, к кому они имеют прямое отношение. Таким образом, Волдеморт должен был либо сам явиться в Министерство магии, рискуя наконец выдать себя, либо заставить тебя взять пророчество для него. Поэтому умение защищаться с помощью окклюменции стало тебе ещё более необходимо. — Но я так ничему и не научился, — пробормотал Гарри. Он сказал это вслух, надеясь хоть немного ослабить гнетущее чувство вины: наверное, признание могло бы облегчить его тяжкое бремя. — Я не тренировался, мне было всё равно — я мог бы избавиться от своих снов, Гермиона всё время твердила мне, как это важно, и если бы я её послушался, то никогда не увидел бы, куда надо идти, и тогда Сириус… тогда Сириус… — Хорошо, что вы способны понимать свои ошибки, пусть даже после того, как они были допущены, — сказала МакГонагалл. Что-то творилось в душе у Гарри — он чувствовал, что должен оправдаться, объяснить… — Я хотел проверить, правда ли он схватил Сириуса, — я залез в кабинет Амбридж, поговорил через камин с Кричером, и он сказал, что Сириуса нет в доме, что он ушёл! — Кричер солгал, — спокойно объяснил Дамблдор. — Ты не его хозяин, и за эту ложь ему даже не надо было себя наказывать. Кричер хотел, чтобы ты отправился в Министерство магии. — Так он… он нарочно послал меня туда? — Да. Боюсь, что Кричер уже много месяцев служил не только своему законному хозяину. — Как это? — озадаченно спросил Гарри. — Ведь он ни разу за много лет не покидал площади Гриммо! — Кричер использовал свой шанс накануне Рождества, — пояснил Дамблдор. — Помнишь, как Сириус крикнул ему «вон»? Он поймал Сириуса на слове и воспринял это как приказ покинуть дом. И отправился к единственному члену семьи Блэков, который ещё внушал ему уважение, — а именно к кузине Блэка Нарциссе, сестре Беллатрисы и жене Люциуса Малфоя… — Откуда вы всё это знаете? — спросил Гарри. Сердце его забилось очень быстро. Голова закружилась. Он вспомнил, как удивлялся странному отсутствию Кричера в рождественские праздники, вспомнил, как эльф снова нашёлся на чердаке… — Кричер сам рассказал мне об этом вчера вечером, — ответил Дамблдор. — Услышав твоё загадочное предостережение, профессор Снейп догадался, что во время обморока ты видел Сириуса в плену в Отделе тайн. Как и ты, он немедленно попытался войти с Сириусом в контакт — между прочим, у членов Ордена Феникса есть более надёжные средства сообщения, чем камин в кабинете Долорес Амбридж… Профессор Снейп обнаружил, что Сириус, целый и невредимый, находится на площади Гриммо. Однако после того, как ты не вернулся из Запретного леса, куда вы пошли вместе с Амбридж, профессор Снейп забеспокоился. Ему стало ясно, что ты по-прежнему считаешь Сириуса пленником Волдеморта, и он сразу же оповестил об этом нескольких членов Ордена. — Дамблдор подавил тяжёлый вздох и продолжал: — Когда он вышел на связь, в нашей штаб-квартире были Аластор Моуди, Нимфадора Тонкс, Кингсли Шеклболт и Римус Люпин. Все они тотчас изъявили желание лететь к тебе на помощь. Профессор Снейп настоял на том, чтобы Сириус остался в штабе, — моего появления там ждали с минуты на минуту, и кто-нибудь должен был сообщить мне о последних событиях. Сам же профессор Снейп тем временем собирался поискать тебя в Запретном лесу. Но Сириус не мог бросить тебя в беде. Он велел Кричеру рассказать мне о происшедшем, а сам покинул дом вслед за остальными членами Ордена. Вскоре после этого на площади Гриммо появился я, и эльф, смеясь до колик, поведал мне, куда отправился Сириус. — Значит, он смеялся? — глухо спросил Гарри. — Да, смеялся, — подтвердил Дамблдор. — Дело в том, что Кричер не мог выдать все наши секреты. Он не входит в число Хранителей Тайны Ордена, и Малфои не узнали от него ни точного адреса нашего штаба, ни наших планов на будущее — разглашать всё это ему запрещено. Как любой эльф-домовик, он связан со своим хозяином волшебными узами и не может нарушить его прямой приказ. Однако он всё же сообщил Нарциссе сведения, весьма ценные для Волдеморта, — Сириус не запретил ему говорить об этих вещах, потому что считал их слишком уж очевидными. — Что вы имеете в виду? — спросил Гарри. — Например, то, что у Сириуса не было никого на свете дороже тебя, — спокойно ответил Дамблдор. — А ещё — что Сириус стал для тебя кем-то вроде отца и брата в одном лице. Конечно, Волдеморт уже знал, что Сириус состоит в Ордене и что тебе известно, где он находится, но информация, полученная от Кричера, помогла ему понять, что ради спасения Сириуса Блэка ты готов пойти на любой риск и преодолеть любые трудности. — Вот ведь… — у Сириуса на голове зашевелились волосы и было похоже на то, что, хотя он является уже вполне взрослым магом, с ним в любой момент может приключиться стихийный выброс. Регулус бросился к брату и схватил его за руку, с другой стороны в него вцепился крестник. — Тебе говорили о том, что ты не должен относиться к старику таким образом, — сказал Кингсли. — Безусловно, Кричер безумен… Он не воспринимал тебя, в качестве полноценного Главы Рода, но ты ведь и не предпринял ничего для того, чтобы стать таковым! Если бы ТЫ не горячился… был осмотрительнее в словах, тебя бы на них не поймали и домовик не искал бы для себя лучшего хозяина. — …А Гермиона… — прошептал Гарри, и его холодные руки, лежащие на коленях, сами собой сжались в кулаки, — Гермиона ещё уговаривала нас быть с ним поласковее… — Она была совершенно права, Гарри, — сказал Дамблдор. — Когда мы сделали дом номер двенадцать на площади Гриммо своим штабом, я предупреждал Сириуса, что к Кричеру следует относиться с мягкостью и уважением. Кроме того, я сказал ему, что Кричер может быть для нас опасен. Не думаю, что Сириус принял мои слова всерьёз: он никогда не считал Кричера существом, чьи переживания могут быть столь же глубокими, как человеческие… — Совершенно понапрасну, — сказал Амос Диггори. — В истории существует немало случаев, когда домовики жестоко мстили за такое своим хозяевам… Лорд Блэк, как Кричер сейчас? Вместо ответа Регулус вызвал домовика и тот предстал перед публикой в новой, чистой наволочке, как показалось тем, кто видел его раньше — куда моложе, чем в тот день, когда Гарри привезли в Штаб. Кричер почтительно поклонился не только непосредственно Лорду, но и его старшему брату, после чего удалился. — А как насчёт Снейпа? — выпалил Гарри. — О нём вы почему-то молчите! Когда я сказал ему, что Волдеморт схватил Сириуса, он только ухмыльнулся с издёвочкой, как обычно… — Ты же знаешь, Гарри: Снейп вынужден был притвориться перед Долорес Амбридж, что не принимает твоих слов всерьёз, — твёрдо сказал Дамблдор. — О чём вы вполне могли бы догадаться и сами, — сказал Снейп. — Вас, впрочем, извиняет, что вы беспокоились о крёстном… Но это вовсе не означает, что необходимо отключать здравый ум.  — …Снейп перестал давать мне уроки окклюменции! — огрызнулся Гарри. — Он вышвырнул меня из своего кабинета! — Но, полагаю, в данной ситуации я сам поступил бы точно так же, — вздохнул Гарри. — Пожалуй, я бы не удержался от того, чтобы проклясть наглеца… Интересно, существует ли зелье от чрезмерного любопытства? — Мне это известно, — веско сказал Дамблдор. — Ещё раз повторю: я жалею, что не взялся обучать тебя сам, хотя в ту пору я был уверен, что нет ничего опаснее, чем открывать твоё сознание Волдеморту в моём присутствии… — Из-за Снейпа всё стало только хуже, после его уроков мой шрам всегда болел сильнее… — Гарри вспомнил, что говорил ему Рон, и слова полились из него безудержным потоком: — Почём вы знаете, что он не пытался помочь Волдеморту, облегчить ему доступ в моё… — Я доверяю Северусу Снейпу, — просто сказал Дамблдор. — Но я забыл — вот тебе ещё одна ошибка старого человека, — что бывают раны, которые не способно залечить даже время: уж слишком они глубоки. Я думал, что профессор Снейп сумеет преодолеть свою ненависть к твоему отцу… но я ошибся. — Думаю, мы уже решили большую часть наших проблем, — сказал Джеймс, глядя на Северуса. Тот кивнул. — Согласен, всё произошло из-за того, что мы с Сириусом в своё время повели себя, как последние идиоты, плюс моя ревность к Лили, которая мне понравилась ещё на первом курсе, но общалась не со мной, а с тем, кого мы считали полным ничтожеством… — Но это вас не трогает, да? — выкрикнул Гарри, игнорируя осуждающие гримасы и неодобрительное бормотание портретов на стенах. — Значит, Снейпу можно ненавидеть моего отца, а Сириусу Кричера — нельзя? — Сириус не ненавидел Кричера. Он считал его слугой, не достойным ни интереса, ни особенного внимания. Равнодушие и пренебрежение часто приносят гораздо больше вреда, чем открытая неприязнь… фонтан, который мы сегодня разрушили, говорил неправду. Мы, волшебники, слишком долго унижали и оскорбляли своих собратьев, а теперь пожинаем плоды… — ПО-ВАШЕМУ, СИРИУС ПОЛУЧИЛ ПО ЗАСЛУГАМ, ДА? — завопил Гарри. — Я этого не говорил, и этого ты от меня никогда не услышишь, — невозмутимо возразил Дамблдор. — Сириус не был жесток — к эльфам вообще он относился вполне дружелюбно. А вот Кричера не любил, потому что Кричер был живым напоминанием о доме, который Сириус ненавидел всей душой. — Да, ненавидел! — Голос у Гарри сорвался. Он повернулся спиной к Дамблдору и пошёл сам не зная куда. Теперь комнату уже заливал яркий солнечный свет; глаза всех портретов были устремлены на Гарри, а он шагал, ничего не видя, не сознавая, что делает. — Вы держали его взаперти в доме, который он ненавидел, — вот почему вчера он не смог там остаться… — Я пытался спасти Сириусу жизнь, — тихо ответил Дамблдор. — Людям не нравится, когда их запирают! — свирепо бросил Гарри, оборачиваясь к нему — Вы и со мной поступили так же — помните, прошлым летом? Дамблдор опустил веки и закрыл лицо длиннопалыми руками. Но даже этот необычный жест, говорящий то ли о грусти, то ли о бесконечной усталости, то ли ещё о чём-то неведомом, не смягчил Гарри. Наоборот, его ещё больше взбесило то, что Дамблдор проявляет признаки слабости. Он не имел права быть слабым, когда Гарри хотелось рвать и метать, осыпая его упрёками. — А сейчас вы тоже испытываете чувство стыда, Альбус? — спросил Флитвик. Дамблдор не ответил, не отрывая взгляда от книги. Через несколько секунд Дамблдор отнял от лица руки и посмотрел на Гарри сквозь свои очки-половинки. — Пожалуйста, сядь, Гарри, — произнёс он. — Пришло время сказать тебе то, что я должен был сказать пять лет назад. Сейчас ты узнаешь всё. Я прошу у тебя только одного — немного терпения. Когда я закончу, буйствуй на здоровье… я не стану тебя останавливать, делай, что хочешь. Некоторое время Гарри ещё сверлил его взглядом, затем опять уселся на стул напротив Дамблдора и приготовился слушать. Дамблдор поглядел в окно на залитые солнцем луга, потом снова на Гарри и начал: — Пять лет назад ты, Гарри, прибыл в Хогвартс живым и здоровым, как я надеялся и рассчитывал. Впрочем… не совсем здоровым. Ты перенёс много страданий. Я знал, что так будет, когда оставлял тебя на пороге дома твоих дяди и тёти. Знал, что обрекаю тебя на десять трудных, мучительных лет. — Знали — и сделали это, — сказал Джеймс. — Хотелось бы мне, чтобы вы сами изведали то, чего натерпелся ИЗ-ЗА ВАС наш сын! Он помедлил. Гарри молчал. — Ты можешь спросить — и у тебя есть на то причины, — почему я так поступил. Почему было не отдать тебя на усыновление в какую-нибудь семью волшебников? Многие согласились бы на это с радостью и почли бы за счастье и большую честь воспитать тебя как сына. Мой ответ таков: в первую очередь я хотел сохранить тебе жизнь. Пожалуй, я один знал, какая огромная опасность тебе угрожает. Волдеморт был побеждён несколько часов назад, но его сторонники — а многие из них почти так же ужасны, как их предводитель, — всё ещё оставались на свободе, свирепые, отчаянные и безжалостные. Вдобавок, принимая решение, я должен был учесть перспективы на будущее. Верил ли я в то, что Волдеморт исчез навсегда? Нет; я не знал, десять, двадцать или пятьдесят лет пройдёт до его возвращения, но был уверен, что рано или поздно он вернётся, а ещё, зная его как никто, был уверен, что он не успокоится, пока не убьёт тебя. Я знал, что познания Волдеморта в области чёрной магии более обширны, чем у любого другого из ныне живущих волшебников. Знал, что даже мои самые сложные и мощные защитные чары вряд ли уберегут тебя, если он вернёт себе всю былую силу. Но мне была ведома и слабость Волдеморта. И я принял решение: тебя защитит древняя магия, о которой он знает, которую презирает и которую всегда прежде недооценивал — себе на горе. Я имею в виду, конечно, то, что твоя мать пожертвовала собой ради твоего спасения. Она дала тебе такую надёжную защиту, какой он и представить себе не мог, и она по сей день тебя оберегает. Таким образом, я решил положиться на материнскую кровь. И я отнёс тебя к её сестре, поскольку других родственников у неё не осталось. — Учитывая, что мы не родные. Учитывая, что наши приёмные родители до сих пор живы, учитывая, что у Петуньи есть тётка, которая также могла бы воспитать ребёнка… — Лили покачала головой. — Она меня не любит, — тут же вставил Гарри. — Ей наплевать… — Но она приняла тебя, — прервал его Дамблдор. — Да, неохотно; да, скрепя сердце, с горечью и даже гневом, но приняла — и таким образом закрепила наложенные мною чары. Благодаря жертве твоей матери кровные узы сделались самой могучей защитой, какую я мог тебе дать. — Я всё-таки не… — Пока ты называешь своим домом тот, где обитают кровные родственники твоей матери, Волдеморт не причинит тебе вреда — он не может даже пальцем тебя тронуть. Он пролил её кровь, но она по-прежнему живёт в тебе и в её сестре. Её кровь стала твоей хранительницей. Пускай ты возвращаешься туда только раз в году, но покуда ты ещё можешь называть это место домом, покуда ты принадлежишь ему, Волдеморт ничего тебе не сделает. Твоя тётя знает об этом. Я всё объяснил в письме, которое оставил у неё на крыльце рядом с тобой. Она знает, что, взяв тебя под свою крышу, сохраняла тебе жизнь на протяжении последних пятнадцати лет. — Вот только здесь уже говорилось о том, что Гарри не считал этот дом родным, — сказала леди Малфой. — У меня сложилось впечатление, что мастер Поттер относится к этому дому немногим лучше, чем Сириус — к родовому особняку. — …Однако у моего замечательного плана был один недостаток, — продолжал Дамблдор. — Недостаток вполне очевидный — и уже тогда я понимал, что из-за него всё может пойти насмарку. Тем не менее, сознавая, как важно, чтобы мой план увенчался успехом, я сказал себе, что не позволю этому недостатку его погубить. Я один мог предотвратить крах — следовательно, я один должен был проявить силу. И это стало моим первым испытанием, когда ты лежал в больничном крыле, ослабевший после схватки с Волдемортом. — Я не понимаю, о чём вы говорите, — сказал Гарри. — Помнишь, как ты спросил меня, почему Волдеморт пытался убить тебя, когда ты был ещё ребёнком? Гарри кивнул. — Как, по-твоему, следовало мне тогда ответить? Гарри взглянул в его голубые глаза и промолчал, но его сердце снова пустилось вскачь. — Ты до сих пор не видишь недостатка в моём плане? Нет… наверное, нет. Что ж… Как тебе известно, тогда я решил не отвечать. Одиннадцать лет, сказал себе я, — это слишком рано для такой откровенности. У меня раньше и в мыслях не было раскрыть секрет, когда тебе будет всего одиннадцать. Я боялся, что бремя этого знания станет для тебя невыносимым. Но ещё в ту пору мне следовало заметить кое-какие опасные симптомы. Я должен был спросить себя, почему меня так мало встревожило то, что ты уже задал мне вопрос, на который — я знал это — мне когда-нибудь придётся дать ужасный ответ. Надо было признаться себе, что я чересчур радовался возможности промолчать хотя бы в тот день… Ты был ещё молод, слишком молод. — Значит, когда нужно спасать мисс Грейнджер от тролля, когда необходимо идти в лес, в котором, помимо совсем даже не дружественных волшебникам кентавров живут и оборотни, и те же тролли и невесть других чудовищ, да ещё и посреди ночи, не удивлюсь, если окажется, что это было в полнолуние, когда нужно охранять Философский камень, которому по определению, не было места в школе, тем более, что вам было отлично известно, что за ним идёт охота — и мастер Поттер достаточно взрослый, а чтобы… он ещё слишком молод?! — Дамблдор возблагодарил Магию за то, что она воздвигла между ним и слушателями своеобразный защитный купол, поскольку немало означенных слушателей — в первую очередь слушательниц! — явно испытывали нестерпимое желание… не выдергать бороду, ввиду того, что означенной бороды давно уже не наблюдалось, но разукрасить лицо старика множеством кровоподтёков. Итак, начался второй год твоей учёбы в Хогвартсе. И снова ты встретился с трудностями, которые по плечу не каждому взрослому волшебнику, и снова преодолел их с таким успехом, о каком я и не мечтал. Правда, ты не повторил своего вопроса о том, почему Волдеморт оставил у тебя на лбу эту метку. Да, конечно, мы обсуждали твой шрам… мы подошли очень, очень близко к запретной теме. Почему я тогда не рассказал тебе всё? Что ж… мне казалось, что для такого разговора двенадцать — это, в конце концов, едва ли намного лучше одиннадцати. Я позволил тебе уйти — окровавленному, измученному, но счастливому — и, почувствовав слабый укол совести при мысли о том, что надо было во всём тебе признаться, легко и быстро успокоил сам себя. Ты был ещё так молод, и я не мог найти в себе сил испортить день твоего торжества… — Слишком молод… Но не слишком, когда необходимо бороться с василиском?! Теперь понимаешь, Гарри? Теперь ты видишь изъян в моём чудесном плане? Я угодил в ловушку, о которой знал заранее и которую обещал себе обойти — должен был обойти! — Я не… — Ты был слишком дорог мне, — просто сказал Дамблдор. — Твоё счастье было для меня важнее, чем твоё знание правды, твоё душевное спокойствие — дороже моего плана, а твоя жизнь — ценнее тех жизней, которыми, возможно, пришлось бы расплатиться за провал этого плана. — Спасибо, профессор, но вот только едва ли вы, составляя свои планы, подумали о том, каково было бы мне жить с сознанием того, чем пришлось пожертвовать… Чем и кем… Иными словами, моё поведение было именно таким, какого Волдеморт всегда ожидал от глупцов, способных любить. Думаешь, я оправдываюсь? Да разве у любого другого на моём месте — а ведь ты и представить себе не можешь, как пристально я за тобой следил, — хватило бы духу причинить тебе новую боль в дополнение к уже перенесённым тобою страданиям? Какое мне было дело до безымянных, безликих людей и прочих созданий, которые могли погибнуть в туманном будущем, если здесь и сейчас ты был жив, здоров и весел? Я никогда не мечтал о том, что у меня на руках окажется такое чудо. — И это говорит великий чародей… Ты перешёл на третий курс. Издалека я следил за тем, как ты учился отгонять дементоров, как встретил Сириуса, убедился в его невиновности и спас его от гибели. Надо ли было признаться тебе сразу после того, как ты с триумфом вырвал своего крёстного отца из когтей Министерства? Теперь, когда тебе исполнилось тринадцать, мои доводы стали выглядеть менее убедительными. Пускай ты был молод, но свою исключительность ты уже доказал. Совесть не давала мне покоя, Гарри. Я знал, что время скоро придёт… Но в прошлом году ты выбрался из лабиринта, видел смерть Седрика Дигтори и едва не погиб сам… а я опять ничего тебе не открыл, хотя знал, что теперь, после возвращения Волдеморта, тянуть с этим больше нельзя. И вот сегодня ночью я понял, что ты давно уже созрел для знания, которое я утаивал от тебя так долго; сегодня ты доказал, что это бремя нужно было взвалить на тебя раньше. У меня есть единственное оправдание: я смотрел, как ты преодолеваешь такие испытания, с какими ещё не сталкивался ни один из учеников Хогвартса за всю его историю, и не мог заставить себя добавить к ним новое — самое тяжёлое из всех. Гарри ждал, но Дамблдор не торопился продолжать. — Я всё-таки не понимаю. — Волдеморт пытался убить тебя, когда ты был ещё ребёнком, из-за пророчества, сделанного незадолго до твоего рождения. Он знал об этом пророчестве, но ему была неизвестна его суть. Отправляясь в дом твоих родителей, чтобы убить тебя, он полагал, что выполняет предначертанное судьбой. Он обнаружил, что ошибался, когда направленное в тебя заклятие рикошетом ударило по нему самому. Вот почему после своего возвращения в тело и особенно после твоего удивительного побега от него в прошлом году он был одержим одной мыслью: узнать полное содержание пророчества. Это и есть оружие, которого он так упорно добивался с момента своего возвращения, — знание того, как погубить тебя. — Интересно, откуда ему в принципе было известно о пророчестве? Оно что, было сделано в его присутствии? — спросила Джинни. Некоторые заметили, что Некто при этих словах закрыл лицо руками и чуть только не плачет, чем выдал себя с головой… Но ни у кого не хватило мужества задать Снейпу данный вопрос. Солнце поднялось совсем высоко; кабинет Дамблдора купался в его сиянии. Стеклянный ящик, где хранился меч Годрика Гриффиндора, отливал ярким молочно-белым светом, обломки приборов сверкали, точно дождевые капли, а птенец феникса за спиной Гарри тихонько щебетал в своём гнезде из пепла. — Пророчество разбито, — угрюмо сказал Гарри. — Я тащил Невилла вверх по скамьям в той комнате, где… где стоит арка, а у него порвалась мантия, и оно упало… — То, что разбилось, было всего лишь записью пророчества из архивов Министерства магии. Само же пророчество было сделано в присутствии некоего лица, и это лицо имеет возможность досконально вспомнить всё изречённое. — Кто это был? — спросил Гарри, хотя уже знал ответ. — Я, — подтвердил Дамблдор. — Это случилось шестнадцать лет назад, холодной промозглой ночью, в комнате над трактиром «Кабанья голова». Я пришёл туда, чтобы познакомиться с кандидатом на должность преподавателя прорицаний, хотя в ту пору мне вообще не хотелось сохранять этот предмет в школьной программе. Однако вышеупомянутым кандидатом была праправнучка знаменитой, весьма одарённой провидицы, и я считал, что должен встретиться с нею хотя бы из простой вежливости. — И поэтому вы встретились с пророчицей не где-нибудь, а в трактире! — холодно сказала мадам Марчбэнкс. — Почему не в своём кабинете? — На этом настаивала Сибилла, почему — до сих пор не знаю. Меня ждало разочарование. Мне показалось, что у неё нет и следа тех способностей, которыми обладала её прапрабабка. Я сказал ей — надеюсь, вежливо, — что не считаю её пригодной для занятия вакантной должности. И повернулся к двери. Дамблдор поднялся на ноги и прошёл мимо Гарри к чёрному шкафчику, стоящему около насеста Фоукса. Нагнувшись, он отодвинул защёлку и достал изнутри неглубокую каменную чашу с высеченными по краям рунами — ту самую, в которой Гарри видел, как его отец издевался над Снейпом. Затем вернулся к столу, поставил на него Омут памяти и коснулся палочкой своего виска. Оттуда потянулись серебристые нити мыслей; Дамблдор извлёк несколько прядок и опустил их в чашу, а потом глубоко вздохнул и легонько ткнул палочкой в серебристое содержимое Омута памяти. Над чашей выросла фигура, закутанная в многочисленные шали; её глаза за мощными линзами очков казались огромными. Не отрываясь от чаши, фигура начала медленно вращаться. Но когда Сивилла Трелони открыла рот, в кабинете раздался не её обычный голос с таинственными, словно бы неземными интонациями, а грубый и хриплый — однажды Гарри уже слышал, как она говорит таким голосом. — Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда, рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца… и Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы… И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой… тот, кто достаточно могуществен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца… — Это и есть пророчество?! — А что означает — трижды бросал ему вызов? — не понял Рон. — Кто-нибудь бросал Тёмному Лорду вызов — да ещё и три раза? — Как минимум, четверо, двое из которых находятся сейчас в этом зале, — сказал Дамблдор, прямо глядя на Джеймса и Лили, которые никак на это не отреагировали. — На исходе седьмого месяца… По какому календарю? — спросила мадам Вектор. — По нашему? По восточному? Календарю друидов? Майя? Седьмого месяца какого года? Имеется ли ввиду седьмой месяц года или — ребёнок родится недоношенным, после семи месяцев вынашивания, ведь таких тоже довольно много? Этот «тот» — мальчик или девочка? Что он должен сделать — победить Тёмного Лорда или убить его? Как можно понять, что речь идёт именно о мастере Поттере? По-прежнему медленно вращаясь, фигура профессора Трелони погрузилась обратно в серебристую массу и пропала. В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Ни Дамблдор, ни Гарри, ни портреты на стенах не проронили ни звука. Даже Фоукс и тот почему-то умолк. — Профессор Дамблдор… — наконец очень тихо произнёс Гарри, поскольку Дамблдор, так и не оторвавший взгляда от Омута памяти, похоже, с головой ушёл в свои мысли. — Это… неужели… что это значит? — Это значит, — сказал Дамблдор, — что единственный человек, способный окончательно победить Тёмного Лорда, родился в конце июля почти шестнадцать лет назад. И родители его к тому времени уже трижды бросали вызов Волдеморту. — О том, что это было почти шестнадцать лет назад, лично я так и не услышала, — сказала Августа Лонгботтом, хватаясь за сердце, было заметно, что у старой леди появилась какая-то мысль, которая приводит её в ужас и отчаяние — но почему? У Гарри было такое чувство, словно его загнали в ловушку. Ему стало трудно дышать. — То есть… это я? Дамблдор вздохнул. — Самое странное, Гарри, — мягко промолвил он, — что это можешь оказаться вовсе не ты. Пророчество Сибиллы подходит к двум мальчикам из волшебных семей — оба они родились в конце июля того года, у обоих родители были членами Ордена Феникса и трижды чудом избежали гибели от руки Волдеморта. — Избежать гибели от руки Волдеморта и бросить ему вызов — не одно и то же, — сказала вдруг Молли. — Ведь так? — Не совсем, — сказал призрак. — Если они чудом избегали гибели, на которую оригинал их обрекал, то он вполне мог воспринять это как своеобразный плевок в лицо, ты, мол, слабак, ни на что не годен… — А кто второй мальчик? — спросила Амелия. — Мало ли, кто, — сказала Нарцисса. — Им вполне мог бы быть и Драко, он родился на два месяца раньше срока. И Люциус к тому времени трижды выживал после показательного противостояния с… Лордом. И я трижды возвращалась едва живой после… Не хочу даже вспоминать этот кошмар. Один из этих мальчиков, конечно, ты. Другой — Невилл Лонгботтом. — Но тогда… тогда почему на пророчестве стояло моё имя, а не его? — Ярлычок сменили, когда Волдеморт напал на тебя, в то время ещё младенца, — пояснил Дамблдор. — Хранитель Зала пророчеств решил, что Волдеморт знал, кого Сибилла имела в виду, и поэтому пытался убить именно тебя. — Так, может быть… может быть, это всё-таки не я? — спросил Гарри. — Боюсь, — Дамблдор выговаривал слова медленно, будто каждое из них требовало от него огромных усилий, — боюсь, что сомнений нет, и это всё-таки ты. — Но вы сказали… ведь Невилл тоже родился в конце июля… и его мама с папой… — Ты хочешь, чтобы этим ТЕМ был я? — спросил Невилл, глядя на Гарри. — Извини… Просто я сам не хочу — и в реальности тоже — быть героем пророчеств, — вздохнул Гарри. — Ты забываешь следующую часть пророчества — ту, где даётся последняя примета мальчика, способного победить Волдеморта… Сам Волдеморт отметит его как равного себе. И он это сделал, Гарри. Он выбрал тебя, а не Невилла. Он наделил тебя шрамом — этим благословением и проклятием одновременно. — А вдруг он ошибся? — воскликнул Гарри. — Мог же он отметить не того, кого следовало! — Он выбрал мальчика, которого считал для себя наиболее опасным, — сказал Дамблдор. — И заметь, не чистокровного волшебника — хотя на прочих, согласно его принципам, вообще не стоит обращать внимание, — но полукровку, как и он сам. — Альбус, вы потом напомните нам основы чистокровности магов, — сказала Августа. — Даже если воспринимать леди Поттер, как маглорожденную, каковой её считали вплоть до этого Суда, то даже это не делает мастера Поттера полукровкой. Полукровка — ребёнок мага и магла! Даже ребёнок двух маглорожденных волшебников является чистокровным, пусть даже только в первом колене, но — чистокровным магом! Он распознал себя в тебе прежде, чем увидел тебя самого, а благодаря его неудачному покушению на твою жизнь ты обрёл силы, которые впоследствии позволили тебе ускользнуть от него не один раз, а целых четыре — между прочим, такое не удавалось ни твоим родителям, ни Невилловым, да и вообще никому на свете. — Так, может, пророчество УЖЕ сбылось, когда Тёмный Лорд напал на Гарри-младенца? — спросила Джинни. — Ведь тогда младенец победил своего несостоявшегося убийцу! — Но ещё ДО этого Тёмный лорд должен был отметить Гарри, как равного, — напомнил Дамблдор. Лили встала. — Один из… тех разов, — медленно сказала она, — произошёл, когда я была беременна. На седьмом месяце… И заклинание… попало мне в живот, благодаря чему у Гарри на голове, на макушке, родимое пятно в форме кобры. Я подозреваю, именно благодаря этому он и стал впоследствии змееустом, а трактовка мисс Уизли вполне даже имеет право на существование. — А разве бывают заклинания, способные отразиться на нерождённых… — спросил Дин. — В своё время довольно многие дети рождались с подобными метками, — сказал Гиппократ Сметвик. — И не только в наши Тёмные времена. — Но в пророчестве также говорилось о том, что один из них должен погибнуть от руки второго! — сказал Блейз. — А… Стойте! Это же тоже произошло! В ту ночь Тёмный Лорд оказался выброшенным из своего тела — можно сказать, умер! И впоследствии Гарри, можно сказать, умер от укуса василиска! — хлопнул себя по лбу Кингсли. — Да, — кивнул призрак. — Если бы не… нечто, что я не могу здесь назвать, то мастер Поттер не мог бы сейчас с нами пребывать! Пророчество сбылось. — Зачем же он тогда это сделал? — Гарри не чувствовал своих рук и ног: их точно сковало холодом. — Зачем он пытался меня убить в тот первый раз? Почему не подождал, пока мы с Невиллом подрастём? Тогда он увидел бы, кто из нас опаснее, и напал на него… — Возможно, это было бы логичнее, — согласился Дамблдор, — но ты забываешь, что Волдеморт знал лишь примерное содержание пророчества. «Кабанья голова», избранная Сивиллой за дешевизну, давно уже привлекала, мягко говоря, гораздо более разношёрстную публику, нежели «Три метлы». Как убедились на свою беду вы с товарищами и как убедился той ночью я сам, в этой гостинице никогда нельзя быть уверенным, что тебя не подслушают. Конечно, отправляясь на встречу с Сибиллой Трелони, я не подозревал, что услышу там что-то ценное. Но мне — вернее, нам — повезло: тот, кто нас подслушивал, был обнаружен почти сразу, и его немедленно вытолкали оттуда взашей. — Интересно, кто это был… КАК?! — многие опять посмотрели на лазутчика. Тот молча кивнул. — Значит, он слышал только… — Только начало, где говорится о том, что мальчик родится в июле, у людей, трижды бросавших вызов Волдеморту. Таким образом, он не мог предупредить хозяина, что задуманное им нападение связано с риском передать тебе часть своей силы и отметить тебя как равного себе. Волдеморту и в голову не пришло, что нападать на тебя опасно, что умнее было бы подождать и выяснить побольше. Согласно пророчеству, он действительно не знает всей твоей силы… — Но это неправда! — выдавил из себя Гарри. — У меня нет силы, о которой он не знает, и я не умею сражаться так, как он сегодня… я не могу входить в чужое тело и… и убивать людей… — В Отделе тайн есть комнатка, которую всегда держат запертой, — сказал Дамблдор. — В ней хранится сила, одновременно более чудесная и более ужасная, чем смерть, чем человеческий разум, чем силы природы. Пожалуй, она ещё и самая загадочная из всех сокровищ, что там хранятся. Именно этой силой ты обладаешь в достатке, а Волдеморт, наоборот, вовсе её лишён. Благодаря ей ты вчера отправился спасать Сириуса. Она же уберегла тебя от полного подчинения Волдеморту, поскольку он не может пребывать в теле, где обитает столько силы, глубоко ему ненавистной. В конце концов оказалось неважным даже то, что ты так и не научился изолировать своё сознание. Имя этой спасительной силы — любовь. — Да, оригинал не знает любви и не верит в неё, — кивнул призрак. — Тому есть объяснение… Которое, я думаю, может послужить уроком для некоторых из вас, когда вы узнаете обо всех обстоятельствах… Гарри закрыл глаза. Если бы он не полетел к Сириусу на выручку, Сириус бы не умер… Скорее ради того, чтобы оттянуть минуту, когда тоска по Сириусу вновь захлестнёт его целиком, Гарри спросил, не слишком интересуясь ответом: — А конец пророчества? «Ни один не может жить спокойно…», как там дальше? — «…пока жив другой», — закончил Дамблдор. — И это значит, — сказал Гарри, словно выуживая слова из разверзшегося у него в душе глубокого колодца отчаяния, — это значит, что в конце концов один из нас вынужден будет… убить другого? — Да, — ответил Дамблдор. Наступила долгая пауза; никто не нарушал молчания. Где-то далеко за стенами кабинета раздавались еле слышные голоса — наверное, это первые ученики спускались в Большой зал на завтрак. Казалось невероятным, что на свете ещё есть люди, которые по-прежнему хотят есть, смеются, не знают да и не хотят знать, что Сириус Блэк ушёл навсегда. Гарри чудилось, что Сириус где-то за тысячу миль отсюда; даже теперь какой-то частичкой своего существа он продолжал верить, что, отдёрни он ту завесу, — и Сириус встретил бы его за ней своим обычным смехом, похожим на собачий лай… — По-моему, я задолжал тебе ещё одно объяснение, Гарри, — помедлив, сказал Дамблдор. — Возможно, ты удивлялся, отчего я никогда не выбирал тебя старостой. Честно признаться… я считал, что груз ответственности, который тебе приходится нести, и так чересчур велик. Гарри поднял на него взгляд и увидел, как слеза, скользнувшая вниз по щеке Дамблдора, затерялась в его длинной серебряной бороде.