Подари мне последний шанс. Утерянная надежда

Когда всё немного утихло и каждый, кажется, понял, что больше не осталось слов — только дыхание, только усталость — Скотт вздохнул и прошептал: — Я… поеду за кофе. — Возьми с корицей, — отозвалась Лидия, отступая к двери. — Айзеку два, — добавила Эллисон. — Мне без сахара, — Кира зевнула. Они стали расходиться. Один за другим. По взглядам было видно: никто не хотел уходить, но им нужно было выдохнуть. И дать пространство. Хотя бы на немного. Скотт задержался у двери и бросил мне взгляд: — Будем через минут десять. Позови, если что. Я кивнула. Они ушли. Комната стала удивительно тихой. Только ровное биение монитора рядом с кроватью Стайлза, его размеренное дыхание… И мы. Я и Зейн. Он стоял у окна, спиной ко мне. Руки в карманах. Плечи напряжены. Я села на край свободного стула и просто смотрела на него какое-то время, прежде чем решилась заговорить. — Ты злишься? Он не повернулся сразу. Прошло несколько долгих секунд. Потом — глухо: — Нет. Молчание. — Зейн… Он медленно развернулся. Его взгляд был глубоким, каким-то слишком взрослым. Таким, как будто за эту ночь он прожил целую жизнь. — Я… — я с трудом подбирала слова. — Я не знала, как тебе сказать. Или когда. Всё случилось слишком быстро. Я не хотела, чтобы ты смотрел на меня иначе. — Иначе? — переспросил он, подходя ближе. — Ты думаешь, я могу смотреть на тебя иначе, зная, что ты сделала? Лив… — он сел на корточки передо мной, взял мои руки в свои. — Ты всё ещё ты. Моё «везде, всегда, не разлей вода». Да, теперь ты стала кем-то большим. Но ты всё ещё — моя Оливия. — Это… сложно объяснить. — Я отвела взгляд. — Иногда я чувствую, что во мне два голоса. Один — мой, другой — из-за двери. И мне становится страшно, вдруг я перестану быть собой. Он сжал мои пальцы крепче. — Тогда я буду твоим якорем. Если вдруг мир станет слишком тяжёлым, если эти тени начнут затмевать свет — я рядом. Понимаешь? Я кивнула. Слишком быстро. И всхлипнула. Он потянулся, сел рядом на диван и притянул меня к себе, головой к его плечу. Мы просто сидели так. Слов больше не требовалось. Потом он прошептал: — Если бы я мог, я бы отдал часть себя, чтобы облегчить твою ношу. Чтобы не всё это лежало только на тебе. — Зейн... — я прижалась к нему сильнее. — Но ты выбрала этот путь. Не потому что хотела силы, а потому что любишь. — Люблю, — прошептала я. Он поднял голову и посмотрел на меня: — Меня? Я встретила его взгляд: — Тебя. Всегда тебя. С того дня, как ты впервые дал мне яблоко и сказал, что поделишься всем, что у тебя есть. Тогда мне было восемь. Он усмехнулся. — Я думал, это была жвачка. — Ты бы и её отдал. Мы тихо рассмеялись. А потом просто сидели. В пустой, но не одинокой палате. Пока где-то на краю больничной койки Стайлз спал, а мы — жили. В этот момент. Вместе. Зейн притянул меня к себе. — Это была долгая ночь, — его голос звучал мягко, будто шепчет мне на ухо само спокойствие. — Ты должна немного поспать, пока не взошло солнце и не принесло с собой новых проблем. Он погладил меня по волосам, прижал ближе. — Я побуду здесь. Я прослежу. Я посмотрела на Стайлза. Его лицо было спокойным. Чистым. Он спал. Дышал. Был жив. Мы нашли его. Мы вернули его. Я выдохнула и кивнула. — Только если пообещаешь не уходить. — Ни за что. Я позволила себе закрыть глаза. Тепло руки Зейна, его ритмичное дыхание, ощущение, что хотя бы на пару часов можно забыть обо всём... Это затягивало. Мир потихоньку растворился. Меня накрыла полудрёма, где воспоминания смешивались с чувствами и ускользающей мыслью: «А что теперь?..»

***

Я проснулась от еле слышного шепота. Лив… Лив… Оливия… Проводник… Открыла глаза. В палате было темно, лишь тусклый свет монитора мигал зелёными линиями. Зейн по-прежнему сидел рядом, его подбородок опущен к груди — он, кажется, задремал. Скотт у окна. Пишет кому-то в телефоне. Лицо сосредоточенное, усталое. Я хотела уже закрыть глаза снова, когда почувствовала холод. Не телом — душой. Их было много. Тени. Мои глаза чуть расширились. Я медленно повернулась — и замерла. В углу палаты, прямо у стены, стояла женщина. Бледная. Полупрозрачная. Платье, как у медсестры из 70-х. В руках — небольшой кулон. Взгляд… Потерянный. Она смотрела на меня. — Нет… — вырвалось у меня одними губами. Шёпот теней сгустился. Они кружили по углам, скользили по полу, по потолку. И шептали. «Она ждала… слишком долго…» «Она застряла…» «Ты теперь — дверь… открой…» — Лив? — Скотт посмотрел на меня. — Ты в порядке? — тихо, спросонья, пробормотал Зейн, приподнимаясь. Я не ответила. Не могла. Я встала. Встала медленно, как будто всё во мне знало — это нужно сделать. Потом шагнула к призраку. Скотт подошёл ближе. — Эй. Что ты… — Она здесь, — прошептала я. — Кто? — Женщина. Она умерла давно. Но не смогла уйти. — Мой голос был чужим, ровным, как будто я говорю не сама. — Здесь был её муж. Он умер в этой больнице в семьдесят третьем. Она носила его кулон, ждала его. Но когда он ушёл — она не увидела дверь. И осталась. Я не знаю, как я знала это. Но знала. — Лив, — Зейн вскочил. — С тобой что-то происходит. Я повернулась к нему — мои глаза уже, я знала, светились фиолетовым. И черные вены стекали от них к вискам. — Всё хорошо. Я вижу её. Она просто… хочет домой. Призрак протянул мне руку. Я медленно подняла свою. — Готова ли ты? — прошептали тени. Я кивнула. И она прошла через меня. Это было не как тогда, когда я только стала Проводником. Это было хуже. Чище. Настоящее. Боль. Острая, как удар в грудную клетку. Грусть, разрывающая пополам. Одиночество десятков лет. Ожидание, которое истлевало душу. Я почувствовала всё. Каждую секунду её ожидания. Каждую ночь, когда она засыпала в одиночестве. Каждое письмо, что она писала, зная, что ответа не будет. Слёзы текли по моим щекам сами. Я рухнула на колени, сдавленно дыша. Зейн подбежал ко мне и схватил за плечи: — ЛИВ! — Всё в порядке… — прохрипела я. — Она ушла… Всё… Свет в палате дрогнул. Призрак исчез. Тени рассеялись, словно отдохнув, растворились в воздухе. Я осталась на полу. Обессиленная. С пустыми лёгкими и дрожащими руками. Скотт медленно опустился рядом. — Это будет происходить каждый раз? — Да, — прошептала я. — Каждый раз. — Лив… ты… это чудовищно… — Это правильно. Зейн обнял меня, прижал к себе. — Ты это не должна делать одна. — Я не одна, — выдохнула я, уткнувшись ему в шею. Мы так и остались: я — опустошённая, но сильная. Он — мой щит. Скотт — молча наблюдающий, понимающий, что происходит что-то большее, чем они все могут осознать. Пока кто-то спал в соседней кровати, Пока город жил своей обычной жизнью, Я становилась дверью. И уже больше не могла отвернуться.

***

Я не знаю, когда уснула снова. Может, на несколько минут. Может, на час. Но солнце уже тянулось сквозь жалюзи, мягкое и золотистое. Комната изменилась: исчезла ночь, тени, дрожь. Осталась только усталость и… ожидание. Я почувствовала, как Зейн осторожно коснулся моей руки. — Утро, — прошептал он, улыбнувшись едва заметно. — Солнце уже тут. Я потянулась, хрипло выдохнула, будто после бега. Тело всё ещё ломило — не физически, нет. Эмоционально. Я была как растрескавшийся сосуд. Всё держалось только благодаря тому, что кто-то рядом. — Стайлз? — Я сразу повернулась к кровати. Он лежал… и глаза были открыты. Мутные. Уставшие. Но живые. — Эй… — прошептала я, медленно вставая и подойдя ближе. — Ты тут? Он моргнул. Улыбнулся краешком губ. — Похоже, да. — Боже… — я присела на край его кровати и обняла его осторожно, прижимаясь лбом к его плечу. — Я думала… мы потеряли тебя. — Почти потеряли, — пробормотал он. — Где-то между ловушкой и психушкой я начал сомневаться, существует ли вообще утро. Я засмеялась сквозь слёзы. И он — слабо, но искренне. Вскоре дверь открылась, и в палату начали заходить остальные: Скотт с кофе, Эллисон и Айзек следом. Кира, Лидия. Толпа. Семья. — Ты опять притворяешься, что можешь умереть от любого сквозняка? — поддразнил Скотт, передавая стакан Стайлзу. — Да я вообще-то чуть не умер от отсутствия подушки нормальной плотности, — фыркнул тот. Лидия подошла ближе и осторожно поправила ему одеяло. — Ты был во сне, Стайлз. Но не спал. — Что-то вроде осознанного кошмара, да? — кивнул он. — Только… со всеми бонусами ада. Зейн, стоявший чуть в стороне, вдруг посмотрел на меня и наклонился ближе. — Лив… — его голос был тихим, но в нём был смысл. — Мы не поговорили. Я хотел спросить вчера. То, что ты сделала… Когда мы нашли его… ты знала где он. Как? Молчание. Все обернулись. Я… знала, что этот момент придёт. Но я не думала, что он будет тем, кто задаст вопрос. Я вздохнула. Сильно. Глубоко. — Потому что… я открылась, Стайлз. — Что? — Стайлз нахмурилась. — Я… я стала тем, кем должна была быть, — ответила я, медленно поднимаясь. — Настоящим Проводником. Дверью между мирами. Я почувствовала, как всё замерло. Стайлз сел чуть прямее. Кира отступила на полшага. Даже Эллисон затаила дыхание. — Что значит… «дверью»? — Стайлз сказал это так, будто сам боялся узнать. — Это значит, что каждая душа, которая умирает поблизости… приходит ко мне, — я заговорила быстро, но ровно. — Я чувствую их. Я вижу их. Они проходят через меня. Я переношу их туда, где им суждено быть: или в покой, или в тени — если у них остались незавершённые дела. Я не решаю — это решает сама их суть. — Лив… — Скотт осторожно шагнул ближе. — Это… огромная ответственность. Это… больше, чем кто-либо из нас... — Я знаю, — перебила я. — Но это мой выбор. И — я не просто провожаю их. Я управляю тенями. Все, кто остались… они теперь мои глаза. Уши. Они повинуются мне. Словно в подтверждение, я закрыла глаза. Сила поднялась мгновенно, как вдох после долгой паузы. Я почувствовала, как она стекает по венам, пробуждая меня. Мои глаза вспыхнули фиолетовым, и чёрные вены вытянулись от висков вниз, к щекам. Я открыла глаза. На миг. Они увидели. — Вот… — прошептала я. — Боже… — Кира отступила на шаг. — Ты… — Лидия не закончила. Стайлз смотрел молча. Поражённо. Зейн подошёл. — И ты приняла это сама? Я кивнула. — Кай… он помог. Он пришёл. Я попросила. И сказала, что готова. — Это не просто дар… — Эллисон говорила уже почти шёпотом. — Это проклятие. — Не для меня, — ответила я. — Если бы я не открылась… мы бы не нашли его. Мы бы не спасли его. И я посмотрела на Стайлза. Он не моргнул. Просто… кивнул. — Тогда спасибо, Лив. Я опустила взгляд. — Я просто сделала то, что должна. Постепенно все начали расходиться. Кто-то — за кофе. Кто-то — на улицу, выдохнуть. В палате остались только я и Зейн. Он присел рядом и взял меня за руку. — Ты знала, что я всё равно спрошу. — Да, — я кивнула, не глядя. — Я не злюсь. Просто… — он задержал дыхание. — Это так много. И я боюсь, что тебя это сломает. Я вижу, как больно тебе, когда кто-то проходит. Это не просто магия. Это… ты сама отдаёшь часть себя каждый раз. Я посмотрела на него. — Я справлюсь, Зейн. Пока ты со мной. Он кивнул. И обнял. Сильно. Целиком. До самого сердца. — И я не уйду. Ни при каких условиях. Я закрыла глаза в его объятиях. На этот раз — не от усталости. А от того, что, возможно, впервые за всю эту ночь, мне стало по-настоящему спокойно.

***

Мне было трудно смотреть на него таким — напряжённым, но решительным. Сжав кулаки, Стайлз сидел на краешке койки в кабинете для МРТ, словно собирался на допрос, а не на медицинскую процедуру. Он поднял на нас взгляд — на меня и Скотта, — и улыбнулся с той кривой неуверенностью, которая была слишком узнаваема. — Ну что, скажете мне "удачи"? Или "не забудь дышать, когда тебя засосёт магнитная трубка"? — Мы любим тебя, Стайлз, — ответила я первой, подходя ближе. Я опустилась на колени перед ним и взяла его руки в свои. — Это просто тест. Просто чтобы убедиться. Ты в порядке. И даже если окажется, что нет… ты всё равно не один. Скотт присел рядом, оперся локтями на колени. — Мы с тобой, чувак. Что бы ни показало это МРТ, ты — наш брат. Стайлз глубоко вздохнул. — Знаете… я думал, что если я узнаю наверняка, мне станет легче. Но это... ещё страшнее. Потому что если это не деменция, то что тогда? Что со мной? — Тогда это будет что-то, что мы сможем победить, — прошептала я. — Вместе. Он кивнул и, наконец, отпустил мою руку. — Ну ладно. Давайте проверим мой мозг на наличие сумасшествия. Мы оба с Скоттом слабо усмехнулись, но смех не шёл изнутри. Мы вышли из кабинета, когда техник начал готовить оборудование. Дверь за нами медленно закрылась, и я внезапно почувствовала, как сдавило грудную клетку. Невыносимо. Он был один, внутри, и я… не могла быть рядом. Мелисса уже ждала нас в наблюдательной комнате — в кресле перед мониторами. Зейн стоял у стекла, напряжённо глядя через прозрачную перегородку на аппарат МРТ, где теперь лежал Стайлз. Всё казалось таким обычным, будто это просто… технический момент. Просто скан. Но у меня внутри всё было неправильно. — Всё под контролем, — мягко сказала Мелисса. — Я наблюдаю за всеми показателями. Если что — сразу вмешаемся. Я лишь кивнула, но взгляд не отводила от экрана. Из динамиков доносилось слабое статическое шипение и ровное дыхание Стайлза. Он лежал неподвижно, глаза закрыты. Первые минуты прошли спокойно. Мы стояли в тишине. А потом… я это почувствовала. Шепот. Сперва тихий, почти неразличимый. Как дуновение ветра, прокравшееся сквозь стекло. Потом — громче. Не звуком — вибрацией в костях. Шепот теней. Их страх. — Лив? — прошептал Зейн, но я уже напряглась. Веки дрогнули. В груди сжалось. Он здесь. Они кружили за спиной, стекались ко мне, клубились на полу наблюдательной. Один за другим, десятки, сотни — беспокойные. Я резко повернулась к Мелиссе. — Выключайте всё. Срочно! — Что? Почему? — Он здесь! Ногицунэ. Он здесь! И в ту же секунду… потух свет. Резкий щелчок. Всё погрузилось во тьму. Только аварийные лампы в углах кабинета замигали, отбрасывая длинные, искажённые тени по полу. Тени… они слились в одно целое. Заполнили помещение, заполнили меня. Шептали, взывали. — ЛИВ! — крикнул Скотт. — СТАЙЛЗ?! Но когда включилось основное освещение, и мы снова увидели МРТ… Он был пуст. — Нет… — прошептала я. — Нет, нет, нет… Зейн ударил ладонью по стеклу. — Где он?! Куда он делся?! Скотт бросился к двери, вылетел в коридор. Я осталась стоять, замерев. Тени дрожали у моих ног, шепча одно и то же. "Он забрал его." "Он внутри него." "Он вернулся." И тогда… я услышала собственный голос, дрожащий, сломанный, разрывающийся от боли. — Он… внутри. Он одержал его. — Что ты сказала? — Мелисса обернулась с ужасом. Я медленно подняла голову. — Стайлз одержим Ногицунэ.

***

Запах в кабинете Дитона всегда был странным. Полутемный, слегка затхлый, пахнущий травами, мазями и временем. Будто стены впитали в себя магию десятков поколений — и теперь выдыхали её, нашёптывали древние рецепты тем, кто был готов слушать. Я сидела на подоконнике, сжав в ладонях амулет, что когда-то дал мне Кай. Он был горячим, как будто чувствовал моё беспокойство. В углу комнаты Зейн расхаживал из стороны в сторону, не сводя с меня глаз. Скотт стоял рядом с Дитоном у стола, заваленного старинными фолиантами и папками с рукописными записями. Рядом с ним — Кира. Она нервно перебирала пальцами край своей куртки. — Вот оно, — Дитон развернул пожелтевшую страницу и указал на строчку, обведённую красным. — Aconitum lycoctonum. Тень-корень. Это растение ядовито, но не для тела — для духа. Особенно для того, кто питается болью и хаосом. Для Лиса. Я вскинула глаза. — Ты хочешь сказать, что это может… изгнать его? — Скотт говорил осторожно, будто боялся надеяться. — Не изгнать, — уточнил Дитон, поджав губы. — Ослабить. Настолько, чтобы мы могли освободить тело Стайлза, не разрушив его сознание. Но… — Но? — я поднялась с подоконника, уже чувствуя, как в груди сжимается ледяной ком. — Растение исчезающее. Растёт только в определённой зоне. Нужно найти точное место. В этом городе, быть может, осталась лишь пара кустов. Если остались вообще. Зейн подошёл ближе, положил ладонь мне на плечо. Я опёрлась о него всем телом, будто без этой опоры могла рухнуть. — Мы найдём, — сказал он твёрдо. — Мы всё сделаем. Главное — мы знаем, чем бить. — А если мы не успеем? — тихо спросила Кира. Все замолчали. Именно тогда Дерек заговорил. — На электростанции… мы с Кирой нашли биту Стайлза, — голос у него был глухой, тяжёлый. — Ту самую. Он был там. Кира отвела взгляд, опустив глаза. — И… там осталась странная энергия. Сильная. Но не похожая на ту, что излучает человек. Даже оборотень. Что-то… иное. Дерек выдохнул сквозь зубы: — Я думаю, он завладел Стайлзом там. Именно тогда. — Это моя вина, — вырвалось у Киры. — Я… Моя мама привела Они в этот город. Это моя семья, мой клан… Мы вызвали этот конфликт. — Стоп, — я резко обернулась. — Нет. Не говори так. Тогда и я виновата. Я же провела Зейна. Пролом открыла. Пустила нечто извне. Что, если Ногицунэ проскользнул именно тогда? Слова рвались из меня, будто я наконец позволила им вырваться наружу. Я чувствовала себя гвоздём, вбитым в ткань реальности. Моментом, где всё сломалось. — Не ты одна, — Скотт шагнул вперёд, его голос был ровным, но в нём чувствовалась боль. — Мы с Эллисон и Стайлзом тоже провели ритуал у Неметона. Ради спасения родителей. Этот ритуал тоже что-то открыл. Я это чувствую. — И я… — Эллисон, появившаяся в дверях, сказала спокойно, хотя глаза у неё блестели. — Дженнифер совершала жертвоприношения. Но это был путь Дарака. Он использовал нас. Это тоже часть этого. — Дитон? — я повернулась к нему. — Скажи, что всё не так. Что есть один виновный. Один, кого можно обвинить, и кто всё это начал. Он покачал головой. — Всё связано. Как паутина. Каждый из вас — нить. Один вытянул, другой ослабил, третий порвал. Это не вина кого-то одного. Это… замысел. И Ногицунэ — самое хитрое, древнее существо. Оно ждёт такие моменты. Оно выбирает слабое место в самой крепкой стене. Я чувствовала, как сердце начинает стучать быстрее. — Но ведь можно это исправить, да? — спросила я. — Ты уже значишь, Оливия, — голос Дитона смягчился. — Ты — ключ. Ты не просто проводник. Ты — равновесие. Когда всё рушится, ты — мост между мирами. Не пытайся взять на себя вину за то, что пошатнулось без тебя. Просто держи мост. Пока мы не перейдём по нему. Я закрыла глаза. Впервые за долгое время мне захотелось заплакать — не от боли, а от тяжести. Все эти голоса. Все эти шрамы. Рядом Зейн сжал мою ладонь. Крепко. До костей. — Мы найдём растение, — сказал он. — Мы найдём способ. И мы вернём его. И я кивнула. — Мы вернём Стайлза. Даже если для этого придётся пройти по острию лезвия — босиком, с закрытыми глазами, через ночь.

***

Я никогда не думала, что карта может пахнуть страхом, но та, что лежала у нас на столе в гараже у Скотта, отдавалась не бумагой и чернилами, а холодной сталью — тем же холодом, что жил в пустоте после исчезнувших людей. Внешне это была обычная схема беговых маршрутов школы: кольца, дорожки, отметки километров. Но в углах кто-то карандашом сделал пометки — маленькие крестики, стрелки, цифры. Не те отметки, которые ставит тренер, чтобы пометить трассу — а совсем другие, и приглядевшись, я поняла почему. — Это… не просто маршруты, — прошептал Айзек, глядя на карту с таким выражением, словно он увидел шрам, который болит не его телу, а кому-то другому. — Он заминировал путь. Скотт вскинул взгляд, и в его глазах сразу проснулся планировщик, тот самый альфа, что не мог мириться с риском вокруг своей стаи. Эйден и Итан уже закивали, будто подтверждая догадку инстинктом: линии на карте совпадали с участками, где тренер обычно ставил конусы и где каждый год проходил школьный забег. — Кто? — спросила я, хотя уже знала ответ. Им было не надо было уточнять, кто в нашей истории умел располагать ловушки так, чтобы причинить боль — слишком много тех, кто учился на чужой боли. — Стайлз? Молчание пронзило комнату, потому что даже вопрос был словно остриё. Стайлз в тот момент не мог стоять рядом и защищать; мы все ещё чувствовали его отсутствие, и боль от этого была свежа. Но мысль о том, что кто-то мог бы намеренно заминировать школьный маршрут — это была жестокая новая глубина. — Нет, Ногитсунэ, — Скотт отозвался твёрдо. — Но у нас мало времени. Забег через три часа. Мы должны предупредить всех и расставить защиту. — Если они там действительно есть, — прошептал Айзек, — то нам нужно либо убрать людей с трассы, либо убрать ловушки. Я подняла карту к свету и закрыла глаза — не как обычно, чтобы спрятаться от боли, а чтобы услышать. Услышать шепот того, что не может сказать бумага. Тени шептали. Они говорили о петлях, натянутых под корнями, о проволоке, спрятой под листвой, о бутылках с зажигательной смесью, припрятанных у камней, о тяжёлых болтах, размещённых так, чтобы ногами можно было оторвать их и вывалиться на асфальт. Они говорили, и каждое слово было неприятно знакомым — как след, который идет от Ногитсуне: хитрый, расчётливый, готовый нажать на самое больное место. — Лив, — услышала я голос Зейна рядом. Его рука уже лежала на моей, и она была тёплой, реальной. — Что ты слышишь? — Он поставил… ловушки по всей петле, — ответила я, потому что тени не отпускали меня. — Там, на втором километре — под корнем большого дуба. И возле старого колодца у поворота — что-то тяжёлое закопано. Ещё один крестик — это метка для дальнего броска. Кто-то планировал травму, а не случайность. Зейн выдохнул. Его лицо стало каменным. — Разделимся, — сказал он коротко. — Я иду с тобой. Айзек и Эйден проверяют первую петлю, Дерек с Кирой пройдут по второму кругу и вытащат всё, что сможет навредить. Мы рванули наружу. В воздухе было прохладно, и каждый наш шаг по мокрой земле отдавался эхом тревоги. Я шла вперёд, тени волновались за мной, струились через кусты и под ноги — я посылала их вперёд, как разведчиков: пусть смотрят, пусть находят. Они были моими глазами там, где мои ноги не могли пройти быстро. Первым нашли проволоку под корнями. Эйден выкопал её, держа фонарик в зубах, а Айзек аккуратно обрубил петли. Мы работали быстро, на автомате, будто делали это тысячу раз. Два школьника на тренировке никак не ожидали, что их кросс превратится в минное поле: тренер Рэнди Финсток расставлял конусы, напевая себе под нос. Никто не представлял исхода. Ребята протянули громкоговоритель, кричали: «Отмена забега! Отмена забега!». Но весть разнеслась медленно — люди привыкли слушать громкоговоритель на спортивном поле, но не ожидали, что в тот день он будет кричать не только о законченной погоде, но и о спасении жизней. Кое-кто сперва посмеялся, подумав, что это разовая шутка, но потом увидели, как мы, пятеро с фонарями и картой, тащим вниз тяжелые предметы и снимаем невидимые петли, и страх сменил смех. — Мы должны остановить бегунов, — кричал Скотт, размахивая руками. — Сверните! Сверните с трассы! Немедленно! Я видела, как тренер шокирован, потом срабатывает инстинкт — он бросился к площадке, подбирает мегафон, его движения были слишком резкие, слишком панические. Кто-то пытался спорить, но когда мы нащупали ржавую проволоку спрятанную у кочек и старую винтовку, вставленную в землю, люди поняли — это не шутка. Мы убрали несколько примитивных, но опасных устройств. Я послала тени внутрь кустов, и они вернулись с ощущением: «ещё одно, в лозе, почти у тропы». Я рукой указала — и Эйден оторвал корни и вынул тяжёлый кусок металла, похожий на гильзу. Это могло сломать ногу, переломать бедро, и дети могли упасть, не успев встать. И тогда — звук. Свист в воздухе, яркий, резкий. Все замерли. Кто-то вскрикнул. — Что это? — спросил Айзек, сжимая фонарик так, что ладонь побелела. Мы не успели ответить. Стрела прошила воздух метрах в трёх от нас и ударилась в мишень, за которой стоял Финсток. Он бросился вперёд, но следующая стрела — уже срезанная, точно рассчитанная — угодила в его плечо и, по иронии, сбила мегафон из рук. Тренер рухнул, схватившись за грудь. Крик — длинный, душераздирающий. Родители бросились, кто-то поднял телефон, кто-то начал звать скорую. Финсток лежал, кровь между пальцев, глаза дикие и удивлённые — он не мог понять, что происходит. Он тренировал сотни детей, он думал, что знает все риски; но никто не ожидал, что кто-то захочет пустить стрелы по спортивной площадке. — Она… это была не аварийная стрела, — прошептал Дерек. — Кто-то целился. Я чувствовала, как тени толпой сорвались в небо. Они метались, звенели шёпотом, и я услышала в этом шепоте знакомое — холодное, жадное: «последняя метка» — «оставьте его» — «должно было быть больше». Ногицунэ был хитёр — но в ту же минуту я понимала, что это не простая охота. Кто-то, управляемый кем-то или чем-то, специально направлял стрелы, чтобы остановить бег, чтобы вызвать хаос, чтобы посеять страх. — Убрать его с трассы! — скомандовал Скотт. — Коляску! Нужны носилки! Быстро! Зейн кинулся к Финстоку, аккуратно оттянул согнутую руку и, сдерживая тренера от паники, старался не давать крови течь сильнее. Я подошла, присела рядом и увидела, как его лицо — обычно угрюмое, но человеческое — полно растерянности. Он шептал что-то о том, что стрелы пришли «оттуда», что кто-то хотел «прервать урок». Я взглянула на стрелы; они были старого образца, с деревянными древками и перьями, но в упоре — наконечник как будто смачно заточенный, перекрученный. Пальцы обожжённые от ржавчины. — Вы в порядке? — прошептала я, и он хрипло закрыл глаза. — Я… я не помню, — ответил он, — как это могло случиться. Я положила ладонь на его плечо. Мои тени обвились вокруг него, оберегая — мельчайшие тени, тонкие, как плёнки — я посылала их в рану, чтобы пробудить там тепло, помочь остановить шок. Они не заменяли врачей, но могли дать время, необходимое для спасения. — Привезите носилки! — кто-то кричал. — Вызовите скорую по рации! Пока родители метались, мы работали: Айзек с Эйденом сносили конусы и ограждения, Дерек и Кира искали новые стрелы, чтобы убедиться, что всё извлечено и больше никто не пострадает. Я повела тени по кустам в сторону старой тропы и почувствовала, как они вернулись с новым знанием: «последняя точка — у моста. Там, где камни выступают. Там — тихо. Пометка сияла». — Нам нужно идти туда, — сказала я и увидела, как точно в этой фразе вся наша команда собралась целиком. Скотт кивнул, уже назначая маршруты, а Зейн помогал поднять Финстока на носилки. Мы не могли допустить, чтобы бег продолжался. Мы не могли позволить, чтобы дети рисковали из-за чьей-то игры. Но кроме того, в голове зрела ещё одна мысль: кто возьмёт ответственность за те стрелы? Кто семенил этот страх? Это не было действием сумасшедшего — это было высчитанно, точно, как бросок метателя. На мосту мы нашли последний «маркер»: тонко замаскированная установка — не взрыв, но серьёзный механизм, который при контакте с ногой раскрутил бы железную крошку и отправил бы в воздух осколки. Нам едва удалось разобрать его, прежде чем Эйден отшвырнул крышку в кювет. В тишине слышался только рёв мотора скорой и далёкий матёрый рев машин. Камни под мостом были испещрены мелкими знаками; кто-то задумчиво и профессионально расположил их, продумав каждую деталь. Ногицунэ? Я знала только одно: здесь было чьё-то умение. А хитрость Ногитсуне — в том, чтобы использовать людей. И вот что меня остановило: я увидела следы — не звериные, не человеческие, а что-то иное, как будто маленькие когти царапали кору. Это был намёк того, кто руководил — нечто, что не привносило физики в сие, а приносило мотив. Когда наконец первыми добрался до тренера на носилках, на лице у него уже не было этой паники, он был в шоке и полон боли, но он дышал. Мы с Зейном смотрели на него, и я чувствовала, как в тени у меня замирали те голоса, что прежде шептали мне об опасности. На горизонте — сирены скорой, люди собирались вокруг, кто-то поджимал губы, кто-то продолжал сотрясать руки от адреналина. — Почему он? — прошептала Лидия рядом. — Потому что он всегда был на виду, — ответил Скотт. — Он основной. Он — воспитатель дисциплины. Его ранить — посеять хаос. Я взглянула на Зейна. Его лицо было серым, как перед бурей, но глаза — тёплые. — Мы не позволим им выигрывать, — сказал он мне, а в его голосе была стальная уверенность. — Мы вытащим каждого. И мы найдём того, кто это сделал. Я кивнула, потому что понимала: это не конец. Это шаг в новую, куда более холодную игру. И в этой игре нам приходилось вставать с колен и держать линию. Моя дверь, моя способность видеть их шепот — всё это стало инструментом. Когда скорая уехала с Файнстоком, а поле начало опустеть, я прошла по краю трассы, подбирая остаточные предметы, которые могли представлять опасность. Тени весело стучали в мои ступни, словно желая мне сказать: «Так легко теперь всё срубается — достаточно натянуть нужную нитку». Но я отдавала приказ: «Пусть они будут нашими глазами, не нашими кулаками. Пусть будут путеводителем, а не оружием». Позже, в машине, когда всё утихло, Зейн положил голову на моё плечо и прошептал: — Ты сдержала их. Ты нашла их раньше, чем они увидели. Я улыбнулась сквозь усталость. — Мы сдерживали друг друга, — ответила я, глядя на карту, теперь с крестиками, заштрихованными краями. — Это былгий день И нам ещё предстоит много таких. Он прижал меня к себе. Мы молчали. Где-то вдалеке тренер Финсток уже приходил в себя в больничной палате, а кто-то в школе пытался понять, кто и зачем поставил такую ловушку. Но я знала: это был только первый шаг плана, куда-то глубже, где живёт хитрец и где его павшие пешки ещё не раскрыты. И пока мы ехали домой под мерцание уличных фонарей, я шептала теням: «Следующий раз мы придём первыми. И не дадим ему шанса». Они слышали меня и, как всегда, пошли вперёд — скользя по улицам в виде тумана, готовые шёпотом привести нас к ответам.