Вдали от обезумевшей толпы

[Господь любил Марию] более [всех] учеников, и он [часто] лобзал её [уста]. Остальные [ученики, видя] его [любящим] Марию, сказали ему: Почему ты любишь её более всех нас? Спаситель ответил им, он сказал им: Почему не люблю я вас, как её?

В Порт-Талботе, что близ Гойтра, где каждый день серый и дождливый, мало что остается из развлечений и досуга, кроме как болтать по телефону, играть в бридж с соседями, да овцам хвосты крутить. Можно ещё немного порефлексировать: обстановка располагает. До Нью-Йорка и панели на Comic Con оставалось два дня, и неделю он уже проторчал тут, он почти выдохнул. Почти не скучал. Почти не думал. Почти не жил, вообще-то. Меланхолично листал ленты, бродил по дому и двору неприкаянный, зарос до ушей неопрятной бородищей, на Сару смотрел задумчиво. А потом позвонила Миранда, щебетала в трубку, и пришлось щебетать в ответ, он даже увлекся, рассказывая про Кардифф, а потом она вдруг его спросила, а как там Дэвид. И Майкл осекся, смотрел в поля через стекло расширившимися глазами, и думал, действительно, а как там Дэвид. А как там Дэвид в своем Батгейте? Майкл не звонил ему ни разу. Майкл не писал ему. Майкл во сне только видел эти прихотливо изогнутые губы, прижавшиеся к его коленям в поцелуе. Дэвид, ты там как? Он даже не задумался о том, почему Миранда спрашивает это у него, он бормотал что-то, пригвозжденный к полу кирпичами на плечах. Миранда смеялась: — Ты любишь его больше остальных, Майки, я думала, ты должен знать, как он там? Ветер гнул к земле вереск на полях. Майки гнулся к земле, потому что не мог стоять. Как там в Батгейте Дэвид? Обнимает Джорджию? Гуляет по городу? Пьет? Думает о нем, о своем Майкле? — Почему бы тебе не спросить это у Дэвида? — выдавил он из себя, наконец, и засмеялся фальшиво. А почему бы самому не спросить у Дэвида? Он сбежал из дома и пошел на Дарвин-роуд, и дошел почти до пляжа. Телефон жег ногу в кармане, он достал его, долго смотрел на серую парусиновую гладь воды и водил пальцами по экрану. Дэвид отозвался сразу. Майкл ощутил затапливающую волну стыдного удушья нежности. Он что-то ему говорил, но Дэвид перебил горячечным: — Два дня. Я тоже скучаю. Сердце стукнуло и покатилось куда-то. Майкл набрал воздуха в грудь: — Как ты там? В Нью-Йорке было так, как может быть только в Нью-Йорке. В Нью-Йорке было ветрено и +17. В Нью-Йорке было празднично-тыквенно. В Нью-Йорке ждал Дэвид. Майкл ступил в кондиционированную прохладу лифта на ковролин и уставился на носки ботинок. Лифт вознес его на пятый этаж в окружении зеркал и воздушного кружева клавиш Шопена, но это ни капли ему не помогло, тем более вид своей растерянной, красной, заросшей физиономии прямо напротив. Двери разъехались прямо в тот момент, когда он совершенно был не готов. Не готов услышать, увидеть, ощутить, потрогать, осязать, говорить, и все что ему хотелось, это вот за этой кадкой с пальмой забиться и сидеть, пока не начнется панель, но двери открылись, и Дэвид стоял прямо напротив, смывший краску с волос, в идиотском клетчатом пиджаке, смешной, сутулившийся, напряженный и ушастый, лучший мужчина на свете. Майкл сделал шаг, второй, и смотрел прямо в глаза, пока Дэвид не притянул его за рукав и не обхватив его лицо ладонями, прикоснулся в целомудренном поцелуе к кончику носа. Бастионы пали и правила изменились, не позволяющий себя целовать Майкл, был готов отдать жизнь за один поцелуй Дэвида Теннанта.