Вдали от обезумевшей толпы

Я буду славить имя Бога моего в песни, буду превозносить Его в славословии, и будет это благоугоднее Господу, нежели вол, нежели телец с рогами и с копытами. (Псалтирь 68:31-32) Да наполнятся уста мои хвалою, чтобы воспевать всякий день великолепие Твое. (Псалтирь 70:8)

      Дэвид сказал: — Да ты с ума сошла. Дэвид сказал: — Ты бы меньше себе придумывала, фантазёрка. Дэвид сказал: — Бога ради, Джи-Джи! Какая муха тебя укусила? Чьего именно бога ради, он не уточнил: был занят, пихал торопливо в саквояж смену белья, пару теннисок, и пиджак сверху. Джи-Джи демонстративно стояла у кровати в позе возбуждённой сахарницы и пальцем не пошевелила, чтобы помочь собрать чемодан. — Я твою физиономию наизусть знаю, — сказала она, наконец, и окинула его ледяным взглядом. — Все капслоком написано. Я не дура, Дэвид. Не впутывайся. Я тебя не отпущу. Дэвид помолчал немного, застегивая саквояж. — Слушай, — спокойно сказал он и мимолётно глянул в зеркало, убеждаясь в правдоподобности лица. — Давай мы с тобой твои фантазии обсудим когда я прилечу обратно? Пожалуйста. Мне на библии тебе поклясться, что я никого не трахал? Джорджия фыркнула и отвернулась. Дэвид терпеливо подождал ещё минуту демонстрации оскорбленного достоинства. Утром у них сломалась кофеварка, впустую тарахтела, мочила фильтр, но кофе не выдавала. Джорджия смотрела в стену, пыхтела и молчала, прям как кофеварка. — Я пойду? — с надеждой спросил Дэвид и протиснулся с чемоданом к двери. — Буду звонить. — Ты мне врешь, — заявила вдруг ему в спину Джорджия. — Я знаю. Дэвид пожал плечами, обуваясь, мол, смысл доказывать. Голова давно была не здесь, а где-то ещё, где-то в Лондоне, а может в Уэльсе, а может в Лох-Несском озере, да где угодно. — Пока, до выходных. — Майклу привет передай. Дэвид накинул куртку и шагнул за порог. — Джорджи передавала тебе привет. — О, как мило с её стороны, — Микки перевернулся на бок и положил тяжелую голову ему на бедро, щекоча упругими пружинками прядей. — Передавай и ей. Она здорова? — Она здорова, — отмахнулся Дэвид, сияющими глазами смотря ему в лицо и разглаживая кончиками пальцев морщинки вокруг глаз. — Немного повздорили, но это ерунда. — Чего повздорили? — Микки объедал гроздь черного винограда и иногда касался запястья Дэвида перемазанным в соке пухлым ртом сладкоежки. Дэвид еле держал себя в руках. — Она решила вдруг, что я ей изменяю. — Но ты ей изменяешь. — Микки приподнялся на локте и внимательно посмотрел в глаза. — Я не... — он сглотнул и отвел взгляд, убирая руку от возлюбленного лица. — Фактически нет. Я ни с кем не трахался. — Мы с тобой... — Микки неопределенно обвел ладонью спальню номера. — Я не трахал тебя, — упрямо повторил Дэвид. — Просто я, видимо, слишком часто о тебе говорю, что, разумеется, не мудрено, — он склонился, чтобы оставить на этих испачканных соком, совершенных губах короткий поцелуй, — ведь ты мне нахрен все мозги расплавил. И она решила, что я ей изменяю. Дурочка. — Дэйви, — мягко сказал Майкл. — Ты ей изменяешь. То, что ты делаешь со мной, это измена. Даже если ты не трахал меня. Дэвид тронул его за восхитительный кончик носа. Помолчал немного, собираясь с мыслями. — Ерунда. Все наладится. Все пройдет. Мы же разумные. Мы же разумные? Майкл глядел на него своими невозможными глазами и улыбался. Последние мысли выбило из головы и Дэвид, неловко наклонившись, долго и с чувством вылизывал этот рот. — Мы разумные, — чахоточным голосом пробормотал разомлевший Майкл и укусил его за бедренную косточку сквозь брюки. — Мы справимся и переборем это. — Я тебя сейчас трахну. Как угодно, — совершенно серьёзно сказал Дэвид и дернул за полу жилета. — Я больше не могу. Майкл задохнулся и посмотрел на него мутными глазёнками, закрывая ему рот ладонью. — Нет, Дэйв. Дэвид лизнул ему ладонь, жадно и голодно, прижался губами к бьющемуся заполошенно пульсу, втянул тонкий запах кожи, вереска и мыла. — Дэйв. Донес ли он Микки на руках с ковра до кровати, или он сам дошел? Что существовало во вселенной кроме губ и горячего тела под ним? Было ли вовеки веков что-то прекраснее его Микки? Взъерошенный Микки, простоволосый Вакх, восседал на его бедрах, держал за руки, объезжая, как норовистого жеребца, позволяя себя ублажать, разрешая касаться. Снизу Дэвиду было видно все, и он чувствовал мускусный запах и мечтал почувствовать вкус, и потрогать губами и языком то, что ранее дозволялось лишь осязать сквозь одежду. О каком разуме он толковал? О каком самообладании идет речь? Он вел ладонями по бокам вверх, оглаживая все неровности, сглатывая слюну. Богатство тела плавило его, и он не мог припомнить когда ещё так болезненно эрегировал просто от вида. Майкл прижимал его член собой, лицо горело, он двигался в вечном, как вселенная ритме, вжимался лицом в грудь, стаскивал, как конфетную обертку, льняные майкловы одежки, целовал веснушчатые плечи, ласкал губами соски и плавился, плавился. Микки приглушенно ругался, вытряхивая его из брюк, он горел так же, терся об него, шумно дыша, трясущимися руками гладил лицо, обнимал бедрами за талию, когда получилось вывернуться и опрокинуть на кровать, накрывая собой. Сцепившись пальцами и буквально вгрызаясь поцелуем, Дэвиду удалось, наконец, прижаться членом к члену, добавить слюны, чтобы скользило легче. Майклов низкий, рокочущий стон резанул по нервам, ударил в виски, он захлебнулся воздухом и двинул бедрами навстречу. В голове было пусто и шел медовый ливень, и он знал уже, как все будет, и танец, и пожар, и вино с имбирем сцеловывал с губ целую вечность, вплетая в кудри пальцы. Майкл задушенно пискнул, вздохнул глубоко, прикусил ему губу и замер, вытянувшись в струнку. Его горячее семя окропило Дэвиду живот и бедра, он ещё дёрнулся, но воздуха для жизни больше не хватало и мир вздрогнул и развалился пополам, осыпав их мириадом сверкающих осколков, и в каждом из этих осколков был он, умирающий от любви.