целую вас ракетами

Когда у Андрея случается паническая атака, Федя оказывается рядом. Он говорит: ты такой глупый, совершенно несамостоятельный, и твои черти внутри совсем вырвались наружу, ты не умеешь контролировать себя, и вообще как ребенок. Федины руки скользят мягко, но его пальцы грубые — кажется, что мозоли царапают кожу, только эти царапины почему-то приобретают оттенок японской сакуры, расцветая мелкими бутонами. Андрею нравится. Когда Андрей лежит в обшарпанных голых стенах, холодный и взмокший, один, он вспоминает все моменты, связанные с Федей. Первая встреча: отвратительный и мерзкий ноябрь, скользкая автобусная остановка. Он ловит дичайший отходняк не то от мешанины текилы с коньяком, не то от волшебных таблеток, горчащих на корне языка, и все вокруг такое липкое и противное, люди копошатся у маршрутки как мелкие мухи; ему определенно плохо, тупая ноющая внутри усугубляется ломкой в теле — все видят в нем только наркомана, поэтому когда не получается отсчитать мелочь на проезд из-за плывущей картинки, он плачет. Выходит из машины, бросает сбивчатое «простите» несколько раз, трет пальцами глаза и пытается смириться с тем, что не доедет сегодня домой. Федя появляется как Христос, и Андрей готов поклясться, что его темные волосы сложились в ярчайший нимб. Он спрашивает, все ли в порядке; ничего не в порядке, хочется рыдать в голос от осознания собственной никчемности — от осознания того, что мама была права, когда говорила, что он весь в отца и из него ничего не выйдет — но Андрей кусает до крови губы и улыбается, потому что перед н и м не хочется казаться никчемным. Федя тогда предлагает купить ему кофе, чтобы согреться; Андрей не отказывается и тактично молчит о том, что уже согрелся о чужой костер. Они разговариваются — Андрей удивительно ещё может вести диалог, хоть и с усилием, но фразы выходят не пустыми, пусть и очень медленными — выясняется, что Федя учится на социолога, что у него есть девушка, живёт он в двадцати минутах ходьбы, пьет кофе абсолютно без сахара и обычно не ходит этой дорогой, а сегодня решил сократить. Андрей думает, что это судьба. Квартира Феди такая чистая: Андрей засматривается на белоснежный потолок, чуть не спотыкаясь на пороге о махровый ковер. Он боится прикасаться к стенам, боится дышать, смотреть, трогать, потому что перед глазами силуэты собственной квартиры: пустой клетки с матрацем посередине комнаты и лампой в потолке. Федя иррационально другой. — Ты же накуренный, да? — слово неприятно режет, Андрей бы поморщился, но только скромно улыбается в ответ. Феде невозможно не улыбаться. — Типа того. — А где брал? Федя смотрит пристальным взглядом на то, как Андрей размешивает чай — чай, в котором одна ложка сахара — взгляд режет пальцы, обжигая их. Стоит тишина; Андрей не выносит, кладет со стуком ложку и робко спрашивает, зачем ему. — Да я давно думал дунуть вообще-то. Просто не знаю, у кого берут и какой эффект. У витаминок, я имею в виду. Андрей мотает головой. Не может сказать. Не Феде, хватит своей разрушенной жизни. — Честно, не знаю. Я влетел на огонек, мне подогнали, — язык хочет сказать «кореша», но тут же осекается. У Андрея нет корешей. — Понятно. Федя выглядит обиженным. Потом флешбеком бросает в апрель: в апрель, когда они вместе выбирались на природу, когда Федя познакомил его со своей компанией, когда Андрей впервые на неделю отказался от таблеток. Вспоминает, как ждал у входа в университет, за медной статуей льва, когда у Феди закончатся пары; Федя упоминал адреса, даты, но никогда — время. Поэтому пришлось прийти много заранее. Вспоминает, как увидел впервые ее: такую невесомую, маленькую фею, резко контрастирующую с ним самим. Волосы молочно-ржаные, он засматривается на то, как они стекают на лопатки. Красиво. Когда Федя целует ее, отвернуться не получается, и от этого почему-то неприятно колет. Не гневно — ламотриджин делает свое дело, но вместо этого изъятого органа в груди пустует. — Вероника. — Андрей. Они не обсуждают ее наедине; у Андрея висит много вопросов, но ни один из них он не хочет озвучить (просто боится получить ответ). В июне он ловит Федю за руку, целует пальцы и соглашается на все, лишь бы он был рядом. В июле Федя дважды шлет его нахуй, потом возвращается, потом снова уходит — сознание хочет пропустить моменты передозировки, выжечь их ясным пламенем и не вспоминать более, но эти воспоминания тесно связаны с руками Феди, которые сжимали его ладонь. Забыть не получается. — Ты даже это не можешь довести до конца, — его слова как девиз всей жизни. В августе он понимает, что не сможет жить без Феди. Просто умрет, сторчается в своих четырех стенах, вколет в вену что-нибудь, на что аллергия — никто не вспомнит о том, что в квартире на двенадцатом этаже кто-то жил, обнаружат службы жкх или почта или ещё что-то неживое. Живому уже давно плевать. А ещё он понимает, что начался рецидив. В сентябре глухим набатом стучит мысль, что Феде не понравится его квартира, но в итоге Федя не оценивает ее никаким образом. Сложно оценивать интерьер, когда беспорядочно целуешься, попутно снимая одежду. Андрей шепчет «я люблю тебя» пятнадцать раз за тридцать секунд и зеркалит, когда видит улыбку на Федином лице. Слова не передают всех эмоций, поэтому он смущённо касается Феди губами, скользя пальцами по лицу. Федя притягивает ближе. Федя не смущается. Полумесяц смотрит в окно совсем впритык и ветер задувает в открытую форточку. Они закуривают одну на двоих прямо в кровати, завернувшись в одеяло; Федя что-то увлеченно рассказывает, его голос отражается от стен и впервые это звучит правильно. Андрей вслушивается в него, впитывает каждое движение кончиками пальцев, жадно, но осторожно, почти невесомо. Такое было сто раз (пять, если быть точным): больная одержимость, идеал, но ни разу все не заходило так далеко. Ни разу Андрею не приходилось испытывать этих чувств физически, ни разу все не доходило до точки кипения. Ни разу ему не отвечали взаимностью. И он абсолютно точно готов ещё сто раз (сорок четыре, если быть точным) терпеть оскорбления, унижения, колкости и все это, что он сам хочет называть терновым венцом, розой, набитой на руке — черно-красной, точно как зебра в жизни. Он точно готов терпеть разбитые тарелки, осколки в пальцах, кровь; готов прощать сжимающиеся на горле руки, потому что эти руки он хочет ощущать вечно — не суть важно как. Но Федя не готов рисковать всем ради больного пограничника-наркомана (пусть в завязке около года: бывших наркоманов не бывает), не готов бросать девушку, с которой они три года, не готов признаваться друзьям, не готов к Андрею в целом, потому что привыкнуть к такому нельзя, это не плохая погода и не неудачная стрижка — это поломанный человек, которого надо собрать заново. И Федя не готов. Быть честным, он и не хочет готовиться. В ноябре все снова ухудшается; они спят ровно девять недель, и за это время Андрей говорит «я тебя люблю» ровно девятьсот сорок пять раз, и все девятьсот сорок пять раз Федя только улыбается. На девятьсот сорок шестой ему это надоедает. На девятьсот сорок седьмой он закатывает глаза. На девятьсот сорок восьмой он сбрасывает со стола вазу. На девятьсот сорок девятый он говорит: — Ты назойлив, как муха, жужжишь постоянно свое «я тебя люблю», как она, и ничего не делаешь, чтобы доказать это. Ты не умеешь любить, ты пытаешься меня убедить в том, что любишь, но на самом деле ты пьешь у меня кровь. Андрей ненавидит себя. Когда-то давно, классе в десятом, он обещал себе больше никогда не притрагиваться к лезвию — шрамы получаются уродливыми, потому что мажет он со всей дури, а заживают они долго — но сам не понимает, почему сейчас снова вскрывает сине-розовую упаковку. Он ненавидит эти лезвия, но покупает только их, всегда покупал; как-то мельком проносится мысль, что такие были у отца, когда он ещё жил с ними. Да впрочем, он не должен помнить. Ему было что-то около года. В голове слова самые отвратительные: рецидив возвращается в пятьдесят раз сильнее, чем был когда-либо; чуть меньше года ремиссии отплачивают свое. На этот раз хочется не просто наказать себя, мол, ты этого достоин, так тебе и надо; сейчас почти невозможно удержаться от едких ты опять все сломал ты опять наступил в те же грабли ты не достоин жизни. Он почти не пытается. Он правда не достоин. После пробуждения в голове вакуум. В глазах мушки, звуки как в воде, все тело по-животному ломит — будто от передозировки, о которой он хотел наконец-то забыть. Ничего не может вспомнить. Тогда у Андрея случается паническая атака. Тогда Федя оказывается рядом. Он говорит по протоколу. Потом Андрей лежит в обшарпанных голых стенах, холодный и взмокший, один. Он очень хочет забыть все, но горло душат невыплаканные слёзы, и он не может не помнить. Изо всех сил вслушивается в пустоту и не слышит никаких признаков жизни. Жалеет, что не умер. — Режут не поперек, а вдоль, придурок.