целую вас ракетами

Андрей очень неумело пускает колечки из дыма, а Федя сидит рядом, водит палкой по пыльной земле и вообще не понимает, почему они сейчас вместе. У Андрея — только поступление на носу, а в карманах амбиции вселенские, совершенно неземные; он не знает, куда поступать, зачем поступать, когда поступать и всё, что прилагается к этому. Июнь чуть душит своей атмосферой, они прогуливают консультации и проводят летние ночи под открытым небом, бесконечно много пьют и проматывают деньги. Федя почему-то даже не злится. У него — семья в родном городе, ссоры в пух и прах, риск слететь с бюджета третьего курса. Красный диплом на носу и незакрытый семестр. Хроническая мигрень и абсолютный ноль на счёту, чтобы оплатить лечение. В жизни такой кромешный пиздец уже как пять лет, и Федя не понимает, как Андрей сюда вписывается со своими клубничным сигаретами, жёлтыми волосами и малиновыми кедами. Почему всё не закончилось, не разрушилось, почему Андрей настолько в его мире нелепый, что аж идеальный, подходящий, тот самый. Почему заполняет дыру-не-дыру, что-то пропущенное, какой-то пробел. Почему этот пробел заполняет именно он. Вписки, таблетки, алкоголь — Андрей. Тонкие губы, правильные слова, сказки на ночь — тоже. Федя ругается с матерью, ругается с отцом, потому что бросать Андрея не равно бросать дворовую шавку, это равно бросать себя, опять с корабля, опять не на бал. Потому что Андрей единственный, блять, спасательный круг в вашем ебанном мире, а вы только и можете, что топить меня, как котёнка слепого, как будто я не вижу, мам, хватит. Я не хочу вас больше видеть. Сам решу, с кем спать. Не звони больше, вообще не звони, всего хорошего. Андрей никогда этого не слышит, но каждый раз чувствует, потому что Федя сжимает объятия крепче, целует глубже, внимания — больше. Каждый раз отменяет все тусовки, если Федя приходит под ночь, разбитый, но такой открытый. С дешманским букетом из Пятёрочки, не то цветы, не то петрушка. Целует прямо в прихожей, прячет в Нарнию, между курток, от которых пахнет мехом и пылью, а потом шепчет в шею, как ему пиздец, какой мир ебаный и уродливый. Андрей шепчет, что ему похуй, и это не звучит как пренебрежительное безразличие. В интерпретации Андрея это — протест. Ночь отвратительная, но прохладная, скрашивает лихорадку в черепной коробке. У Андрея пятая сигарета за день, вторая за вечер. А дома мама спит крепким сном, не знает, что сыночек лопатками в одной футболке к холодным балкам качель, простудится же. У тебя подача документов через две недели — В рот ебал. Мир ебанный и всё плохо, но не похуй ли? Звёзды тоже не на небе, вообще-то, а в холодной пыли — в космосе холодно, а Земля ад — вертятся и взрываются, умирают, с собой умерщвляя и других, которые просто хотели помочь. Водород. Поджигают, подпаляют. Ты красивый сегодня, я цветы в кружку поставил — и всё. Поцелуй меня и молчи. И Федя целует, как будто к горлу вишнёвого блейзера. Андрею похуй, что мир отстой. Похуй, что сорвались планы. Что Федя не его любит, а себя, хочет спастись, вытянуть, не утонуть. Назло. Андрей все понимает, читает между строк слишком чисто. Федя даже не успевает понять, что сам себе врёт. Но, ей-богу, Андрею так похуй.