целую вас ракетами

* В нужном вагоне почти пусто, Андрей чуть скулит Феде в спину, и тот молча меняет траекторию, быстрыми шагами уходя в соседний. Толпа тут же придавливает их к стене, и Андрей может расположиться максимально близко, максимально тесно, заглянуть Феде в глаза. Тот смотрит в сторону, как бы не замечая, как бы не зная Андрея; но бедром притирается к его паху, давит сильнее, почти пригвождая к стенке, почти до боли. Андрей кусает губы, едва удерживается, чтобы не укусить ладонь, дышит прерывисто, и люди могут подумать, что это наркоман, но Федина спина и уголок вагона его хорошо скрывают. В голове молитвой: «Быстрее». * Домой Андрей почти залетает, в силу своих возможностей; Федя идёт чуть позади, закрывает дверь и напирает, ловя у самой стены, целуя грубовато и тяжело. Стена холодная, у Андрея плечи впиваются в рельеф обоев, он сам чуть не падает на ватных ногах, напряжение растет и он только и может, что вцепиться в Федин свитер и тянуть на себя. Ногами ближе к его ногам, бедрами навстречу, чтобы коснуться и было не так невыносимо переносить собственный болезненный стояк. Федя отрывается, подбородком кивает в сторону комнаты, взгляд мутный. Дыхание сбивается, Андрей делает пару сиплых вдохов, отталкивается от стены и почти заплывает в дверной проём, на ходу скидывая с себя куртку и шарф. Федя заходит следом. «Мудак», — в голове нарративом. Андрей не озвучивает, нет никаких сил. Он знает Федю, знает, что тот может воспринять это остро, что уйдет, оставит, что не доделает дело, и Андреевы жертвы все будут зазря. Он играть в рулетку не хочет, не сейчас. — Ну, — бросает Федя, потарапливая. Андрей ёрзает, приподнимается непроизвольно на лопатках, пока расстёгивает ремень, стягивает штаны, дышит тяжело и загнанно, будто уже после физической активности. У Феди взгляд снова темный, тяжёлый, глядит прямо в лицо, и у Андрея по спине мурашки к пояснице стройным маршем, потому что Федя в принципе как самое острое лезвие. Он упирается ладонями рядом с лицом, заставляя откинуться на спину, снова целует влажно, почти поверхностно, и Андрей так тянется в этот поцелуй, как будто когда-то правда заслужил его. И так тяжело вдруг дышать, ватными руками водить по шее, когда внизу живота уже не тянет, а почти режет, почти неприятно — и не то, чтобы Андрею это не нравилось. Пахом ближе к чужому телу, почти на носках; Федя руку кладет на бедро, прижимает крепко к постели, чтобы горизонтально, и Андрей хнычет на этот жест, потому что это просто невыносимо. Он уже не может дышать, не может целоваться, только скулить и пытаться выстроить рассыпавшиеся бисерины фонем в одно ёмкое предложение: «Выеби, заебал» Федя смотрит из-под ресниц на него рационально, холодно, Андрей всхлипывает и макушкой елозит по простыни. Поцелуями по подбородку, шее, ключицам, до чего достанет. Тут же становится холодно, а потом адски жарко, классика по Данте. Чуть шершавые от ветра руки гладят по бедру, по внутренней поверхности, по ноге, и Андрей, сука, уже готов ударить его, как Федя ладонью ведёт по его паху, заставляя все мысли вылететь из головы и вылиться стоном. А Феде так нравится его целовать. В онемевшие губы, в заходящуюся кашлем шею, в дрожащие плечи. Андрей тает от всех этих прикосновений, особенно когда теплые руки замыкают цикл кольцом, и прекрасно можно предсказать, что таким же кольцом они замкнут его на горле в самом конце — Андрей знает до деталей, ждёт с нетерпением, как в первый. Мальчик мог говорить по одному слову в год и молчал пять лет, чтобы сказать. Андрей хрипит севшим голосом, снова и снова поддаваясь навстречу движениям, отдаваясь чувствам — «не останавливайся». Не медли, не тормози, не испытывай на прочность. Федя смотрит на него пристально, и Андрей правда пытается выдержать этот взгляд, но захлёбывается остротой и жмурится до квазаров под веками, проигрывает снова и снова. Федя касается его там, где (не) надо, где Андрею классически плохорошо, и где дамбу рвет на части, затапливая оставшиеся кусочки рассудка. Феди в принципе слишком мало для Андрея, и хочется полностью впечатать себя в него, слиться в единое целое. Антракт объявляется, и Андрей хнычет обиженно ещё громче, чем стонал до этого. Бедрами толкнуться нельзя, Федя держит их твердо, не даёт пошевелиться, а у Андрея пальцы заламываются от нетерпения, губы почти кровоточат. Он склоняется чуть ближе, одной рукой поглаживая по вискам. — Поцелуй меня, — Федин голос тихий и нежный, Андрей стонет от этой нежности, чуть приоткрывает глаза. Все в тумане, разобрать речь сложно, и Федя прекрасно понимает, что он натворил, — Ну. Так важно собрать все силы, не смазать, отдать столько же, сколько получил — и Андрей правда старается, пытается заглотить больше трезвящего кислорода, успокоить мысли. Тянется в поцелуй, зная наверняка, что Федя его углубит, что задержится, чтобы оббежать каждую ранку, каждую трещинку на коже, очертить кайму зубов; Федя ловит его губы на миллиметр, тут же возвращает руку на место, неожиданно, снова смыкает в кольцо, и Андрей может только приоткрыть рот, снова стараясь найти себе кислорода — и найдя только Федины нежные губы. Федя целует нижнюю губу, чуть кусает, заглядывает в глаза, которые оба почему-то не закрывают; Андрей пытается отвечать, запускает наконец пальцы в волосы, жмёт ближе за плечи, и Федя на него почти ложится, коленями все ещё упираясь по обе стороны от его бедер. Хватает пары движений и того самого цикличного кольца, второй Фединой руки на горле, которая будто отталкивается от объятий, будто ошейником сжимается, и Андрей разливается с задушенным стоном, выгибаясь в пояснице, тут же обессиленно падая на постель. — Я тебя, суку, ненавижу. Федя в ответ довольно ухмыляется.