Горящий остов

Не уходи. Не оставляй. Не бросай. Останься. В тот вечер она призналась ему. В тот вечер решила открыться. В тот вечер он ушёл. Все слова вновь пусты. Лишены смысла. Дверное полотно ещё шатается по инерции, а его больше нет. Ни в спальне, ни в доме, ни в этом мире. Он ушёл, даже не взглянув на неё. И тем самым будто распял её. А что ему оставалось? Она ведь убила «его». Хината ведёт ладонью по успевшей остыть стороне кровати и встречает потухшим взглядом рассвет. Она снова одна. И это «снова» встаёт поперёк горла. Увидев его тогда на пороге своей кухни, она едва смогла сдержать слёзы, хотелось кричать на разрыв аорты, но она собралась, а порезы от разбитого стакана — это даже к лучшему. Физическая боль помогает отвлечься, не так ли? Всё это время Хината никак не могла прожить своё горе, металась от отрицания до депрессии, с периодическим застреванием в отчаянии. Словно кто-то выключил в её мире цвета, оставив только чёрно-белую часть спектра. А его появление было подобно резко включённому в темноте фонарику. Но смятение и появившаяся затем надежда ненадолго осветили её существование. Она так долго сомневалась в своём Саске, не верила ему, отвергала — мысли о том, что он рядом лишь из своих корыстных интересов, не давали ей покоя, мешали наслаждаться моментом. Теперь же Хината явственно ощущала, что её самый страшный кошмар сбылся. Он ходил, говорил, вёл себя как Саске, тот Саске, что никогда не любил её. То, что она приняла за подарок небес, обернулось расплатой за её неблагодарность. Ладонь скользит по коже, невесомое касание причиняет жгучую боль в районе шеи, там, где алыми красками расползаются пятна на шее. Последнее, что он оставил ей, если не считать растоптанные ошметки того, что раньше гордо именовалось её сердцем. Она не сможет вернуть Саске, как бы сильно этого ни хотела. Просто потому что это не он.

***

Однажды, когда они были ещё совсем детьми, которых готовили стать одним из самых смертоносных орудий убийств, Куренай решила преподать им очередной урок: — Как вы думаете, что невыносимее? Холод льда или жар огня? Шино как всегда разумно взял паузу, чтобы взвесить все известные ему факты и наблюдения. Киба, наперекор товарищам и здравому смыслу, начал попеременно выкрикивать противоречащие друг другу версии. Хината знала ответ, ей не требовалось проводить эксперимент и проверять гипотезу опытным путём, но она не нашла тогда в себе сил перебивать разошедшегося друга и вновь пала жертвой собственной нерешительности и стеснительности. Сенсей завязала им глаза для пущего эффекта и попросила вытянуть раскрытые ладони вперёд. Тогда Хината ещё не могла отметить подобного сходства, но с годами пришло понимание. Люди не просто так закрывают глаза при поцелуе. Отсутствие зрительного контакта во сто крат обостряет все остальные чувства и ощущения. Заставляет импульсы быстрее передавать сигналы от тела к мозгу. Буквально оголяет, будто оставляя без кожи и хоть какой-то защиты. Так случилось и в тот раз. Маленькая Хината изо всех сил старалась не дрожать от волнения как едва распустившийся лист ранней весной. Казалось, ещё чуть, и её ладошки будут настолько вспотевшими, что на них ничего не удержится, но нет. На нежную кожу обеих ладоней одновременно опустились два небольших предмета. Неизвестность — вот что страшит больше всего. Пользоваться фамильным дзюцу казалось жульничеством. Не зря же сенсей повязала им протекторы на глаза? Вот и сейчас она еле справилась с волнением, чтобы не уронить с вытянутых рук непонятные предметы. В попытке понять, что же она держит в руках, Хината сжала кулаки и тут же, едва успев подавить подкативший к горлу вскрик, вновь раскрыла ладони. Обжигающий уголёк в правой руке и морозящая льдинка в левой. Она была права. С самого начала. Огонь и лёд причиняют боль разными способами, но с одинаковой силой. И скинуть их с рук хотелось совершенно тождественно. Первым сдался Киба, с яростным рыком выбросивший оба предмета с раскрасневшихся ладоней. Он что-то причитал про непедагогичность прошедшего урока и, кажется, даже не стеснялся в выражениях. Хината уже не помнит точно подробностей, но вот то, как друг с силой ударил ей по запястьям, заставив её подобным образом выронить из рук и уголь, и лёд, запомнила навсегда. — Хватит с тебя издевательств, — буркнул он в тот день. И Хината была с ним совершенно согласна. Её норма была исчерпана ещё тогда. Но даже годы спустя она почему-то продолжала держать уголь и лёд в собственных ладонях. Сейчас Саске держал её затылок, спутав волосы пальцами и сжимая их у самых корней. Впивался губами, прикусывал нижнюю на выдохе и проводил кончиком языка по нёбу на вдохе. Несмотря на её мольбы всем известным богам, этот Саске вернулся. Её Саске напоминал Хинате льдинку на ладони. Он, пусть и медленно, но таял от её тепла, становясь той самой живительной влагой, надеждой, и заставлял кожу покрываться мурашками. Этот Саске — само воплощение огня. Он сжигал её, буквально испепелял каждым своим прикосновением. Заставлял заживо гореть в пламени собственных грехов. За секунду обращал все её благие порывы в пепел. Дымом въедался в одежду, волосы и проникал под кожу. Её Саске пах ветивером. Этот — выжженным полем. Они оба раз за разом обновляли её болевой порог. Вот только рядом не было друга, что вовремя ударит по ладоням. — Я… — Хината пытается выровнять дыхание, но сама не в силах оттолкнуть его от себя, — я… Она сама не может понять, что мешает ей закончить предложение. То ли нехватка кислорода в лёгких, то ли нехватка воли оторваться от его губ. — Любила, — едва слышным шёпотом произносит такое ранящее её слово. Слово, омытое литрами её слёз и сбитых на тренировочном поле костяшек. Любила? Произнести это слово в прошедшем времени кажется предательством. Разве любила? Она любит Саске. Любит так, что нет ни одной ночи, когда он не являлся бы к Хинате во снах. Вот только любит она своего. Так, что однажды она позволила себе приехать к тому самому обрыву и, не отрываясь, смотрела на пылающий закат. Всего один шаг, и приливные волны вряд ли бы оставили ей шанс. Но Хината знала: он бы не принял подобной жертвы, скорее назвал сумасшедшей, и огромное чувство стыда за такие глупые мысли окатило её словно ушат холодной воды. Она должна была жить, раскрыть смысл свитка и готовиться к возвращению Ооцуцуки. Это и было главной причиной, почему Хината не могла с гордо поднятой головой ходить на кладбище к мужу. Никто не должен был знать о героическом поступке Саске, вернее так: Ооцуцуки не должны были хоть как-то узнать о смерти последнего из Учиха. Хинате тяжело далось принятое решение, впрочем, как и все последующие, казалось, что с каждым невысказанным тогда возражением вслед за разбитым в мелкую крошку сердцем отмирала часть её души. Хатаке старался рассуждать как правитель, а не учитель. У Хинаты просто не было и капельки энергии, чтобы сказать что-либо против. Один из Ооцуцуки сбежал — факт. Он был явно ошеломлён силой Саске и не успел понять, что тот отдал последние силы, дабы защитить родную деревню — факт. Ему понадобится время, чтобы восстановить силы, но он обязательно вернётся — факт. Саске Учиха для него теперь серьёзный противник и сдерживающий фактор — факт. Новость о смерти Саске деморализуют население Конохи и сломит Наруто, а также развяжет руки Ооцуцуки — факт, факт, факт. Хатаке переживал за тысячи душ, Хината не была в силах справиться с потерей одной. Дипломатия, бюрократия, внешние интересы — всё это было для Хинаты пустыми словами. Всё, чего она хотела, — это вернуть его. Шестой раз за разом повторял, что им нужно держаться, не дать горю сломить себя. Собраться ради остальных. Но для Хинаты все эти факты были лишь тихим отзвуком на фоне разрывающих голову внутренних стенаний. Кажется, она ещё полгода не могла отмыть грязь под ногтями, ту самую землю, которую она выгребала пальцами, пытаясь соорудить любимому хоть какое-то подобие могилы. Он был достоин большего. Пышного прощания, чтобы каждый житель Конохи да и всей страны Огня поклонился перед его надгробием. Чтобы все наконец простили его и отпустили грехи. Вместо этого одна никчёмная девушка и один слишком рациональный учитель. Тонны боли, литры слёз и тихих, сдавленных рыданий. Тот, кто говорит, что время лечит — врёт. Это Хината поняла ещё после смерти брата. К сожалению, жизнь решила, что одного урока ей было недостаточно. Она явно разгневала богов, иначе как объяснить появление этого Саске? Ей приходится чуть не с десяток раз повторить про себя: это не он. Буквально заставить себя вспомнить их разговор в спальне, что был, кажется, целую вечность назад. Прокрутить в голове каждый его промах. Он «не» Саске. Не тот человек, что готов был повернуться спиной к целому миру, лишь бы встретиться с ней взглядом. Не тот, кто позволил ей самой впервые в жизни сделать осмысленный выбор. Не тот, кто согласился пасть жертвой, дабы спасти родную деревню. Этот Саске думает в первую очередь о себе, благополучии своей деревни и своей жены. Тогда в спальне Хината была готова выдержать любую боль и согласилась бы на всё, только бы больше не прощаться с Саске. Вот только после его ухода она смогла осознать простую истину: это не он. Человек, что сейчас с жаром сминал её губы, никогда не станет прыгать за ней в пропасть. Он скорее сам подтолкнёт её к краю. Чуда не случилось, Саске не вернулся. Но как же тяжело не отвечать на поцелуй, не тянуть к нему ладони, с усилием воли подавлять разгорающееся желание. — Любила, — она вновь шепчет ему в губы, больше не в силах сопротивляться. Кажется, он будто специально пытает её этим поцелуем. Хината больше не хочет притворяться, она слишком долго врала всем о произошедшем, слишком долго врала себе. Но он словно и не слышит её, лишь крепче прижимает к груди и жестче прикусывает нижнюю губу. Едва запёкшая ранка не выдерживает натиска, и Хината явственно ощущает металлический привкус. Ей кажется, словно он пришёл мстить, дерзко и изощрённо. А также каждым своим движением и пристальным взглядом срывать наспех пришитые к ранам её души заплатки. Хината пытается собраться, упирается дрожащими ладонями в его напряжённую грудь и изо всех сил старается оттолкнуть его от себя. Произведённых действий хватает лишь на секундную передышку, но этого не хватает, чтобы привлечь его внимание. — Любила его… — она едва ли может вырваться из крепких объятий и, кажется, ещё немного, и нарастающая паника захлестнёт её с головой. Всё начинается в кончиках пальцев, их будто протыкают сотней иголок и заливают в каждую из ран раскалённую лаву, что заставляет мышцы биться в агонии. Мерзкое чувство буквально захватывает контроль над телом, концентрируясь в груди одним пульсирующим пылающим клубком. Боль, копившаяся в её душе с того самого дня, когда она прижимала его бездыханное тело к груди, та боль, что была так глубоко запрятана, кажется, только сейчас наконец нашла выход. Хината сама не поняла, как оттолкнула его, как дёрнулась назад, заваливаясь на ступени. Он мажет по ней замутнённым взглядом, пока Хината пытается сама усмирить поглощающую её панику. — Любила его? — Саске переносит вес вперёд, больше не откидываясь на лестничную стойку. — Настолько любила будущего Хокаге, что решила прикончить собственного мужа? Если до этого Хината хоть как-то пыталась оправдать в своих глазах этого Саске, то теперь не может поверить, что даже на секунду могла помыслить об их сходстве. Человек напротив был ей совершенно чужим и не верил ни единому её слову. Вот чего она так боялась. Ему нужен лишь свиток и больше ничего. Он словно знал все её болевые точки и нарочито показным образом давил на каждую. Это у них обоих получалось в высшей степени превосходно. — Ты… — начал он, вновь сокращая между ними дистанцию. Звонкий звук пощёчины прервал его, заставил даже на мгновение остановиться. Она сама пыталась осмыслить происходящее, не веря, что смогла ударить его. Словно наконец нашла в себе силы скинуть с ладони обжигающий уголёк. Саске больше не порывается прервать повисшее молчание, сверлит её немигающим взором и едва ли сохраняет спокойствие. Приходится отвести взгляд, она слишком истощена, чтобы играть с ним даже в дурацкие гляделки. Она пытается отдышаться, но глубокий вдох не помогает, паника не стихает, а тревожность отдаёт жгучей болью в висках. Судя по отброшенной на неё тени, он поднялся на ноги, а скрип половицы оповестил о приближении и сокращении дистанции. — Не подходи ко мне! — интонация выдает её с головой. — Я… — она теряется, пытается убрать с глаз вездесущую чёлку и потому не видит его лица, лишь напряжённый торс, обтянутый тёмной футболкой, — я буду защищаться! Истерика в чистом виде. Разбитое сердце. Обманутые ожидания. Боль, пропитавшая каждое воспоминание. Страх, что подобно рою мошкары не давал полного обзора. — Так защищайся, — он бросил эти слова словно вызов и неторопливо спустился со ступеней во двор. Вряд ли это место подходило для спарринга, но, кажется, он именно это и имел в виду. Хината растерялась и с надеждой взглянула на входную дверь. Может, сейчас стоило сбежать именно ей? Но чутьё подсказывало, это конечно не её Саске, но всё-таки Саске. Если он что-либо решил, то вряд ли его сможет остановить глупый побег. Поэтому она, едва не спотыкаясь о гравийную дорожку, занимает позицию напротив него, принимая клановую стойку. — Тайдзюцу устроит? — ей кажется, он ухмыляется, пока её сердце готово вот-вот покинуть пределы тела. Приходится через силу кивнуть, мгновение, и она срывается на бег, надо закончить этот цирк как можно скорее. Чёткий прицельный удар, насколько это вообще возможно в её состоянии, но он так быстро перехватывает её запястье, что она даже не успевает осмыслить произошедшее. — Тебе придётся постараться, — он с силой откидывает её руку и отпрыгивает назад, скрываясь из вида. Хината одними губами шепчет: Бьякуган. Откидывает волосы назад, устремляется взглядом вперёд, пытаясь отыскать знакомый силуэт. Он выпал из зоны слепого пятна на какие-то миллисекунды, но этого хватило, чтобы Хината сообразила и попыталась вложить в удар ноги всю силу. К сожалению, он тоже успевает вовремя среагировать, и резкий удар в щиколотку опорной ноги заставляет Хинату потерять равновесие. Кажется, ещё мгновение, и она рухнет на землю. — Либо он был полным идиотом, — Саске перехватывает её за ворот, удерживая на весу, — решив с твоей помощью умереть. — Не смей… — она пытается силой заставить его разжать пальцы и освободиться, но он будто вмиг передумал и сам отпустил затрещавшую ткань. Хината не успевает закончить фразу и больно бьётся поясницей о разлетевшийся гравий. — Либо вы оба идиоты, — Саске опускается перед ней, чуть наклоняет голову в сторону, пытаясь лучше разглядеть реакции на её лице. Камни острыми гранями впиваются в тонкую кожу из-за задравшейся футболки, но это последнее, что её волнует. Хината пытается подняться на локтях, но Саске вновь отталкивает её на землю. — Ты ничего… — Не знаю, повторяешься, — он резким движением поднимается на ноги и разворачивается на пятках так, что в лежащую Хинату летят мелкие камни из-под его ног, — но мне и не надо знать. Мне нужен свиток. Она поворачивается на бок, опираясь ладонью о камни, пока он скрывается в доме за хлопнувшей с силой дверью. Спутанные волосы опадают на лицо и поднимают за собой взвесь пыльной крошки. Кашель колюче оцарапывает горло. А в голове впервые за долгое время рассеивается туман. Вот он её шанс замолить грехи. Она поможет ему, поможет не потому, что любит или должна. Просто не может иначе. Хината верит, этот Саске не её шанс начать всё сначала, этот Саске шанс наконец его отпустить и поступить правильно.

***

Тряпка в её ладони едва ли пенится, пока Хината с нажимом и, наверное, в десятый раз по кругу обмывает последнюю тарелку. Саске же щурится, упирается локтем в отполированную поверхность стола и борется с желанием вырвать эту тарелку из её рук и швырнуть в ближайшую стену. Она склоняет голову, будто хочет разглядеть на и без того идеально чистой тарелке хоть микроскопическое пятнышко, а взору Саске предстаёт выпирающий позвонок у самого основания шеи. Складывается ощущение, словно ещё мгновение, и его острый край буквально разрежет тонкую фарфоровой кожу, и она осыпется подобно сухому цветку. Хочется позвать её по фамилии, хоть так отстраниться от происходящего, очертить границы. Но ведь сейчас у них даже фамилия одна на двоих. Хината всегда была для него где-то на периферии, слишком далеко, чтобы даже случайная мысль о ней закралась в его подсознание. Отчего же сейчас, когда она так близко, ему кажется, что дальше быть невозможно? Словно перед ним и не она вовсе, а лишь слабый отблеск, призрачный свет звезды из глубин вселенной? Шум воды уже даже не раздражает, скрежет тряпки о посуду не заставляет морщиться, всё внимание приковано к тонкой прядке волос, что выбилась из собранного на затылке хвоста и едва колышется в такт её движениям. Кажется, Саске уже перестал слушать голос разума, иначе как объяснить происходящее? Он резким рывком поднялся со стула, и трёх размашистых шагов хватило, чтобы пересечь разделяющие их световые километры. Одного глубокого вдоха достаточно, чтобы привлечь её внимание, а чтобы сорвать тихий вздох с искусанных губ, надо было всего лишь закрыть кран. В кухне в мгновение воцарилась тишина, их больше не разделяло ни пространство, ни звуки. Саске откидывается затылком на верхний ящик с посудой, пока Хината в замешательстве ищет куда приткнуть практически сверкающую тарелку. — Каково это? Она прикусывает щёку, ему даже не надо смотреть на неё в упор, чтобы заметить мелкую мимику и общий рассинхрон движений. Ему ясно, что она боится его, не знает, чего ожидать и как реагировать, хотя, учитывая обстоятельства, это он должен чувствовать себя в опасности. — Не понимаю, о чём ты, — она отводит подбородок в сторону и наконец пристраивает тарелку у самого края раковины. Саске ухмыляется и пытается сам понять, для чего он это делает. — Убить меня, — он перехватывает её дрожащую руку за запястье и вновь считает удары. В какой момент разум наконец успокоится и перестанет придумывать оправдания? Хината вскидывает голову кверху, будто это поможет сдержать подступающие слёзы. Странно, что она до сих пор так реагирует. Он думал, что годы супружеской жизни с ним должны были её закалить. Тяжёлый выдох, ладони, сжимающие подол сарафана, всё это он уже видел и не раз, но так и не услышал самое главное. Её губы дрожат, и, кажется, она уже даже не пытается сдерживаться, то ли устала от своего вранья, то ли наконец решила сдаться. Её ладонь аккуратно ложится поверх его запястья, и теперь они оба могут отсчитывать удары сердец. Вторая же рука скользит по его плечу и выше, пока не останавливается на острой скуле. — Я молилась всем богам и обещала принести любую жертву… — её голос дрожит, а крупные капли уже срываются на свежевымытую плитку под ногами. — Чтобы убить меня? — он наклоняет голову в сторону, лишь бы не упустить и единой эмоции. Потому его удивлению не было предела, когда её лицо озарила мягкая улыбка: — Чтобы твоё сердце вновь билось. Кажется, именно на последнем слове его ритм впервые за всё это время сбился, и она не могла не почувствовать случившейся перемены. — Можешь издеваться и оскорблять, — страшные слова, произнесённые таким умиротворенным тоном, — ты всё равно не сможешь ненавидеть меня больше, чем я сама. Саске усиливает захват и рывком притягивает её ближе к себе, теперь, чтобы посчитать пульс, необязательно сжимать вену на запястье, он буквально слышит, как бьётся её сердце. — Скажи мне. Её глаза полны слёз, но лицо озаряет такой мягкий свет, что ему на секунду кажется, что всё это просто не может быть правдой. — Я хотела бы не знать тебя.

***

В каморке, что была ему практически домом весь прошедший месяц, всё так же затхло и темно. Никто не посмел не то что открыть шторы, а даже просто сдвинуть ручку на столе. Кажется, оставь он в верхнем ящике тумбы очередное бенто, то оно скорее само покинуло бы здание на собственных ногах, чем кто-нибудь посмел прикоснуться к вещам Саске Учиха без его на то разрешения. Потому Саске с явным отвращением отряхнул запылившиеся свитки и нехотя опустился в рабочее кресло. Она мнётся на пороге, так и не решаясь ступить в глубину комнаты, ведёт ладонью по шее, спускаясь пальцами к ключице. Собирается, словно дрессировщик перед клеткой со строптивым львом. Саске усилием воли возвращает взгляд к бумагам, заставляет себя вчитываться в текст, не прислушиваться к аккуратной поступи. — Там ничего нет, — Хината неторопливо подошла к зашторенному окну и с какой-то присущей только ей грациозностью одним движением пустила в комнату свет. Ему даже пришлось прищуриться на мгновение, пока её силуэт утопал в ярком полуденном солнце, окруженный пляшущими пылинками. — Поэтому ты здесь, — связки буквально пропитываются холодом, он с особым нажимом проговаривает местоимение, словно проводит черту. Но до неё будто не долетает колкость его слов, разбивается, хотя нет, тает на излёте, словно она вся окружена куполом солнечного света. — Где-то на небе есть приют для Скитающейся луны, — она вздёргивает подбородок вверх, устремляется взглядом куда-то вдаль, за линию горизонта, — а есть ли приют для нас, — она шумно сглатывает, и небольшая морщинка делит межбровье пополам, — Саске? Он пытается вспомнить, слышал ли он вообще когда-нибудь, чтобы его имя произносили с таким надрывом? Но на ум не приходит ни одного воспоминания. Все мысли концентрируются на восприятии настоящего. Девушки у окна и тонны её боли, что, кажется, снесёт его волной, если она хоть на секунду перестанет себя контролировать. — Твоё место в сыром подвале тюрьмы, — он и не думает сжалиться, наоборот, бьёт точечно, откидывается на спинку кресла и упивается происходящим, — а мне пора разобраться со свитком. Хината переступает с ноги на ногу и наконец делает шаг вперёд, сокращая между ними дистанцию. Помнится, в последний раз она сбежала из этой комнаты, стоило ей заметить ладони Сакуры на его плечах. Сейчас же им вряд ли кто-то помешает. Обнять, поцеловать, забыть. Забыться? Вместо этого желчь, границы, очередной шрам на сердце. В какой момент он ощутил тепло её ладони? Когда она успела подойти так близко? Почему этот белёсый взгляд обладает гипнотическим свойством? Биение её сердца чувствуется под пальцами даже сквозь плотную ткань футболки. Хината перехватывает его ладонь, отнимая от собственной груди, и невесомо касается губами сбитых в кровь костяшек. — Отомсти, — этот тихий шёпот пробирает его, заставляет даже отвести назад плечо, но она не выпускает его ладонь. Саске пытается осмыслить услышанное, пока Хината безвольно опускает руки вдоль тела. — Сначала свиток, — он быстро находится что сказать и кивает в сторону кипы бумаг. Она же, не скрывая разочарования, повторяет траекторию его взгляда и останавливается на раскиданных исписанных листах. Кажется, его записи её совсем не интересуют, будто она даже не допускает мысли, что там может быть что-то ценное. Саске не любит загадок, в силу пытливого ума и приобретённого опыта перед ним едва ли с пару раз вставали по-настоящему нерешаемые задачи, и это была одна из них. Что это вообще значит? «В летних сумерках, когда опустилась тьма, Я знаю: где-то на небе есть приют для Скитающейся луны». Дурацкая несуразица. Саске отточенным движением толкает стопой ножку кресла под столом, и оно с шумом откатывается с противоположной стороны столешницы. Хинате не надо что-то пояснять, она аккуратно отпускает его ладонь и устраивается напротив. Выуживает из небольшого кармана на юбке резинку для волос и невесомым движением подхватывает тёмную копну, оголяя ключицы и изгиб тонкой шеи. В этих простых движениях столько грации, что это резко контрастирует с прямотой и резкостью жены. Почему сейчас? Почему она? Пара прядок выпадает из скрученного пучка и лёгкими волнами обрамляет лицо. Знала бы она, каким магическим образом влияет на него, перестала бы шугаться от каждого шороха. Она крутит карандаш в пальцах и аккуратным почерком выводит какие-то символы на смятой бумаге. — Приют… — Хината произносит слово буквально одними губами, не издавая ни звука, он бы даже не услышал, если бы так внимательно не следил за каждым её движением. Она сводит брови, морщит нос и покачивает ногой, видимо, в такт своим мыслям. На мгновение кажется, что между ними не было всей этой боли и тонны недопонимания. Просто двое в тишине комнаты. — Саске, — впервые его имя из её уст звучит без подтекста, — приют, — она оборачивается на него корпусом, и, кажется, он замечает на её лице эмоцию заинтересованности. Хината выглядит так, будто только что рассказала ему подробнейший план дальнейших действий, а он посмел усомниться в его правильности. Поэтому он предпочёл выждать и дождаться, пока она наконец-то решит пояснить ему хоть что-то. — Нам пора в Храм. Слова, когда-то изменившие её жизнь.