Обещание

Вот Гилберт ускоряет шаг, чемодан сильнее трясётся на камушках, подскакивает и заваливается на каждый бок поочереди, но это не мешает Байльшмидту идти всё быстрее, увеличивая шаги и уменьшая расстояние между ним и спокойно идущим Иваном, насвистывающим какую-то весёлую песенку. Внезапно Брагинский сворачивает с дороги в кусты и оставляет опешившего Гилберта одного наедине с Гилбёрдом, полностью повторяющим эмоции его владельца, и чемоданом, отдыхающим от бесконечных камней и колдобин. Макушка Ивана пропадает за зеленью, которая, вроде, даже ниже его и Байльшмидт перестает понимать что-либо. Вот его настойчиво приглашают в производственную глушь, вот всё идет хорошо, его даже сопровождают, но что делать теперь он вообще не понимает. Его просто кинули посреди дороги. В подтверждение этого мимо промчалась машина, подпрыгивая на кочках и Гилберт двинулся наконец с места. Решив, что дороги и пути разные бывают, он сам спрыгивает с дороги на траву и видит ускальзывающий край шарфа Ивана, скрывающийся за кустами и улетающий в сторону дороги. Байльшмидт ругается и выскакивает на обочину, понимая, что пока он стоял и куковал, Иван уже прошёл вперёд в одиночку и своими громадными шагами. Брагинский, видимо, услышав ругань Гилберта, оборачивается и зовёт его, говоря, что если Гилберт устал, то они могут присесть где-нибудь. В ответ он слышит тираду о том, что пусть помогает своим сёстрам, а вот Гилберт чемодан-то свой сможет довезти хоть куда. Путь до проходной преодолевается быстро и под редкие причитания Гилберта о том, что он всё же может сам довезти его чемодан, хотя Иван даже не поднимает эту тему. Но на проходной их ожидает шлагбаум, уставший охранник и несколько собак. Пока Иван здоровается с охранником, Гилберт, шумя чемоданом, подскакивающим на камушках, подбегает ко всем собакам по очереди, заключая их в свои объятия и тиская их. После того, как Байльшмидта с трудом оттаскивают от собак, а собак — от Байльшмидта, путь продолжился. То и дело, то Гилберт, то Иван встают на носочки, переглядывая через заборы и дивясь красоте цветов. Где-то цветы большие, пышные, цветущие ярко и пахнущие даже через забор, где-то — россыпи маленьких цветов, радующих взгляд, растущих между капустой и кабачками. В некоторых садах оказывались высокие дома, по стенам которых ползли плющи и вьюны, в других — низкие домики в один этаж с чердачком, идеальные для вечерних спокойных посиделок с кружкой чая. Словно два любопытных ребёнка, Брагинский и Байльшмидт сували свои носы в каждую щель, силясь рассмотреть чужой сад с другой стороны. Если кто-то из них находил цветок, достаточно маленький и красивый, цветок ювелирно точно вплетался в маленький веночек в руках Ивана, а законченный венок Гилберт накидывал на птенца. Птенец в венках выглядел смешно и гордо, словно прилетел с Гавайских островов и теперь всем хвастается, как там было хорошо. Теперь птенец не летал вокруг Гилберта, а сидел либо на чемодане Байльшмидта, либо на плече Брагинского. Счастливые и смеющиеся Гилберт и Иван заворачивают за очередной поворот, но на нём дорога обрывается и остаётся лишь тропинка сквозь высокую зелень, где растёт всё: от Иван-чая и до крапивы. Иван смело делает первый шаг на тропинку, но замечает, что этот шаг сделал только он, а Байльшмидт так и не сдвинулся с места, сверля взглядом кусты крапивы, ветви которых опасно свисают на тропинку. -В чём проблема? — Иван озадаченно оглядывает Гилберта. -Я в шортах в отличии от тебя. Тебе в пальто идти легко, хоть я и не представляю, как ты в нём не сварился, но защита от крапивы у тебя, конечно, хороша, — Гилберт хмурится, явно не желая стать жертвой жуткого куста крапивы. -Хорошо, — Иван соскакивает с места, снимая с себя пальто и накидывает его на плечи Гилберта. — Теперь ты защищён! Гилберт отвечает на это смешком, но пальто свободной рукой обхватывает и следует за Брагинским, радостно перескакивающем через мешающиеся ветки и ямы в шортах не более длинных, чем шорты Гилберта. Байльшмидту остаётся лишь подивиться оптимизму Ивана и идти осторожно, пытаясь не высовывать ноги из-под пальто и вытаскивая чемодан из всех ямок. Брагинский то и дело сворачивает с тропинки и наклоняется за небольшими лесными ягодками, тут же их съедая или предлагая их Гилберту, который сначала отказывался, но потом тоже стал есть красные ягоды, предлагаемые Иваном. Тропинка выводит из зелёных зарослей на яркое, золотистое, слегка колышущееся поле, состоящее то ли из высокой травы, то ли из ржи или им подобных. Среди золотистых колосьев виднеются зелёные маленькие листочки и ярко-красные ягодки, такие же, как и около тропинки с крапивой. Теперь к Ивану, собирающему ягоды, присоединяется и Гилберт, удерживающий пальто одной рукой каждый раз, когда надо было наклоняться за ягодкой. Среди колосьев растут не только ягоды, но и цветы самых разных размеров и запахов. Гилберт замечает, как Иван начинает срывать не только землянику, но и небольшие аккуратные цветы и радостно собирает из в букетик. На вопрос Байльшмидта, зачем Брагинский делает это, Иван ответил: «Подарю Наташе или Оленьке. Если мы сможем встретиться, конечно. Если же нет, то я могу их засушить в книгах и сделать из них что-нибудь. Или забыть о них на много лет, а потом внезапно вспомнить. У цветов много применений.» — и Байльшмидт после не задавал вопросов по этому поводу. Вот ещё один поворот на дорогу с явными следами от колёс машин и видны таблички о запрете купания, ловли рыбы и других вещей на территории бывшего карьера. Но по следам повсюду становилось ясно, что местные жители пользовались поговоркой «Правила созданы для того, чтобы их нарушать» так же легко, как какой-нибудь тяпкой или граблями. Вот и счастливого Ивана предупреждающие таблички не останавливают, и он перескакивает через холмик, видимо, созданный для того, чтобы останавливать машины на подъезде к карьеру. Судя по следам от колёс, даже это не останавливало кого-либо, имеющего машину и достаточно смелости. Вмиг пальто оказывается разложенным на земле, букетик Брагинского — на пальто, Гилберт садится камень рядом и начинает искать что-нибудь в своём чемодане, что могло бы заменить плавки. Иван в это время скидывает ботинки и, даже не снимая шорт с футболкой, бежит к воде. Зайдя по колени в воду, Иван оглядывается по сторонам, рассматривая другие берега карьера и деревья, растущие на них. Вид с карьера завораживает — отвесные берега и деревья-великаны, растущие на них, окружают тёмную гладь воды, скрывают её от лишних взглядов. Старая полуразвалившаяся будка охранника на склоне слева от Ивана выглядит слегка уныло, но когда замечаешь цветы, растущие сквозь старые кирпичи, картина становится веселее и подходит под окружающий её мир, полный ярких цветов. Брагинский поворачивается к берегу, чтобы поторопить Гилберта, но, не успев даже до конца обернуться, падает в воду из-за чьего-то толчка. Байльшмидт стоит, уперши руки в боки, в одних трусах, заменяющих плавки, и ждёт удивлённого возгласа Брагинского, чтобы рассмеяться тому, как потешно будет выглядеть напуганный до чёртиков Иван, да ещё и мокрый. Но почему-то удивлённого возгласа не следует и Гилберт обеспокоенно смотрит на место, где теоретически должен сидеть Иван, но видит там лишь обрыв куда-то вниз, чёрный, как лес ночью, где не видно ничего дальше двух первых берёз. Гилберт осматривается вокруг, надеясь увидеть макушку Брагинского, но карьер абсолютно пуст. -Ваня, блин! Ты где?! — Гилберт орёт, в надежде, что он просто не заметил, как Брагинский вышел на берег и сейчас где-нибудь ходит, возможно, опять по ягоды. Когда же ответа не следует, Гилберт слегка отходит от обрыва, чтобы перед прыжком можно было набрать скорости, бежит и сходу ныряет в воду. В нескольких сантиметрах от громкого «плюха» Байльшмидта показывается Иван, ухватившийся за подводный камень. -Да ты живой! — Гилберт пытается ухватиться за что-нибудь и удержаться на плаву ещё некоторое время. -А ты всё ещё не умеешь плавать, — Иван улыбается и Гилберт показывает в ответ язык. -Всё Великий умеет! Я уверен, что плаваю гораздо лучше тебя! — Байльшмидт наконец находит подходящий камень под водой и радостно садится на него, не обращая внимания на то, что вода теперь доходит ему до подбородка. -А я вот помню, как мне пришлось тебя из Чудского вытаскивать, — Брагинский уворачивается от камушка, полетевшего в него и уходит под воду, следом вынырнув с другой стороны от Гилберта. — А — вот это опасно! -А я вот помню, как кто-то сиганул в снег с самолёта, — на манер Ивана говорит Гилберт и лукаво смотрит в глаза Ивану. — А потом ты говоришь об опасности со стороны камушка, когда мы находимся в невероятной глуши, где нет ни одного живого человека, да и ещё на заброшенном карьере! Со стороны берега послышались шаги и чьи-то голоса, и птенец под шумок перелетает на макушку Гилберта, поправляя клювом веночки. По направлению к двум опешившим путешественникам направляются теоретическая бабушка и, вероятно, её внуки. Рядом с пальто Ивана приземляется полотенце, в то время, пока сам владелец пальто внимательно следит то за природой вокруг, то за новоприбывшими. В зазевавшегося Брагинского с громким плеском попадают брызги и он, опять мокрый, но теперь от неожиданной атаки, поворачивается к атакующему. Гилберт всем своим видом показывает, что если Иван не поторопится, то получит ещё одну новомодную, красивую и эффективную атаку водой. В глазах Байльшмидта отражается закат, кажется, ещё более красивый с такого ракурса. За его спиной высится берег с пустым постом охранника, с громадными кустами и полем, в котором можно почти бесконечно собирать яркие вкусные ягоды, красные и блестящие. Гилберт напряжен, это видно по выражению лица, по взгляду, по движениям, резким, словно он готов к нападению. «Придумывает тактику нападения.» — заключает Иван, вспоминая, как, вроде только вчера, Гилберта просили «взять в своё соблюдение» и Байльшмидт стоял на улице в столице точно также — напряженно, ожидая подставы или нападения, когда ему проводили вводную «экскурсию». Ивана от рассматривания пейзажа и воспоминаний отвлекает одна из девочек, пришедшая ранее, решительным маленьким шагом спешащая прямо к тёмному обрыву. -Гилберт, там девочка! — Байльшмидт реагирует быстро и парой прыжков оказывается рядом с девочкой, хватая её и ограждая от необдуманного выбора. Гилберт хватает и поднимает девочку над водой, и та смеется и брыкается, из-за чего Байльшмидт под смех Брагинского становится мокрее прежнего, но девочку на берег ставит и начинает лекцию: -Смотри, там глубоко, а ты, наверное, плавать не умеешь, — Гилберт назидательно наклоняется над девочкой. — Поэтому, если ты туда полезешь… -…То мы уже будем вытаскивать твоё тело! — радостно заканчивает Иван, улыбаясь. -Но там были такие большие рыбки! — с надеждой и мечтательным взглядом девочка переводит взгляд то на Брагинского, то на Байльшмидта. — Принесите мне рыбку оттуда! Гилберт от удивления издает звук, похожий на что-то между иканием и кряканьем и обращается к Ивану: -Тут были рыбы? -А ты не заметил? Мне кажется, тут есть то ли карпы, то ли что-то похожее. Я, по крайней мере, слышал, — Брагинский встает в задумчивую позу, словно пытается вспомнить что-то. — А ещё тут дети находили половину рыбы, разрезанную от верхних плавников к нижним! При жизни, они полагали, она была большая и плоская с боков. Не помню точно, что за рыба, — Иван выглядит так, словно говорит что-то обыденное, что пугает даже закалённого подобными историями Гилберта. -И ты заливал про опасность камушка, когда тут кто-то режет рыб, выкидывает их на берег, плюс тут водятся какие-то громадные рыбины… — закончить список опасных вещей Дубровки и её карьера Байльшмидту не дал крик теоретической бабушки: -Вы чегой тут расселись перед моею внучкой?! А ну, вон отседова, педофилы чертовы, всю мою девочку перепугали! — от громкого голоса вздрагивают оба, но не девочка, твёрдо стоящая и смотрящая на обоих с жалостью. -Дяденьки. Вы бегите лучше. Моя бабуля таких, как вы не любит, — девочка обеспокоенно посматривает на бабушку, стремительно идущую в сторону берега. -Бежим? — одновременно спрашивают «дяденьки» друг у друга и так же синхронно кивают, подскакивая к пальто Ивана и собирая вещи. -Дяденька с красными глазами! У Вас птичка красивая! — кричит девочка уже постепенно уходящим Гилберту и Ивану. -Спасибо! Ты ему тоже нравишься! — кричит Байльшмидт девочке, к которой уже почти подошла её бабушка. Опять золотистое поле, опять пальто Брагинского опускается на плечи Байльшмидта. Только теперь небо не голубое, с белоснежными облаками-каскадами, а розово-фиолетовое, с перистыми облачками, похожими на сказочных драконов, хранящих Уральские горы и всё вокруг. Теперь берёзы словно светятся, жадно хватая каждый из последних лучей света, теперь дома имеют нежный розовый оттенок, привлекающий взгляд, теперь оба не лезут смотреть чужие сады, а шутят про то, как же они испугались обычную бабушку. Теперь путь проходит быстрее, может, из-за того, что они тут уже были или из-за того, что обоим прохладно от воды и легкого ветра, кидающего волосы прямо в глаза, как бы ты не пытался развернуться. Вот уже знакомый домик, Иван говорит, что он до недавнего времени был магазином, но потом его почему-то закрыли и теперь за продуктами приходится ездить невероятно далеко. Кажется, Брагинский знает все интересные истории этих мест, знает каждого жителя этих домов и лично следил за их строительством и развитием. Гилберту остается лишь сильнее кутаться в пальто, везти чемоданчик, на котором вальяжно расположился птиц и смеяться с очередной истории. Вот они незаметно дошли до остановки, хотя эта была даже дальше. Солнце уже почти село, окрашивая облака в огненно-красный, переходящий в лиловый или сиреневый ближе к противоположной стороне горизонта. Вот подъезжает автобус, громко шипя и фырча, вот они занимают свободные места и Гилберт внезапно вспоминает о том, что брал с собой теплющую шубу, подходящую для роли вынужденного одеяла. Он укрывается ею и тактично засыпает, пока Иван ходит расплачиваться с водителем. Птенец устраивается между Брагинским и Байльшмидтом, выбирая самое теплое место и получая шарф Ивана, сложенный, как полноценная постель. Во время пересадки Гилберт, откровенно зевая и держась за не менее сонного Брагинского, медленно передвигает ногами по темной улице, на которой стоит остановка, проходя круг за кругом просто чтобы не уснуть и не замерзнуть. Вокруг лишь тьма, ведь какой-то пацан, по слухам, разбил лампочку в фонаре из рогатки, но теперь хрен её восстановят в ближайшее время. Медленно, как Гилберт, кутающийся в шубу, выходит из-за деревьев луна, будто потягиваясь и тоже громко зевая. Кажется, если прислушаться, то можно услышать, как она ругает своё расписание. Или это Байльшмидт… Вот подъезжает долгожданная буханка, выглядящая снаружи тепло и уютно, но на самом деле являющаяся суровым обманом, ведь каждый раз такие буханки оказываются холодными и промозглыми внутри. Холод пронизывает всё тело, душу, сердце, всё остальное, что только возможно, и Гилберт сильнее кутается в шубу, на что Иван лишь смеется и заявляет, что «тут лишь слегка прохладно». За окнами не видно ничего дальше первых деревьев или обочины. Работающие фонари всё равно особо не помогают и самыми яркими остаются город и полная луна, выглянувшая уже из-за горизонта и осматривающая данные ей владения. Луна смотрит свысока, наблюдает за всеми вокруг, за этими каменными джунглями, где ходят зевающие люди, спешат домой, спешат на работу, чертыхаются, подпевают музыке, спят на лавочках. Луне нравится наблюдать за всеми городами, это занимательно, словно фильм, который не имеет спойлеров и длится уже которую тысячу лет. Луна освещает буханку, подъезжающую к аэропорту, и освещает путь для выходящих из неё, сонных и уставших. Даже обычно активный Гилберт сейчас лишь поправляет шубу на плечах и везёт чемодан, позёвывая. Звёзды, кажется, ярче, чем обычно. Далёкие светила проглядываются между листьями берёз и тополей. Вот регистрационный столик, где пока Иван оформляет свой билет, Гилберт пытается запихнуть шубу назад в чемодан. Дальше всё идёт беспорядочно, смешано, размыто, полусонно, словно кто-то делал фотографии через очень мутную камеру, да ещё и на ходу. Кто-то спит в зале ожидания, кто-то печатает на телефонах, планшетах, ноутбуках, кто-то ест, а кто-то говорит по телефону, рассказывает о том, как же ждёт он этот самолёт, как хочет в Москву. Вот самолёт — громадная железная птица. Гилбёрд, хитрый птиц, ранее перелетевший над аэропортом и ждущий Гилберта у входа на самолёт, где им умилялись, гладили, давали печеньки и вообще считали, что это долг каждого — умилиться этому жёлтому птенцу, терпеливо сидящему на перилах. И вот, когда Байльшмидт всё же доходит до птенца, берёт его в руку и незаметно кладёт в карман куртки, тот нахохливается, довольный полученным вниманием и вкусняшками и жмурится от счастья. И только на этом этапе до Гилберта доходит, что он, находясь в таком полуспящем состоянии, пропустил момент, когда Брагинский пошёл на свой рейс, а он — на свой. Садясь на своё место, он задумывается — стоит всё же хотя бы написать СМС, пока самолёт не полетел. Байльшмидт начинает перебирать варианты от громадной поэмы, которую бы он в жизни не написал и до краткого «Хорошего полёта!». «А может вообще ничего не писать?» — мелькает идея в голове у Гилберта, но тот отказывается от неё, аргументируя тем, что это будет как минимум некрасиво. Конечно, в случае с Иваном слово «некрасиво» по отношению к поведению не используется, но сообщение написать следует. Самолёт постепенно наполняется людьми в то время, как Байльшмидт набирает текст: «Хей, удачного полёта там, все дела. Я ещё собираюсь вернуться, ведь ещё не залезал на какую-нибудь из гор Урала! Они слишком красивые, чтобы их не посетить, я смотрел фотографии. Поэтому только посмей навернуться там с самолётом, Великий лично найдёт тебя среди обломков, чтобы надавать люлей!» Задумчиво почесав макушку, Гилберт отправляет сообщение. Высвечивается напоминание о том, что следует пристегнуть ремни и ответ от Ивана: «И тебе удачно приземлиться. Буду ждать тебя ещё ^J^» Гилберт почему-то смеётся с этого смайлика в конце «Недосып. Только недосыпая можно смеяться с такого.» — думает он и самолёт взлетает.