Набело

      По вечерам они всегда собирались на кухне.       По каким-то необъяснимым причинам, именно это помещение во всем немаленьком и весьма утонченном доме Иильсов притягивало Кима больше всего. Не просторная гостиная, с ее мягкой мебелью, красивыми картинами на стенах и камином, не библиотека и кабинет с их засильем книг и тишиной, не уютная собственная спальня, которую Ким оборудовал по собственному вкусу, сделав максимально похожей на каюту «Чайки». И даже не огромная застекленная веранда с обратной стороны дома, где можно было с комфортом вытянуться на теплых досках и любоваться окружающим пейзажем, красотами дневного и ночного неба.       Кухня.       Маленькое, если сравнивать с общими размерами дома, помещение, большую часть которого занимала светлая, с искристыми разводами столешница, за которой было так уютно пить их совместный ежевечерний чай. Норн оказался большим умельцем по части смешивания различных сортов чая, каждый раз выдавая что-то необычное и новое, заставляющее вкусовые рецепторы снова и снова заходиться в удивлении.       И Ким искренне полюбил эту вкусовую феерию.       На кухне всегда что-то уютно мурчало, урчало и жужжало. Это мог быть чайник, посудомоечная машина, кофеварка или хлебопечка — не важно. Главное, что дыхание механизмов напоминало Киму о родном корабле, где никогда не бывало полностью тихо, и тоже все время что-то поскрипывало, постукивало, шептало. Возможно, именно это успокаивало и притягивало его сюда.       Или пейзаж за окном, потому что именно из кухни можно было увидеть огни соседних домов.       Или теплый пар, вьющийся над кружкой.       Или то, что Норн неизменно устраивался за другим концом стола со своей чашкой и какой-нибудь книгой. Или без книги. Иногда он, по просьбе Кима, приносил старые бумажные и цифровые фотоальбомы своей семьи и рассказывал какие-нибудь смешные и теплые истории из своего детства. И так, постепенно, Ким узнал многое о родителях друга, и еще больше, о его младшей сестре. Порой попадались фотографии других, более дальних родственников, и Ким с немалым удивлением понял, что род Иильсов, оказывается, весьма разветвленный и обширный, и кроме того, довольно известен на родной планете. Впрочем, Норн с неохотой углублялся в эту тему, видимо, не желая хвалиться родичами.       Иногда они просто разговаривали.       Ким просил рассказать о внутренних устоях жизни на Фиксе, Норн живо интересовался детством друга и как жилось в марсианских колониях в целом. Ким с хохотом вспоминал курьезные случаи времен учебы, а Норн дополнял их со стороны преподавателя, рассказывая, что в это время могло твориться «за кулисами». Оба с улыбкой вспоминали космические байки, героями которых умудрились сами же и стать, и Ким неизменно ворчал, что не об этом он мечтал, записываясь во Флот. Иногда звонил Всеволод, удостовериться, все ли у них в порядке. Иногда — другие ребята из Флота, или коллеги Норна по университету. И всегда это были легкие дружеские беседы без негатива и грустных новостей. Тяжелых тем старались не касаться. Для тяжелых тем были гостиная, кабинет и приемная командования во Флоте, где капитаны получали приказы и назначения.       Кухня же была для приятных бесед.       Иногда они молчали.       Уютно молчали, прихлебывая чай и читая, каждый свое. Или не читая, а просто глядя в окно, на далекие огоньки чужих окон. Иногда Норн, обложившись бумагами, проверял отчеты студентов, а Ким, уткнувшись в планшет, путешествовал по внутренней сети Флота и, тихо посмеиваясь, читал свежие байки от только что вернувшихся из миссий ребят. Порой зачитывал особо курьезные случаи вслух и, уткнувшись носом кто в планшет, а кто в конспект, они хохотали уже вдвоем.       Кухня помнила бессчетное множество таких вечеров.       Мягко светили незаметные, утопленные в потолок софиты, сахарно поблескивал в вазочке цветочный фиксианский мармелад, что так отчаянно полюбил Второй. Горячий, пахнущий пряностями пар стелился над прозрачными кружками, согревая озябшие ладони, горло, сердца. И с каждым таким вечером, с каждой беседой или взаимно уютным молчанием иссушенная пустыня внутри двух покалеченных душ постепенно оживала. Когда-то из них выпили всю жизнь, осушили все внутренние оазисы и ресурсы, оставив после себя лишь голую, покрытую трещинами землю. И казалось, что это — навсегда. Но постепенно, шаг за шагом, пустые оазисы души вновь наполнялись влагой, а цветы пробивались сквозь иссушенную почву и раскрывались навстречу новой жизни.       Небо над их новым, общим миром снова было цельным — небосвод больше не падал на плечи осколками. Ведь каждый из них держал его со своей стороны.       И они могли держаться друг за друга.       А это было главным.